Мозгомашина

Мозгомашина сожрёт нас всех. Книги раскрываются губчатым ртом из неразрезанных страниц и задают главный вопрос коридорно-кабинетного бытия: «а Теодор?». Это нацарапано зелёным маркером на кремовой спинке впереди стоящего стула, нетвердая рука свёртывает буквам изгибистые шеи и хвостики. Это вопрос вечности, беспечности юных графов и безвольных королей, это приказ и исполнение, грех и искупление, — кто же этот Теодор? — бесплотное тельце в узких раздевалках или стёршийся из журнальной жизни выпускник? Мысль как оборванная экзаменационная страница, — это водный дух, рвущий бачки унитазов на кровь из конфетти или кто-то потерявшийся, не вернувшийся из драки и вечеринок, вопрос со свёрнутой головой, — цветущее оторванное почти лето, почти всевластная свобода или сжигающая металлом зима? Графитные кружки и строгий шрифт вопросов теста смотрят на Джерарда через крылышко мотылька, невнятно, невидно, а Теодор, кем бы ни был, глядит ясно, чётко, использует все возможности своей позеленевший сущности: манит захлестнувшимся «r» и съехавшей на бок шапкой вопроса, он скрывает так много и почти ничего, только отсыпанное время, чтобы нарисовать его. Рядом, удобно положив щиколотку на колено, сидит Фрэнк, сейчас грозно-грозовой, без ярких вкраплений, заколотых прядей, плетеных браслетов из ниток и бусин, без бисеринок, шепчущих секреты проволоке, лежащей в основе кольца. Фрэнк только в кабинетах мальчик-паж, милый Фрэнки, он разбирается с запавшими кнопками, приносит мел, развешивает мишуру, когда остальные органы его арматурной компании разбрасываются по рынкам и площадям. Фрэнк порядочный, по-своему приглаженный, он списывает формулы с помятого листочка, а не с измазанного чернилами пальца, кажется воздушным, — не как вездесущий призрак, гремящий плохо прилаженными дверьми ячеек с пожарной утварью, — а как самое лёгкое, беглое и ловкое, что вырастает на неповоротливой и тяжеленной земле, бурундук или мелкий дождь по воде. Фрэнк скрывает шпаргалку, как только учитель выплывает из бумажных завалов, как только у него подо лбом высекается подобная искра, Джерард кидает взгляд в повёрнутый к нему листок, Фрэнку не жалко, — мелкая сыпь букв, — мотыльки складываются друг на друга, то ли спариваются, то ли играют в чехарду, заслоняют злобными мордами текст и хохочут на своем летающем языке. Джерард не может проморгаться, символы принимают черту дроби за скакалку и перепрыгивают через неё, разъедает нефтяное пятно: «повернись, убери глаза, ты смотришь не на текст, а на него, это некрасиво, ему неприятно. Прекрати! Брось!». Бьются розовощекие кукольные тела, Фрэнк крайне вертлявый и живой, без туманистых пленок в черепе, без расклеенных и неповоротливых губ, как кровавый, кровный флокс — у него-то получится вывернуться в покрытые мраком тайны заброшенные парки, виляющие тропинками леса, вмятые картонно-жестяные гаражи, а ты сиди, глупый, как тряпка, Джерард, в душном полумладенческом квартирном дурмане. Зато Теодор манит к себе — вершине секундных мечтаний, слушку, полубогу, грешному, как последний скиталец, он может провести в фантазийно-сонное марево — где не только развернутая шпаргалка, но и сцепленные пятерни, и нежный взгляд, и встречи не только в кишках школьных коридоров, но и на обмороженной улице. И Фрэнк скажет на блокноты с зарисовками «красиво», Джерард ответит «ненавижу», и потечёт цвет, газолин по тёмной луже, новогодний красный по зелёной пихте — это и небьющиеся игрушки, и гирлянды мерцают на закрашенных волосах. Джерард расхрабрится до сорванного голоса, до холодных ладоней под рубашкой, до подарков в обертках и совместных стихийных праздников. Вместо него голос срывает бешеный звонок, песок сыпется из его лап прямо Джерарду в глаза, бойкое «время вышло» и стук отложенных карандашей. Мозгомашина жрёт нас всех. Раскрывается корень-глаз проросшей бетонной крошки, с треском дерева, с писком пришибленных рыб, мозг машины следит, проворачивает водянистый зрачок: и вздохи по последнему заваленному тесту, Джерард ожидает провал, но соскальзывать вниз под треск канатов и предательство альпинистских ботинок всё равно неприятно. Классы похрустывают мишурой, впускают хозяйственный дух остролиста, начинается вольное, желанно-сонное, как рёв счастливого кита, мягчат шаги линолеумовые полы. И взгляд к взгляду, рюкзак к рюкзаку, перемены вместе, Фрэнк задумчив, Джерард ни о чём не говорит и так много хочет сказать, — от прелестных глаз до расцвета клеточными браслетами, это чудесно, что ты, Фрэнк, разбираешься в схемах, у меня никогда и ни к какой не получается подобраться. И браслеты, и шепчущиеся разноцветные, космически-фиолетовых и янтарные, бисеринки на пальцах, шёпот как голубо-серый водопад, Фрэнк отдает сладостным, сонным онемением языка, и позабытый где-то мешок с формой, просящими хлеба кедами — то ли у горбатого фонарного столба, лопнувшего и переплавленного в слезящуюся слюду, то ли в скучных кабинетах, среди последних тестов и безопасных, с батареями в телесных полостях кнопками-щелкунами гирлянд. Джерард не сразу замечает, а Фрэнк нигде ничего не оставляет, он незабываемый, с крыльями из терновника и мёда, и никаких промахов, ни единого, он проскальзывает пальцем под манжету, и шелест по ребру ладони. Секунда, как сахарная пудра, дешёвая детская хлопушка, разбегайтесь, если не желаете отмывать, отламывать голову, — перерезанное дыхание, луна крошится на куски меньше ногтя, зрачок заостряет внимание, но Фрэнк отходит к компании, опускает руку, ничего не было, тебе показалось, завинти сердечные шурупы на место, испаряется лакомый лёд и бархатность треснутой кожи. Неинтересно, безвкусно, Джерард едва дышит, это везде, в каждом повороте и размоченным от протёкших кранов уголке, глубже пожатия за руку и хлопков по спине, это дальше братского, ещё один шажок и будет примерно на линии клятвенной крови, сплетённых пальцев, как из тех туманных книжек. Фрэнк не подаёт виду, не реагирует на обожженного, почти обнаженного Джерарда, который доскребает с костей мясо — Фрэнк смеётся с асфальтной компанией, лица-кирпичи, они все меньше его мизинца кротче ресницы, не должны хватать за руки и звать драться. Фрэнк собирается прогулять с этими «ломай носы или умри!», пахнет тяжёлым фруктовым спиртом, таким расслабляют безнадежно перебитых в автокатастрофах собак. Фрэнк вострит нос и осекается, отчего-то остаётся, компания не разделяется, а плетётся за ним. Ураново-тектоническая черепная коробка кипит, Джерард пропускает между затянутых ушей выговор, лица-цемент выводят на прогулку мягкие кроссовки с липучками, — давай, подсядь ближе, подсказывает Теодор, — и трещит, выкорчёвывает корни самый главный глаз, он же мозг, он же ненасытный рот, вопит от боли лопающихся жилок, но смотрит, свесившись с потолка. Корневище срывает мицелий с лица Джерарда, а там — козлёнок с тремя глазами, разросшимися рогами, таящимися прямоугольными зрачками, невинное, а может, так умело прикидывающееся невинным, дитя. На теле Джерарда плавится рубашка и сходят обугленные слои брюк, Фрэнк кладет палец на пожёванную губу, и остатки декабря враз разрезают трухлявую башку — Джерард никогда не видит такого красивого северного сияния, оно коньячное, как влажное печенье с шоколадной сыпью, но без оттенков кофе, и спокойствие широкого лица, неуверенно поджатые губы, сожжённая красящим углём прядка выпадает из-за уха. Сейчас перевернётся плоский мир, будет чувственный и ярый, как самая разозлённая, самая тёмная ночь, или дымный, пыльный первый поцелуй. Фрэнк выдыхает и царапает губами щеку, утыкается в ключицу, остро, словно мыло в глаз, он замечает звон под слоем связанной шерсти, — Санта пролетает поверх печных труб, — считает это разболтавшейся ржавчиной шарниров, Джерард думает там минимум небесная арфа, божьи струны. Бромное, хлорное, сложновыводимое, как кафель перебитый в зубную пасту, и белая каша залепляет нос, — Джерард рисует маленькое сердце у ресниц Фрэнка, это кровавые отпечатки, ужастик в зацелованном кинотеатре, — сердце видит только переваривающийся Теодор. Джерард умело месит тесто слов, — раз, два, семь, десять, — почти всё готово, теперь стоит расслабиться и выдохнуть: «можно мне с тобой куда угодно и когда захочешь, хоть ночью, давить банкам головы, хоть сейчас, ловить распушившийся снег и глазеть на витрины, вы же собираетесь где-то на праздники, подберите ещё одно щенка в шайку». Грохают кеды и взмыленные загривки, у этой компании нет ни души, ни перьев, ни колющих зрачков, взгляд Фрэнка трещит гранатом. Это не «нет», но ещё и не «да», Фрэнку нужно заглянуть внутрь, прочистить железные жвала, вытряхнуть сор и пыль, пережить или переживать вместе с Сантой, а потом упиться начинающим трезвоном. Разъесть, разжевать, рассмотреть на каждом зубчике, — он проходит пальцами по подбородку Джерарда, но не назначает ни место, ни время. Фрэнк подмечает что-то сверху, но машина умело прячет глаз, зарывает мозг, эта осечка рубит животворящие провода: Джерард понимает, что ничего не говорит, только вязнет в словесном клейстере. Компания отрывает Фрэнка от раздевалки, раздевалку с Джерардом от Фрэнка, добрый снег превращается в густую, слепую метель. Мозгомашина продолжит жрать нас всех ещё не один век. Дома Джерарду попадёт за варенец в голове. Дома Джерарду приснится кислотно-розовый и колкий, как снег, Фрэнк.