DoubleDad

      Юра стреляет. Костя дёргается, и пуля попадает ему в плечо, с адской болью прошивая насквозь. Смирнов издаёт испуганный, растерянный смешок, бросая панический взгляд на замершего в ужасе Игоря. Пистолет падает на землю, второй так и остаётся в кобуре.       Оседая на брошенные, испачканные в крови деньги, Гром-старший наблюдает за тем, как Юра, словно придя в себя, отшатывается от горы наличных и что-то шепчет едва слышно. Но ему до него уже нет дела: к Косте подлетает пришедший в себя Игорь.       — Папа! — даёт волю своим слезам мальчик, прижавшись к горячему телу отца, тяжело, сипло дышащего. Он начинает взволнованно шарить по его телу. — Папа, как тебе помочь? Скажи мне, папа, скажи! — Игорь срывается, и Костя морщится, недовольный устроенной пацаном истерикой.       Он хочет его успокоить, но чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Язык во рту не двигается, перед глазами всё плывёт ещё сильнее, чем после наркотика. Перед тем, как его накрывает промозглая тьма, пахнущая сладостью и кровью, Костя Гром слышит голос Феди Прокопенко. И улыбается.       В долгом промежутке между пробуждением он иногда слышит чьи-то голоса, но задерживает (пытается) внимание только на голосах сына и Феди, неизменно заботливого и участливого. К нему прикасаются чужие руки: холодные, неприветливые и просто неприятные. Но чаще всего — цепкие и горячие, ласково, задумчиво гладящие.       Во время одного из таких длительных прикосновений он выныривает из своего сна.       Больничные палаты похожи друг на друга точно близнецы. Только в этой — одуряющий запах цветов, букетом примотившихся на тумбе, теплый солнечный свет, уютная, не гнетущая тишина. И Игорь.       Мальчик вскидывается, когда Костя слегка пожимает его руку, спрятанную в его собственной. Глаза пацана на мокром месте, красные и припухшие. Костя никогда не любил видеть сына плачущим, ибо ощущал чувство беспомощности, неловкости, сковывающих его перед опасностью в виде детских слез.       — Эй, чемпион, — мягко хрипит Костя, криво улыбаясь.       — Папа… — неверяще шепчет Игорь, распахивая глаза. — Папа! — кричит он следом, кидаясь на Костю с объятиями. Тот совсем не против, хотя неприятно морщится, чувствуя тупую боль в плече, мгновенно прострелившую, стоило слегка наклониться. Но объятия сына того стоят.       — Ну, ну. Что разводишь сырость? — нежно бормочет Гром-старший, не уверенный в силе своего голоса. — Наплакался небось за столько-то времени, — он хмурится и добавляет: — А сколько прошло?       — Две недели твоего отпуска точно прошли, — дребезжаще звучит со стороны входа в палату голос Феди. Костя поворачивает голову и видит: стоит, замерев с пакетами в руках, глядит так, по-особенному. Чувственно. С десятком эмоций от гнева до безграничной радости. — Возьмёшь ещё? — шутит Федя, приблизившись к кровати.       — Надо бы, — задумчиво отзывается Костя, обращая внимание вновь на Игоря, продолжающего прижиматься к нему. — С сыном-то так время и не провёл. М, не устал ещё от меня? — улыбается Гром-старший, взъерошивая кудри пацана.       — О, нет, ты был очень смирным. Целые сутки никуда не убегал и слушал мою болтовню, — усмехается Игорь. Сначала его подхватывает Федя, а затем и сам Костя — они смеются, отпуская со смехом напряжение, страх и безнадёгу.       Стоило только один раз умереть, чтобы понять.