DoubleDad

      Игорь уходит спустя некоторое время, сославшись на невыполненную домашку. Взрослые его отпускают с напутствием быть осторожным по пути домой, не отрывая друг от друга глаз и глядя слишком чувственно и абсолютно не по-дружески. Гром-младший едва слышно усмехается, замечая это, и прикрывает за собой дверь, оставляя своих родителей наедине друг с другом. А домашка действительно сама себя не сделает, но перед ней, решает Игорь, окрылённый пробуждением отца, стоит заглянуть к Игнату.       В палате же, едва за мальчиком закрывается дверь, Федя, присевший на кровать некоторое время назад, бережно касается руки Кости. Его прикосновение осторожное, знакомо горячее и болезненно ласковое. Проследив кончиками пальцев выпирающую вену на запястье, где мерно бился пульс, Федя судорожно выдыхает, прижимая ладонь Грома к губам. Его усы слегка щекочут кожу, но Косте не хочется смеяться. Он видит, как за эти недели Федя осунулся, и чувствует вину. А вместе с ней — любовь.       Всепоглощающая, но мирящая и поддерживающая, она наполняет всё Костино естество осознанием того, как, чёрт возьми, сильно он любит Федю Прокопенко.       — Иди ко мне, — одними губами зовёт Гром, оттягивая свою руку на себя. Федя охотливо сдвигается. Запах его тела окутывает Костю, с жадным вздохом прижавшегося носом к чужой щеке. Руки Прокопенко забираются под больничную рубашку, легко оглаживают впалый живот без какого-либо сексуального подтекста, лишь в намерении прижаться кожей к коже. — Федя, — шепчет Костя, находя приоткрытые влажные губы. Он не целовал его, кажется, целую вечность.       Федя сипит, прижимаясь ещё плотнее, ближе, тело к телу. Он обнимает Грома за поясницу, встречая его язык своим. Костя кладёт одну руку на встрепанный затылок, вплетая слабые пальцы. Их общая слюна — с привкусом сигаретного дыма и растворимого кофе. Федя отрывается от Кости и касается губами шрама под глазом, а после него осыпает невесомыми, но спешными поцелуями всё лицо. Гром прикрывает глаза с усталой улыбкой, позволяя ему это.       — Когда увидел тебя, я подумал… — бормочет Прокопенко между шумными поцелуями, — подумал, что ты умер. Ты был таким белым, дышал рвано и слишком медленно, а Игореша плакал настолько горько и отчаянно… Моё сердце едва не разорвалось. Если бы ты умер, я не простил бы себе этого, Костя, — Федя останавливается и заглядывает в синеву глаз. Любимых. Живых.       — Я здесь, — Костя, наполненный непривычной, сладостной нежностью, ласкает теплую щеку. — Но ты должен понимать, что если в этот раз мне повезло, то в следующий…       — Не хочу даже слушать! — рычит Прокопенко, вздергивая Грома за грудки. — Если ты посмеешь умереть не в глубокой старости вместе со мной в доме, полном внуков, я тебя даже в Аду достану, слышишь? — Костя приподнимает бровь на данный спич, а затем, видя забавное выражение лица Феди, начинает смеяться.       — Ох, Прокопеныч, — на глазах появляются слезы, и Гром опускается на кровать, окидывая возмущённо пыхтящего друга, товарища и любимого человека с ироничной улыбкой. — Я и не представлял для себя такой судьбы. Для тебя — да. Будешь такой, знаешь… — он взмахивает рукой, усмехаясь. — Добрый старый дедуля, знающий много интересных историй. Круглый и седой. А я же…       — Не надо, Костя, — слабо просит Федя, закрыв лицо ладонями и согнувшись. — Мне невыносимо думать об этом. Я слишком люблю тебя, чтобы допустить даже мысль о том, что ты покинешь меня, — хрипит он.       — Я тоже люблю тебя, — ласково говорит Гром, осторожно касаясь плеча, скрытого халатом. — Поэтому хочу, чтобы, когда это всё же произойдет, ты отпустил меня и был счастлив. И стал опорой для нашего… для Игоря. Пообещай мне.       — А ты поклянись, что не умрёшь у меня на руках! — вскидывается Прокопенко раздражённо, встречая полный горечи и светлой любви взгляд.       — Клянусь.