на пути к новогоднему чуду

Холодный ветер забирался под куртку, зимнее солнце слепило глаза, метель беспрестанно кружилась. Щиколотки сводило от набитого в ботинки снега, всё тело мёрзло, требовало тёплого помещения и горячей ванны. Но Наруто понимал, что в ближайшие двадцать четыре часа ему не то, что в согревающую водичку не окунуться, — ему вообще расслабляться сейчас нельзя. Вот она — любимая предновогодняя суета. Нет, он, безусловно, её просто обожает, но такое за его девятнадцать лет случается однозначно впервые. — Саске, прикинь! — орал Узумаки в трубку и скакал по сугробам в сторону дома, чувствуя, как мерзко хлюпают ноги в промокших ботинках и попутно с этим неуклюже загребают ещё больше снега, грязного и липкого. Это, наверное, невезение, но канючить, что ему опять не везёт, когда ему единственный (ладно, второй — первый был, когда он Саске встретил) раз в жизни крупно повезло, — сплошное кощунство. — Я отпросился в последний момент, серьёзно, у меня получилось! Я уже купил билет! На шесть-тридцать вечера, правда, но я успею — пробки быстро проскочим, я надеюсь, ну я, если что, там добегу сам… Алло? Саске? — Наруто? — сонно прохрипел Учиха и, по-кошачьи недовольно поморщившись, взглянул на настольные часы, стоящие рядом, — Твою мать, восемь утра… Тебя ни хрена не слышно из-за ветра там, фонишь сильно… Давай чётко и по делу — что стряслось? — Я купил билет к тебе. В полседьмого вечера выдвигаюсь, — ровным тоном проговорил Узумаки, на секунду затормозив и прикрыв динамик рукой, чтобы слышно было лучше. Наступила тишина. Не совсем, конечно, — Наруто, например, слышал, как шелестят простыни по ту сторону трубки, а Саске — вновь треск декабрьского снега — но молчали оба. Узумаки пытался отгадать последующую реакцию Саске, а Учиха… — В смысле?.. Что, реально, что ли? Не, погоди, ты же говорил, что тебя не отпускают… — …А Учиха, собственно, вот. Не может подобрать корректных слов для выражения своих эмоций, — Чёрт тебя дери, Узумаки-и-и-и… Ты же понимаешь, что я уже семье, всем сказал, что в этом году всё также — я с ними отмечаю. Они мне не дадут в свою хату свалить, понимаешь? Сейчас припрут к кухонной стойке и заставят салаты весь оставшийся день делать… Ну, я уже слышу, как там мама посудой гремит… — Да блин, придумай что-нибудь!.. Не знаю, попроси Итачи тебя отмазать, например… Он-то умный, в отличие от некоторых! — Наруто даже чуть не поскользнулся на внезапно выступившей гололедице — а он думал, что Саске рад будет… — Блин, Саске, серьёзно, я, видишь, как стараюсь, чтобы мы смогли вместе оливье пожрать, шампанского бухнуть и под куранты пососаться? А ты вон… Да я, я… — Ну что? — устало выдохнул Учиха. Что ни весть от этого дурня — всё какой-нибудь да кипишь… — Обижусь я! И не поеду никуда! И будешь ты там сидеть в кругу своей унылой семейки! И сгорят мои девять тысяч на билет! — выпалил Наруто, не особо следя, что вылетает из его рта, и доставая дрожащими красными пальцами ключи из кармана дутой куртки. — Сколько?! — вскрикнул от неожиданности Саске, но тут же убавил громкость. Сейчас главное — не привлечь лишнее внимание уже бодрствующей и шастающей за дверью его комнаты семьи, — Узумаки, да ты в край обалдел? Какие девять тысяч? Откуда у тебя вообще такие деньги? Ты же и так на ползарплаты еле живёшь… — Ну мне, типа, для тебя ничего не жалко, — чуть смущаясь, спокойным голосом произнёс Наруто и стянул мокрую шапку, головой прислоняясь к стене своей квартиры. Тепло разморило. Приходится взять себя в руки, а мысли — в кучу, потому что он, кажется, начал плавиться. Мысли растеклись по всей черепной коробке, и собрать их казалось действием невозможным. Даже если его девиз по жизни: «Всё невозможное — возможно!» — Ладно уж, приезжай. Сейчас что-нибудь придумаю… Не обидишься, если я скажу, что решил со своей девушкой (в кавычках) отметить? — спросил Саске осторожно, почти мягко и облегчённо улыбнулся, когда услышал одобрительное мычание от Узумаки, — Тогда давай, увидимся… И спасибо — я, честно, рад… Но оливье я не люблю! Только крабовый и греческий — зимним сам давиться будешь! Наруто влюблённо улыбнулся, совсем сопливо-романтично чмокнул в динамик на прощание и отключился. Радости от скорой встречи, определённо, — полные штаны, но сейчас немного не до этого. Сейчас бы ещё адекватно и без происшествий эту встречу организовать. Поэтому Наруто стянул с себя мокрые ботинки, не удосужился поставить их сушиться и устремился в глубь квартиры — выполнять план поставленных действий. Ну, понеслась.

***

В дорожную сумку вещи летят практически без остановки. Несколько футболок, две кофты, пара джинсов и спортивных штанов, бельё, презер… Так, нет-нет, стоп… Или всё же да, потому что неизвестно, что там у Учихи на уме — он, может, их и вовсе у себя в квартире не держит. Ладно, спокойно. Время — начало десятого утра. У него до выезда на вокзал ещё восемь часов. Он успеет подумать о том, что брать, что не брать, что купить, что сделать, кому позвонить и так далее. Всё же он успевает, правильно? Так ведь?.. Подарок. Наруто громко и грязно чертыхается вслух, так как вспоминает — да, он до последнего откладывал поход за ним, потому что окончательно смирился с тем, что Новый Год придётся праздновать в родной Москве, с родителями, и неизвестно ещё, когда они с Саске увидятся, а тут мама с утра резко подобрела, сказала, что они с отцом всё обсудили, и отпустила в путь добрый. А точнее: «Скатертью дорога, катись в свой Питер!» Напутствие, конечно, не из самых приятных, но оно как-то и забылось, незаметной тенью скрылось за тем, кто его ждёт в этом злосчастном Санкт-Петербурге. Забылось и то, что у него, собственно, и подарка-то нет для этого того, кто его там ждёт в Санкт-Петербурге, а дарить себя — это уж совсем понт так понт. Что ж, раунд второй. На ноги — не высохшие (ну а с чего бы им высохнуть вообще?) до сих пор ботинки, наушники — в уши, в наушниках — «Новый год к нам мчится», Наруто — в суетливой толпе таких же, как и он, зевак, которые спохватились лишь в последний момент и теперь носились по неисчисляемым магазинам в поисках чего-то сносного.

***

Примерно за семьсот километров, в это же время происходила супер-конспирационная операция. Саске поднялся с кровати, невозмутимо умылся, оценил своё отражение в зеркале на девять с половиной из десяти и хлопнул себя по щекам, что остались даже красные следы. Пора начинать. И пусть только Итачи попробует сорвать его планы — лично голову отгрызёт. — Мам, доброе утро, — Саске замер около дверного косяка на кухне и обвёл взглядом комнату. Ничего нового, картина, повторяющаяся из года в год: мать носится у кухонной стойки, постоянно что-то варит, тушит, загружает и выгружает духовку, Итачи сидит за столом и прилежно нарезает какую-нибудь морковку, а отец сидит на балконе, не обращает ни на кого внимания, выкуривает очередную сигарету и улаживает последние дела на работе по телефону, чтобы его никто не тревожил в новогоднюю ночь, — тут такое дело… — Привет, дорогой, — она подбегает, мимолётно целует сына в висок и вновь погружается в готовку, — Дело, говоришь? Ну, садись, сейчас огурчик порежешь и расскажешь, вот тебе дощечка… — В том-то и проблема, что не могу… — Саске чешет затылок, понимает, что перенял эту глупую привычку у Узумаки, убирает руку, стреляет убийственным взглядом в заинтересовавшемся в разговоре и навострившем уши Итачи и продолжает аккуратно, словно прощупывает почву, информировать, — Видишь ли, я в последний момент договорился со своей девушкой встретить Новый год, поэтому я, наверное, не смогу в этом году с вами отпраздновать. — С девушкой? — мать замирает, поворачивается и такими искренне-изумлёнными глазами смотрит, что Саске даже сначала совестно становится. Но ничего. Он знает, что такое — ложь во благо. И он впервые врёт во благо в том числе и себе. Один раз можно позволить эту маленькую наглость, ведь так? — Ну ладно, наверное… С отцом ещё поговорить надо… Только ты нас познакомь потом! — Обязательно познакомлю, мам, обещаю. Спасибо, — он подходит, для верности обнимает со спины и целует в щёку, и собирается уходить, когда ловит прищуренный хитрый взгляд чёрных глаз брата. Останавливается. Медленно проводит большим пальцем по шее, смотрит максимально угрожающе-уничижительно и наконец скрывается за дверью, чтобы одеться и свалить поскорее, пока отец не освободился, а-то ещё часа два придётся отдуваться перед ним. Итачи огромных трудов стоило не засмеяться в голос. Его брат уже вроде вырос, но такой ребёнок, что хочется затискать и по волосам потрепать. Саске-тэме Получилось. Жду тебя у себя. Адрес знаешь 08:35 Телеграфирует Саске Наруто. Узумаки не читает, но Учиха уверен, что тот просто занят. Впрочем, как известно, так оно и было. Итак, времени — вагон, денег — немного, но, в общем-то, хватает, еды — нет, подарок — отсутствует, новогоднее настроение — присутствует, Саске — готов. Не считая пары пунктов. И необъяснимого предвкушающего шторма на душе. Неважно, думает Учиха, потому что сейчас главное физически подготовиться, с горем пополам украсить пустующую квартиру, а морально — это уже как получится. Неспокойное состояние обычно само утихомиривается при виде солнечного Узумаки. У Наруто хобби такое — наводить штиль на душе у Саске. Саске не против. Пусть. Наруто практикует своё умение, ему — приятно. Удобно складывается. Учиха трясёт головой, отгоняя нежные мысли, бежит к своей однушке, скользит по гололёду и прикусывает язык, чтобы не улыбаться слишком широко. Не думать о скором поцелуе с привкусом кислых мандаринов и дешёвого шампанского всё равно не получается.

***

Наруто едет в забитом троллейбусе, прислоняется к стеклу и сжимает одной рукой ручки крафтового пакета. Отогревается, улыбается. Думает о том, что ему девятнадцать и он влюблён в хмурого парня из Питера. Ещё Наруто пытается вспомнить, чем думал тогда, когда влюблялся, но на этом мемориале как будто стоит какой-то барьер, железная, в несколько слоёв дверь с длинным пин-кодом, разгадать который — ну просто нереально. …На тебе кодовый замок, Какой же пароль? Я-Т-Е-Б-Я-Л-Ю-Б-Л-Ю, наверное… А, нет, реально. Потому что пароль верный. Любит, и этому даже не нужны никакие объяснения. И всё. Вот так просто. Ветренное, иногда пасмурное, немного размытое солнце из Москвы и просто хмурый парень из Питера. Чего прикопались-то? Так бывает. Наруто вновь морщится от того, как же это всё слащаво звучит (Саске наверняка показал бы уже два пальца, направленных в рот). Но ничего поделать с собой не может. Потому что с Саске неважно, как: пусть хоть горько, хоть кисло, хоть солёно, хоть приторно-сахарно. Главное, что с ним — вместе. Тем не менее, витая в своих амурских облаках, Узумаки чуть не пропустил свою остановку, поэтому сейчас судорожно продирался сквозь недовольную толпу, совершенно забыв заплатить за проезд. Но всё это сейчас кажется таким незначительным и даже забавным, потому что… разве не такой должна быть молодость? Безбашенной, суетливой, быстротечной, такой, когда важные решения принимаются спонтанно, когда на подарок ты просишь деньги у лучшего друга (Шикамару, правда, самый лучший — скинул полтора косаря и даже не спросил зачем, на что, кому и для чего), когда ты спешишь навстречу любви, а весь мир не ждёт, как фильмах, и даже, наоборот, пытается тебе помешать. Наруто останавливается посреди снежной тропинки, ждёт, пока его пробирает дрожь от таких непривычных мыслей, и продолжает свой быстрый ход. Прямо сейчас ему кажется, что он совершает подвиг и Афродита должна сказать ему спасибо за то, что он не даёт этому угрюмому миру загнуться без любви. Снова Узумаки млеет от жара отопляемой квартиры, смотрит на часы и видит полдень. Его немного мутит от осознания, что он реально шатался по магазинам почти три часа и купил всего… всего лишь банальное это. Но это отходит на второй план, когда глаза предательски слипаются, а протяжный зевок выходит из недр организма, которому в последние дни сна явно не хватало. В конце-то концов может же он позволить себе вздремнуть пару часиков, правильно? …Будильник раздражающей трелью гудит где-то над ухом. Наруто зевает, потягивается, берёт телефон в руки и коротко кидает взгляд на окно. И так и застывает изваянием. Рот открывается, не в силах сомкнуться, в голубых глазах плещется вселенская досада, руки начинают мелко-мелко подрагивать. За окном сумерки, за окном уже почти темень. Он с догорающим угольком надежды в сердце переводит взор на экран телефона и выдыхает. Ещё не всё потеряно, пять-тридцать, он успевает… Что ещё в телефоне интересного? Ну, например, то, что звонит Саске, а не будильник. — Да, радость моя? — отвечает максимально бодро Узумаки, предварительно прокашлявшись, чтобы голос звучал как можно более убедительнее, и параллельно с этим берёт сумку и бежит в коридор, сметая по дороге все углы своими мизинцами на ногах. Усиленно старается не замычать болезненно, но какое-то шипение всё-таки доносится. — Ага, радость, ты мне лучше скажи: ты же уже выехал, да, я надеюсь? — и его голос звучит как никогда устрашающе. Наруто испуганно облизывает губы, пока держит телефон плечом и натягивает свои ботинки, не завязывая шнурки на них. Словно они сейчас в двух метрах друг от друга, а не в семистах километрах, ей-богу, — Только честно. Ты же мне никогда не врёшь, так ведь? — Да здесь просто такое дело… — неловко начинает оправдываться Узумаки, виновато кусает губы надевает шапку с курткой, перекладывая телефон то в одну, то в другую руку. — Какое такое дело я сейчас выяснять не буду только потому, что не предоставляется такой возможности. Поторопись и не смей опоздать на поезд, слышишь? Не прощу, блин, тебе, такому дурню, — последние слова прозвучали так взволнованно и расстроенно, что у Наруто сжалось сердце. Ну вот, постоянно так: он хочет как лучше, а получается как всегда. Но всё ещё впереди. Узумаки приободряется, смотрит в зеркало напоследок, поправляет съехавшую набок шапку с забавным помпоном и вылетает в подъезд, прошептав своему отражению: «Я не подведу!» И он правда не подведёт. Потому что просто не может сорвать чудесный и волшебный праздник ни себе, ни тем более Учихе. Всё случится. Он лично этому поспособствует.

***

Саске пытается выстроить чёткий план действий у себя в голове, но, когда следишь за постоянно спешащими людьми, которые очень напоминают муравьёв, а магазины — это маленькие муравейники, разбросанные по всему городу, самому уже тоже не получается адекватно собраться, взять себя в руки и спокойно расставить приоритеты и составить понятную картину ситуации. Толпа подхватывает его, негласно несёт за собой по магазинам и остаётся только плыть по течению этого предпраздничного состояния, когда из-под контроля выходит система всего мира. Он всё делает хаотично, в разброс, не следует пунктам в заметках, а покупает то, о чём первым делом вспомнит. Сначала это — подарок для Узумаки, над которым он раздумывал добрые полтора часа (рекордное время для него, между прочим), затем — все нужные продукты для салатов, не для салатов, мандарины, шоколадки, одна бутылка красного полусладкого вина, три бутыли шампанского, — а что, если не выпьют, останется на утро ещё — а потом Саске вспомнил… И слава Богу, что вспомнил… Потому что квартира у него не то, что не подготовленная, — там полки наверняка слоем пыли покрылись. Ну, а какой Новый Год без ёлки, да? Так вот… Саске выдыхает, замирает на выходе из магазина, рассматривает свои руки, в каждой из которой — пакета по три, не меньше. Считает мысленно до десяти, проклинает этот чёртов праздник и всех его приверженцев и садится на ближайшую маленькую лавочку, занимая сам — одну её четверть, а пакеты — остальные три. Закуривает, потому что по-другому перетерпеть эту сумасшедшую ахинею не представляется возможным. Потому что, если он сейчас не скурит сигареты две, — Наруто попросту не дождётся. Так, спокойно, сейчас он отнесёт купленные вещи домой, переоденет взмокшую водолазку на что-нибудь попроще, вернётся на торговый ряд и купит какую-нибудь, самую дешёвую ёлочку… Аккуратно прощупывает свои нервы Саске. Отлично, одна нервная клетка уже восстановилась — значит, жить можно, за ней и остальные подтянутся. Он даже позволит себе выпить какой-нибудь до тошноты сладкий кофе. Допустим даже, раф с виноградом и ежевикой. Или ещё чего-нибудь послаще. Сахар же повышает уровень счастья в организме, не так ли? «Если и так, то Наруто — самый лакомый кусочек сахара-рафинад на Земле…» — проскакивает в воспалённом от сногсшибательной любви мозгу просто ужасная мысль. И Саске подскакивает, чересчур активно мотает головой в разные стороны, берётся за ручки пакетов и чуть ли не бежит в сторону дома. Боже, ну какой стыд!.. Учиха управляется со всем к шести-тридцати и к семи во второй раз приходит домой. Узумаки полчаса назад отписался, что сел и уже поехал, отослал озорное селфи с высунутым языком и смазанной картинкой, и Саске в который раз за день глупо улыбается. Господи, как же угораздило полюбить такого идиота, вот крылья бы оторвать Амуру, серьёзно… Впрочем, о том «почему да как» можно и нужно подумать в следующий раз, а сейчас Саске смотрит на наручные часы и прикидывает, что Наруто приезжает через три часа, плюс час на дорогу. И расслабляется. Убраться в доме, поставить ёлку и приготовить пару салатов и себя за четыре часа — как два пальца об асфальт. Тем более для него — он же Учиха Саске. А когда это влюблённый Учиха Саске, так это вообще — дрожать, бояться.

***

Наруто залетает в поезд на последних минутах. Даже не пытается отдышаться, летит между рядами и, найдя своё место, плюхается на него рядом с какой-то недовольной бабкой, разгадывающей скандворды. Она смерила его таким презренным взглядом, что стало ужас как не по себе, но Узумаки, вопреки пробежавшим по позвоночнику мурашкам, обаятельно ей улыбнулся. А потом выдохнул. По нескольким причинам: бабка отвернулась к окну, кожаное сидение приятно обволакивает изгибы тела, он успел. Всё, можно выдохнуть три раза и даже больше, так как самая страшная часть этого сумасбродного дня прошла. Осталась самая долгая и самая приятная. Трёхчасовая с небольшим поездка прошла размеренно, бабка, как только они тронулись, так сразу и уснула, фирменная тряска поезда разморила, сбросила напряжение тела, распустила комок натянутых нервов в сердце, и тот расползся по венам одурманивающим теплом. А любимая музыка в наушниках и вообще полностью отрезала от мира сего. Узумаки и забыть уж успел, когда в последний раз чувствовал себя так радостно, так распрекрасно, так счастливо.В последнее время он погружался в свои грязные, угрюмые, унылые мысли, а сейчас они были настолько светлы, что Наруто казалось: подойдёшь ближе хоть на шаг — и ослепнешь, просто долбанёт током, потому что там энергии на два дня и ещё в два раза больше ночей. Да, с недавнего времени, недосып — его верный спутник по жизни, но, когда через какие-то жалкие пару часов встреча с Саске, — он просто невообразимым образом крадёт энергию у солнца, спрятавшегося за облаками. Конечно, оно спряталось, потому что не пристало двум солнцам существовать в один временной промежуток. Наруто уже представляет, как стиснет этого худющего идиота в своих медвежьих объятиях, как посетует на то, что тот снова недоедает, как зацелует бледное, но заалевшее при встрече лицо судорожными короткими поцелуями, как будет смеяться звонко и от души, до слёз, потому что будет реально счастлив. Потому что полгода разлуки — слишком много. Шесть грёбанных месяцев, когда он сжимал простынь по ночам, рычал, злился, волновался, переживал, по несколько часов пытался дозвониться до Саске, который, как оказалось позже, в тот момент просто отсыпался после тяжёлого дня. За эти ужасно-отвратительные полгода он чувствовал слишком много того, что не хотел чувствовать. А хотел он — Саске. Так, что до ломки в костях, до искусанных в мясо губ, до зуда на руках. Прикосновений не хватало, что прямо рыдать бы в голос. Наруто — тактильный маньяк, если дело касается Учихи Саске. Да он его связать готов, привязать и лапать во всех желанных местах. И Узумаки даже на сто пятьдесят процентов уверен, что Саске против не будет, а только за. Но всё же Наруто решается оставить эту идею до лучших времён. Он пока не определился, каким с Саске надо быть: нежным или грубым, заботливым или капризным, тихим или громким, мягким или жёстким, или и вовсе разносторонним. Хотя, одно Наруто знает точно — с Учихой ему надо быть просто собой. У Узумаки внезапно перехватывает дыхание, когда он слышит песню, заигравшую в наушниках, и попутно пытается вспомнить, в какой момент он успел поместить её в свой плейлист. Без тебя жизни нет — я не могу найти. Сколько не жмись к стене, сквозь неё не пройти. Ни одного пути грешной души в зиме — Без тебя смысла нет; без тебя жизни нет. И Наруто понимает — ему хочется посвятить эти строчки Саске. Потому что, чёрт, они настолько подчистую раскрывают все его яркие чувства, что об этом бы на улицах зимнего Питера кричать. И Наруто правда хочется так сделать: встать перед окном Учихи, подготовить голосовые связки и крикнуть со всего размаху: «Саске, я тебя пиздец люблю!» И пусть весь мир смотрит. Любуется. Ему вообще не до этого, его эта песня окрыляет, его существование Саске в его жизни уносит просто в заоблачные дали. Потому что так, видимо, в мире заведено. Они либо вместе, либо никак. И Узумаки, не удержавшись, всё-таки отсылает Учихе ещё одно селфи, надув губы бантиком, и подписью оставил эти четыре строчки. Пусть сейчас интернет вообще нулевой, пусть ловит E’шка, пусть неизвестно, когда это сообщение дойдёт. Наруто просто важно знать, что Саске о его чувствах узнает. Сначала так, а потом ещё и вживую вдобавок, потому что Узумаки не уверен, что сможет остановиться говорить при встрече. У него на душе сейчас такой приятный и вкусный клубничный коктейль, что даже на языке вяжет. В свете фонаря блестит асфальт. Я люблю тебя — ты просто знай! Сдаётся мне теперь это надолго. Гори! Гори, не догорай!.. Динамики поезда достаточно громко объявляют о следующей станции. Наруто удачно-вовремя вытаскивает наушник из одного уха, прислушивается, осознаёт, что его, и спешит натянуть не высохшую до сих пор шапку с курткой. Встаёт, достаёт свою дорожную сумку с верхней полки под недовольное бормотание бабки и с ней же вежливо прощается. Идёт к выходу, встаёт перед дверьми и ждёт. Ну, вот и всё. Заключительное испытание, последний уровень, завершающий раунд. Финальный босс на пути к его личному новогоднему чуду.

***

Саске носится по дому как угорелый. Практически трудолюбивая пчёлка, он ищет белую скатерть по всему дому, бегает проверять ёлку каждые пять минут, чтобы та не свалилась, потому что конструкция всё ещё не внушает доверия, почти мониторит экран телефона взглядом, в надежде на новое сообщение от Узумаки и мажет белый хлеб маслом и красной икрой сверху. На еловых веточках лишь облезлая мишура и какие-то три волосинки дождиков, ни о какой гирлянде над потолком и речи не идёт, а «Ирония судьбы, или с лёгким паром!» по телевизору транслируется с помехами. Саске думает, что всё это как-то просто и безвкусно, зато знает, что Наруто сделает здесь всё необычно и за накрытым столом всё очень даже вкусно. Там и три миски салатов, и бутерброды, и тарталетки, и мандарины, и даже канапе «для бедных», как назвал его по-авторски Учиха. Главным блюдом в центре стола является оливье в самой большой тарелке. Саске очень хорошо помнит, с каким аппетитом уплетал Наруто этот салат при их последней встрече. И каждый раз, как вспоминает, то в сердце так бешено теплеет. Он вообще очень часто стал окунаться в моменты из прошлого с участием Узумаки. Саске просматривает все их совместные фото в галерее, подолгу любуется широкой улыбкой на загорелом лице, сам не сдерживает такую же, когда следующей идёт фотография, где Наруто его в щёку звонко — он слышит — целует. А дальше видео. Учиха помнит, как собственноручно снимал катающегося на детском аттракционе Узумаки, как снимал Наруто, решившего нарисовать себе по три лисьих уса на каждой ещё, ну, потому что «это же сейчас модно!» Саске впитывает взглядом каждое изображение, каждый пиксель, на котором запечатлён он. Ему Наруто мало. Мало настолько, что хочется под одеяло пуховое запихнуть, самому туда залезть и вытворять всё, что их, слитые воедино души возжелают. Наруто так близко морально, но так физически далеко. Саске знает, что Наруто — его родственная душа. Потому что только родственные души ощущают друг друга на таком уровне и за тысячу километров. У них сердца образовали крепкую красную нить, которая тянулась от этой маленькой квартирки из Питера до точно такой же, почти аналогичной из Москвы. И сейчас, по мере того как Наруто приближался к нему, нить сворачивалась в громадный клубок. И это — сосуд, хранилище под семью замками, уютная кладовка для их нежных чувств. У Саске кололо губы, пальцы на ногах и кожа на позвоночнике становилась гусиной. Он прекрасно знал, что это нехватка. Он почти наркоман, у него ломка, ему кажется, что, если Наруто сию минуту не окажется здесь, — пиши пропало. Это всё, сердечный приступ, инфаркт, реанимация, а в больнице пропишут диагноз — у вас острая потребность в Узумаки Наруто. Да, а Учиха будто бы и не знал, вы, доктор, ему лучше лекарства в срочном порядке пропишите, иначе он точно так свихнётся прямо в новогоднюю ночь. Но Саске, в общем-то, готов потерпеть. Ещё немного, ещё чуть-чуть, Наруто же и так из кожи вон лезет для него, бежит, спотыкаясь, наверняка. И от этих мыслей становится до ненормального жарко в тёплом вязаном свитере. Саске, если честно, готов Узумаки ждать столько, сколько потребуется, если тот даст клятвенное обещание прибыть-таки. Потому что Саске лучше всех знает, как Наруто умеет сдерживать свои обещания. Костьми ляжет, но выполнит. И Саске думает, что пусть он лучше костьми ляжет в его тёплую кровать с пуховым одеялом, мягкой подушкой и им самим.

***

Наруто сошёл на перрон, глубоко вдохнул свежий зимний питерский воздух, улыбнулся, обнажая все свои белоснежные, словно корочка на декабрьском снеге, зубки и почувствовал, как щёки начинает приятно покалывать от дикого мороза. От прямых потоков ветра лазурные глаза заслезились, и ресницы тут же начали слипаться от резкой перемены температур. Ему хорошо. Становится ещё лучше, когда приходит осознание, что уже вот — уже гораздо ближе, они уже в одном городе, Саске его ждёт в своей маленькой квартире и наверняка тоже думает о нём. Наруто тянет к Учихе словно машинным тросом. Наруто пробирает сладостное волнение по всему телу, мандраж выедает все органы внутри, оставляя только сердце, скачущее галопом, спешащее на встречу к судьбе, желающее до хруста костей стиснуть худое тело любимого человека. Любимый человек прокатывается по языку плавной волной, скручивает узел внизу живота, словно кто-то свернул его органы подобно надувным шарикам. Господи, всё, он сошёл с ума — окончательно и бесповоротно. А потом Узумаки смотрит на время, видит десять-тридцать и прикидывает — ну, часа на то, чтобы доехать, скорее всего, хватит. Следом он отписывается Саске, что удачно прибыл, вызывает такси и, счастливый, идёт к выходу с вокзала, где обычно останавливаются все таксисты. Так не было уже давно — отлично, так, как ему нравится, и по плану. Планы с крахом рушатся ровно в ту секунду, как они встревают в длиннющую пробку вместе с непутёвым таксистом. Наруто открывает «Яндекс.Карты» с зажмуренными глазами и начинает беспокоиться втрое сильнее, когда видит загруженность в девять баллов на Петроградском шоссе. Он сгрызает потрескавшиеся губы в кровь, мониторит взглядом часы, стрелки которых почти добежали до двадцати минут двенадцатого, и вытягивает шею, мрачно окидывая взглядом продолжительную вереницу из ярких разномастных машин. По идее, Узумаки должен был приехать к Саске уже через десять минут, а по факту — уже неизвестно, выберутся ли они вообще из этой пробки через десять минут. Наруто слышит, как ужасно недоходчивый таксист-армянин слушает новогодние хиты по радио и отбивает пальцем по рулю им в такт. И злится. Ну неужели нельзя было объехать? Узумаки в голову лезут всякие нехорошие мысли, такие как, например: таксист-скупердяй решил испортить праздник другим, раз работа испортила праздник ему. Что ж, резонно. Но Наруто всё равно хочется хорошенько втащить ему, выбросить из машины за шкирку, прямо как в «GTA», и самому разогнаться на максимальной скорости, лавируя все стоящие столбом автомобили. Однако желания остаются желаниями, мечты остаются мечтами, Наруто остаётся Наруто. Он по жизни сердобольный или, правильнее будет сказать, эмпат, ему самому таксиста жаль становится, поэтому он берёт телефон и пишет Саске досадное и больно колющее жалом в сердце сообщение, сдерживая непрошенные злые слёзы обиды. Наруто-добэ бля, извини, правда, мы здесь совсем в пробке застыли, я не знаю, чё делать 23:26 Саске-тэме Уже сдался?) 23:26 Провокационное сообщение, берущее на слабо, потому что Саске — тварь наблюдательная — прекрасно знает, что Узумаки, ну, просто терпеть не может, когда так делают. И делает. Знает — Наруто не устоит, перестанет пускать сопли, отчаиваться и… и что там ещё делают во время затухания огня силы духа? Через пять минут они едва ли продвигаются на пятьсот метров, но и это уже значимая цифра. Наруто прикидывает — теперь до Саске на машине минут восемь, а пешком — двадцать пять. Значит бегом — ровно двадцать. Он высматривает, насколько далеко их полоса от тротуара, понимает, что они всего-то через полосу от обочины. Чувствует, как какое-то до странного приятное волнение пережимает грудину. От этого приходится закусить губу и стиснуть кулаки. Его молодость его же и убивает (в хорошем смысле этого слова, если вы можете себе это представить). Ему кажется, что прежде такое делали только герои в фильмах-мелодрамах. Ему не верится, что он собирается совершить этот безумный поступок-подвиг-сумасшествие. Он усмехается от мысли с весьма ироничным содержанием: «Господи, вот будет, что внукам рассказать». — Извините, я, наверное, побегу, — неловко, но уверенно бросает Узумаки и протягивает последнюю купюру из кошелька в тысячу рублей, — Сдачи не надо. Хорошего праздника! И выпрыгивает из машины, оглушительно громко хлопая дверцей, не рассчитав силы. — Ц, малой, — усмехается таксист, суёт бумажку в бардачок и прибавляет громкость у какой-то попсовой песни по радио, — Наверняка к девушке спешит. Хороший пацан ей достался… А Наруто пробирается сквозь ряд автомобилей, водители которых недоумённо пялятся на него. Узумаки почти кожей ощущает все эти взгляды, впившиеся в него будто клыками. И у него такая гордость за себя, что улыбка, в который раз за сегодняшний день, уверенно карабкается к нему на лицо. Наруто наконец достигает тротуара, запрыгивает на него, чуть не поскользнувшись на гололёде, и сворачивает во дворы. В них темно, в них шуруют уже нетрезвые великовозрастные дядьки, в них зловеще мерцают фонари, но через них короче, поэтому выбора, в общем-то, и не остаётся. Узумаки бежит, у него лёгкие горят от морозного воздуха, а сердце — от чувств сердечных. У него трезвонит мобильник без остановки, но до него сейчас настолько нет дела, что закопать бы в снег, чтобы на уши не давил. Наруто скачет по сугробам и набирает снег в ботинки. Всё ровно также, как и в начале дня. От этого смешно, но и досадно — зимним кроссовкам такое испытание на выносливость явно на пользу не пойдёт. И Узумаки тоже. В ботинках по-прежнему безостановочно хлюпает — вполне возможно завтра слечь с температурой под тридцать девять, зелёными соплями и сухим кашлем. Но Наруто всё ещё готов поступиться своим здоровьем, если так он доберётся до Учихи и загребёт того в крепкие объятия также, как сейчас — снег в меховые кроссовки. А от фантазий о том, как Саске будет заботиться о нём, лечить его и порхать вокруг него с вечно намоченной тряпкой, готовый сменить уже иссохшую на лбу, так и вообще сердце забралось выше уровня моря и теперь в чёрных зрачках, если приглядеться, можно было рассмотреть маленькие розовые сердечки. Создавалось ощущение, что над Узумаки прямо в этот момент летал Купидон и пускал свои коварные стрелы ему в душу. А на горизонте замаячила знакомая крыша. Двести метров. Какие-то жалкие двести метров — и счастье у него в руках. Он словно забрался на небо и теперь активно пытался выловить маленькую юркую звезду, а та всё выскальзывала и выскальзывала. Наруто понимает: у него шершавые из-за мороза руки, расфокусированный от усталости взгляд и затуманенный любовью разум, у него из-под рук ускользнуть сейчас проще простого. Однако Узумаки тоже не лыком шит. У него тут финал, перед глазами красная лента на финише, на кону целая игра. Последний уровень, проиграет — проиграет и всю игру (читать как: «жизнь»). Если сейчас сойдёт с дистанции, то это тотальный «game over» и казнь через повешение. У него сейчас борьба за то, что по праву принадлежит ему, за будущее и за оливье с шампанским. Он сыграл ва-банк, вот теперь и отдувается. На часах двадцать три-сорок пять и Наруто выходит победителем.

***

Волноваться Саске начинает ровно в двадцать три-пятьдесят пять. От Узумаки — ни привета, ни ответа. Сколько бы Учиха ни звонил, ни писал, ни обновлял соцсети в надежде увидеть хоть какую-то весточку от Наруто, всё было тщетно. Наруто теряется, возможно, заплутал в дорожных лабиринтах, ведущих его прямиком к счастью. Но гадать было бесполезно, причём всегда и в любой ситуации. Поэтому Саске нервно кусал губы, позорно грыз ногти и сжевал уже четыре мандаринки. Трещинки на нижней губе уже откровенно жгло, но это было ничто по сравнению с тем, как горело на душе. Синим холодным огнём. Саске кажется, что он хорошенько отдубасит Наруто, как только тот заявится в его квартиру. Однако ж, когда раздаётся трель дверного звонка, это желание стирается самым качественным ластиком. Ну, или же на время перекрывается дешёвой замазкой. Учиха не спрашивает, кто там, жмёт на «ключик» сразу же и чуть отходит от двери. У него сердце ходуном, пальцы непроизвольно заламываются, а на тыльной стороне ладоней снова отчего-то зудит. Надо бы кремом опять помазать. Деревянная дверь скрипит и медленно отворяется. В отогретую квартиру буквально заваливается уставший Наруто, и вид у него настолько болезненный, что у Учихи щемит сердце. Но Узумаки поднимает свои глаза, и Саске чётко видит — загораются. Наруто срывается с места, забыв по слабость, спотыкается о чужую обувь у прохода и падает в желанные объятия. Такие долгожданные, радующие души и любимые. Наруто виснет на Саске, чувствует, как слезится под веками и лыбится подрагивающими губами. Ему тут же становится горячо. В мыслях пусто, только материться от счастья хочется. Наруто думает, что хочет сохранить этот животрепещущий момент на всю дальнейшую жизнь. Самое комфортное в мире молчание замирает в воздухе изваянием, бережно передаёт своё успокоение воздушно-капельным путём и просто существует. Узумаки через несколько слоёв одежды — свою зимнюю куртку, кофту и свитер Учихи — ощущает скоростное биение самого обожаемого им сердца. Это же передаётся и Наруто, и хочется прижаться прямо вплотную, чтобы ни миллиметра между ними не пролегало, хочется оберегать сердца друг друга вечность и ещё чуть дольше. Вознесение на седьмое небо от счастья — собственной персоной. — Ты… — Саске хочется начать говорить, но дыхание спирает так, что воздуха просто начинает не хватать, и Саске готов задохнуться просто от близости с Узумаки. Но Новый Год не ждёт, а «Ирония судьбы…» по телевизору уже закончилась, и картинка президента светилась на экране. Получилось связать какой-то бессмысленный поток слов, который Наруто каким-то чудом (новогодним, вероятно) прекрасно разбирает, — Нам надо… Там уже… Раздевайся. Наруто стягивает шапку, снимает куртку, развязывает шнурки на вымокших ботинках, и от Саске не укрывается, что снега с Узумаки сыпется гораздо больше, чем с адекватного человека, вышедшего на улицу, поэтому и количество вопросов удваивается. — Ты в какой сугроб грохнулся, что с тебя снег сыпется, как песок со стариков? — нахмурился Саске, мысленно плюнув на лужи от растаявшего снега. Всё потом, сейчас только Наруто. — Да там скорее сугроб на меня… — хохотнул нервно Узумаки и тут же замолкнул под пронзительным и непонимающим взглядом Учихи, выгнувшим бровь, — Ну что там… шёл, шёл, уже до подъезда твоего дошёл, а тут — хоп! — и сверху прилетело. Прям к земле пришпилило. Я, по-моему, даже отключился минуты на три, уже с жизнью распрощался… Но всё, как видишь, обошлось, и я стою здесь — жив, здоров. Но снега у меня за шиворотом, конечно… — Господи, ты в своём репертуаре, — недовольно фыркнул Саске. Он, наверное, никогда никому вживую не признался бы, как сильно скучал по этому бесконечному эмоциональному потоку слов. Саске подошёл ближе к Наруто, склонил голову, чувственно чмокнул в лоб и потянул за собой в зал, взъерошив светлые волосы. Узумаки заулыбался ярче и прильнул всем телом к тонкой руке, — Пошли, сейчас всё пропустим. С вещами потом разберёмся. Старый протёртый диван недовольно прогнулся под двумя телами (также, как они иногда друг под другом, периодически меняясь ролями) и закряхтел пружинами. Наруто быстро закинул в себя несколько ложек оливье, вполуха слушая президентскую речь. Саске держал в руках продолговатый бокал с шампанским, пялился на дорвавшегося до любимого блюда и с набитым ртом расхваливающего его творение Узумаки и светился не хуже гирлянды, которая, к сожалению, отсутствовала с ними сейчас. И тут уже куранты. Оба сидят с закрытыми глазами, кто-то улыбается, кто-то коротко мажет кончиком языка по нижней губе, держат в руках бокалы, загадывают желание на будущий год. Они благополучно забыли о всемирной традиции поджигать бумажки с желанием и бросать их в шампанское, но сейчас это максимально неважное замечание. По этому поводу они локти кусать будут завтра утром, лёжа в постели, раздетые до трусов. А пока в головах у обоих вертится то, что все последующие года они будут встречать также — вместе. Потому что желание «остаться с ним навсегда» исполнится и даже не из-за новогодних чудес. Последний, двенадцатый курант. Распахивают глаза, Саске тянется чокаться. — Погоди, погоди, на брудершафт пьём! — спешит предупредить его Наруто. И они сцепляются локтями, выпивают залпом всё, что-то по дороге расплескав. А потом хохочут громко и звонко. Замолкают вдруг, замирают и смотрят друг на друга в упор, Наруто — с лёгкими бесятами в зрачках, с плещущимися волнами в синеве океанов глаз, с нежностью безмерной, Саске — с теплотой согревающей, с отражением трепетной любви в черноте глаз, с диким страстным желанием. И тогда все ручники спускаются, они стремительно сближаются, валятся на диван и сталкиваются носами в бешеном порыве. Наруто прижимается губами к чужим первым и чуть ли не стонет от удовольствия. А Саске мычит в поцелуй, обвивает шею своими ладонями, чешет блондинистый загривок, прекрасно помня, как млеет Узумаки от этого, перекрещивает их ноги. Они целуются умопомрачительно, до радостных слёз удовольствия в глазах и мурашек по всему телу. Сердце бьёт рекорды по скорости в этот момент. Наруто толкается языком, смело и неосторожно, проходится кончиком по нёбу, слизывает кисловатый привкус мандаринов с пухлых губ и чувствует ещё что-то такое, что есть только у Саске, сводящее с ума. Учиха ловит рецепторами послевкусие от майонеза и даже не морщится, а чуть улыбается и невзначай прикусывает потрескавшуюся губу Наруто. К ощущениям прибавляется и вкус шампанского, выпитого обоими, и от этого вообще крышесносно становится. Они — с ума сошедшие давно. Наруто — мокрый, грязный, продрогший, весь словно кот, с улицы подобранный, но пылко любящий, что ему всё прощается. Саске — с измотанными нервами, с мешками под глазами от последних загруженных дней и бессонных ночей, с прокуренными в хлам лёгкими, но готовый на край света пешком пойти, если с Узумаки. Ему всё равно, что, вот честно, только бы с Узумаки. С Узумаки любая беда — победа, а море — по колено. Звуки телевизора играют как-то будто неслышно и на фоне. В промокшей до ниток спортивной сумке лежит, скучает влажный пакет с тёплым вязаным шарфом и поломанной плиткой шоколада с цельным фундуком. В спальне в деревянной тумбочке покоится бархатная коробочка с перстнем внутри с выгравированными двумя пересекающимися сердцами на обратной стороне. У них подарки до ужаса банальные, и они потом долго смеяться будут, примеряя презенты. А потом ровно столько же целоваться. Могут ведь себе позволить. Экран телефона Саске тихо завибрировал, оповещая об уведомлении. Фото от контакта «Наруто-добэ» с подписью: Без тебя жизни нет — я не могу найти. Сколько не жмись к стене, сквозь неё не пройти. Ни одного пути грешной души в зиме — Без тебя смысла нет; без тебя жизни нет.