Забота

В лицо летел пепел, смешиваясь с запахом дыма. Мимо бежали люди, в ночной синеве не разглядеть ничего, кроме дрожащих факелов, отблесков луны на клинках и далеко наверху — звёзд. Кто-то толкнул его в спину, он ударился коленями о мокрый жёсткий камень. Подняться уже не смог, лодыжку схватила и потянула на себя чья-то сильная ладонь. Он вскрикнул, валясь на бок, поясницу тоже обожгло ударом, и открыл глаза. По потолку полз утренний бледный свет. Комната почему-то казалась перевёрнутой. Спустя несколько сонных морганий и осознаний себя в пространстве Алтан понял, что лежит на полу. Ноги спутались в одеяле и остались закинуты на кровать, голова лежала на ворсистом ковре, а под поясницу острым кончиком впиявилась подушка в форме эониума. Вот так безобидный суккулент превращается во вражеский меч. Алтан спустил ноги с кровати, свезя и одеяло, и подушки, и простыню на пол. Глухо ударился о ковёр телефон. Алтану пришлось некоторое время порыться в ворохе постельного белья. Вражеская лапища, схватившая во сне его за лодыжку, оказалась перепутанными проводами наушников, не отключенных от телефона. Зевая, Алтан решил, что всё-таки купит беспроводные. Уже позже, выйдя из ванной и оглядев беспорядок, который волшебным образом всё ещё не исчез, решил, что и беспроводные могут предстать в виде каких-нибудь злостных фейри в его снах. Ну нафиг. — Мне из-за твоего «Властелина колец» кошмары всю ночь снились. Алтан пил крепкий несладкий кофе и морщился, демонстрируя полное отвращение к нынешнему утру. — Вам не понравились фильмы? — Вадик расстроенно ссутулился, опустив на тарелку недожёванный бутерброд с лососем. Авокадо аккуратными ломтиками остался лежать на тарелке. Алтан поднял подозрительный взгляд на Вадима, тот прикрыл своё преступление кружкой с чаем. — Мне вот тоже многое не нравится, Золотейшество. — «Хоббит» мне понравился больше, — сухо ответил Алтан. В следующий раз наёмник завтракать с ним не станет: то ему овсянка на соевом молоке не заходит, то авокадо он не ест! — Из-за дракона? — Вадик ухмыльнулся. — С чего ты взял? — Всего лишь предположение, золотце.

***

Преувеличенно бодрый радиоведущий треплется о «типично питерской» погоде и нескончаемых пробках, помехи, на середине включается шансон, помехи, преувеличенно серьёзный женский голос зачитывает сводку новостей, помехи, слышится пара отдалённых голосов, помехи, играет конец популярной песни, сквозь неё пробирается чей-то шёпот, Вадик включает свою музыку, гитарные струны бьют по мозгу, голос Леди Гаги сливается с мужским баритоном, не смотри по сторонам, золотко, не смотри им в глаза, помехи, снова сводки новостей. Алтан несдержанно бьёт по кнопкам, все звуки затихают. Вадик косится на него, перебрасывая зубочистку языком на другую сторону. Кое-кто не рад поездке в музей субботним утром ради налаживания отношений с потенциальными бизнес-партнёрами. — Настолько не выспался? — У тебя помехи на песне. Там влез чей-то левый голос. — Алтан копается в телефоне, ища, что включить. Вадик довольно хмыкает. — И нечего радоваться, я не по своей воле знаю все её альбомы наизусть. — Только не говорите, что вам не нравится, босс. В клубе под неё хорошо двигались, особенно, когда мы остались вдвоём. — Веди молча. Алтан включает подкаст, недослушанный ещё на прошлой неделе. Музыка и уж тем более радиопередачи действовали на нервы. Можно послушать байки от Вадика, но Алтан наверняка бы вышвырнул Дракона из машины, если бы тот додумался такими способами развлекать не выспавшееся начальство. Спокойный, в меру быстрый, в меру медленный голос продолжает с прерванного момента. Алтан не помнил ничего из подкаста, не помнил даже название, взглянул мельком — прослушано от силы три минуты. —...И травмированные дети, исходя из этого, часто ждут, что кто-то со стороны придёт их спасти, кто-то сильный и взрослый. Так они и растут, ожидая спасения, не зная, что их надёжным спасителем могут стать только они сами, они взрослые. В этом заключается... Алтан вырубает подкаст. — Чего вы? Интересно там. — Не стану я всякий бред с утра слушать. Поедем в тишине. — Хотите, анекдот расскажу? — Тогда я поеду на метро. — С удовольствием посмотрю, золотце. Молочно-белое небо сползало на дорогу, скрывая соседние полосы. Туман накрывал Петербург последние несколько недель всё чаще. Алтан ёжится, пригретый обогревателем в салоне и чёрным пальто. Мотор работает почти бесшумно, из-за отсутствия лишних звуков слышно своё и чужое дыхание. Алтан смотрит на водительское, прислонившись головой к сиденью, смотрит прямо, с его соседнего места невозможно скрыть, куда направлен взгляд; Вадик ведёт машину. За его силуэтом проносятся мокрые бледные улицы. — Вы, может, голодный? Помню, как-то раз нормально не позавтракали, так всех подчинённых и в хвост, и в гриву, и меня тоже... Я это, чего предлагаю, может, в кафешку вас отвезти? Мы рано выехали, пробок почти нет. — И куда ты меня отвезёшь? — Да хоть в макдак. — Издеваешься? — Раньше вам нравилось.

***

Выставка оказалась ещё скучнее, чем её описание на брошюре, любезно поданной на прошлой встрече инвесторами из Монголии. В знак начала прекрасного и плодотворного сотрудничества Алтану всучили приглашение на выставку посуды, украшений и прочих признаков повседневной, не всегда воинственной жизни людей прошлого, совсем недавно обнаруженные на раскопе где-то на границе двух азиатских стран. Алтан думал, оттуда всё уже давно откопали. Вадик незаметно вклинился в разговор и объяснил, что археологи всегда найдут, что и где откопать. Алтан со скучающим видом бродил от одного экспоната к другому, пробегая взглядом по надписям на трёх языках, и вполуха слушал замечания Вадика о пыльных тряпках, бывших когда-то платьями, и выцветших потрескавшихся вазах. — Точно есть хотите, — Вадик наклоняется к нему со спины. Со стороны не заметно, что стоит он слегка ближе, чем полагается подчинённому в пустой зале музея. — Между прочим, на этих блюдах подносили фрукты знатным гостям. Хотите, поднесу вам картошку фри? — И зачем я отправил другого телохранителя в отгул? Сам же просился на экспозицию, так не сбегай из музея и не оставляй своё начальство. — Уж с последним я точно справлюсь, — Вадик усмехается, воздухом задевая кончик уха Алтана. — Мы уже походили двадцать минут, для визита вежливости вполне достаточно. — Мы ещё не обменялись вежливостями с теми, кто нас пригласил, терпи. — Это вы себе сказали? — Пошли в тот зал, смотреть не могу на эти тарелки. — Это подносные блюда, босс, ну вы что! Кремовые стены выставочного зала сменяются точно такими же; экспонатов и застеклённых ящиков меньше. Алтан мелко закатывает глаза, не позволяя скучающему виду прорваться наружу, дабы не оскорбить учредителя выставки, если тот вдруг выскочит из-за угла. Воздух значительно прохладнее в этой зале, да и витающая в нём пыль указывают, что руки музейных работников досюда пока не дошли. — Ого, босс, смотрите! Что это, дракон, что ли? Алтан на мгновение теряет Вадима из виду, когда тот заходит за белые занавеси, прячущие окна и несобранные стеллажи. Лёгкая ткань мажет холодом по щеке, Алтан чувствует только собственное тепло ладони, когда сжимает её, убирая от лица. Вадим стоит напротив стеклянного куба; внутри — огромный череп, то ли динозавра, то ли другого древнего ящера, в палеонтологии Алтан разбирался ещё меньше, чем в археологии. — Может, часть от другой выставки? — Дверь не закрыта, сюда можно войти с предыдущего зала. Гляньте. Алтан наклоняется, бряцают золотые украшения на его волосах — и видит похожие рядом с клыками. Украшенный золотыми нитями и бусами, меж зубов гигантского ящера, выбираясь через глазной проём, вьётся скелет змеи. Нигде ни одной надписи. — Современное искусство? — Алтан выпрямляется, сложив руки за спиной. Вадик листает брошюрку. — Ни слова про эту красотищу нет. — Кто в здравом уме такое выставлять будет? Что это, динозавр какой-нибудь? Динозавры дружили с гадюками? — Вы сейчас про нас? — Я серьёзно. — Не имею ни малейшего представления, босс. Но на дракона же похож, а? Как у меня на татухе. — Фу. Молодой господин даже не морщится, легко выдыхает и, обернувшись, идёт в главный зал. Вадик усмехается: Алтан прикусил щёку изнутри, чтобы не улыбнуться.

***

Холодный ветер с залива пробирается до самой кожи. Алтан хохлится и прячет покрасневший нос в вороте пальто. Волны неспокойно плещутся, облизывают тёмный берег, а небо кажется низким: встань на цыпочки и рукой потрогаешь чёрное железо, и только на горизонте тучи вспаханы бледно-золотой лентой заката. Ветер с силой толкает то в одну, то в другую сторону. Алтан некрепко стоит на мокром песке, покачивается. В ушах шумит от ветра. Они заехали на пляж после выставки. Алтан глянул в окно, дёрнул Вадима за рукав в каком-то давнем, забытом ими обоими жесте, и кивнул на приближающийся поворот: туда. К каменисто-песчаному пляжу и серым волнам. Вадим без слов кивнул, перестраиваясь на соседнюю полосу. Офис подождёт. Плечи и шею окутывает теплом. Алтан жмурится и быстро моргает: то Вадик накинул ему на плечи шарф. Дагбаев, конечно, всегда стильно одет, а стиль и питерский ноябрь вещи не совместимые, особенно на берегу. Хорошо, что у него есть такой предусмотрительный Вадик. Тот молчит, ничего не говоря, когда завязывает шарф боссу до ушей, лишь по смешливому выражению глаз Алтан разбирает все эти мысли. Они уже так долго знакомы, что им и не нужно лишний раз говорить вслух. — ...Хорошо. Вадик что-то говорит, отворачиваясь к заливу, Алтан убирает шарф от ушей, «Что?» съедает шум вокруг, руки розовеют от холода. — Я не слышу! — Алтан подходит близко-близко. Их плечи соприкасаются. Даже сквозь слои верхней одежды Вадик горячий, как солнце в зените. — Говорю, — громче произносит Вадим, а дальше снова затихает, но Алтан, кажется, научился читать его по губам: — Лучше холодный солёный ветер, в пустыне совсем не так. Здесь хорошо. Алтан не слышит его, но как будто понимает, о чём Вадик говорит. Тот усмехается. Его глаза сейчас такого же цвета, как небо, чёрные и золотые. Вадим поправляет шарф, пряча уши Алтана от ветра, сам убирает выбившиеся кудри волос, что лезут в лицо, приглаживает, согревает. Алтан суёт руки глубоко в карманы и замирает, прикрыв на мгновение глаза. От прикосновений ещё некоторое время сохраняется тепло. Ехать сейчас обратно в офис — почти что наказание.

***

Вечера, полные работы — наказание. Алтан себя наказывает, забирая кучи дел в особняк. До ночёвки на работе он пока не добрался, но, кажется, очень близок. На невысказанный скептический вопрос Вадика он закатывает глаза, под которыми проступают сероватые пятна, когда на коже нет крема и консилера. «Дома надо отдыхать! Работа не волк, не убежит!» — «Будто у меня есть дом». Кажется, этот невысказанные диалог они уже знают наизусть. — Поиграем в приставку? Вадим улыбается во все тридцать два (плюс зубочистка) с самым непосредственным видом. Алтан подпирает плечом дверной косяк, будто это не даст Дракону войти в комнату, и смотрит скептически. Бровь изгибает, глаза в очках щурит. На вопрос Вадика эти самые глаза, не спрятанные чёрными линзами, закатывает. В который раз уже за день? — Мне, по-твоему, сколько? Шестнадцать? — отвечает вопросом на вопрос, задетый за одну из струнок в душе. — Вы считаете, в двадцать четыре в приставку уже играть нельзя? — пугается Вадик. — У меня дел полно, — Алтан собирается закрыть дверь, хмурясь ещё больше. Вадик легко останавливает дверь рукой, вовсе не чувствуя напора. — И как я умудряюсь тебя в спарринге уложить?.. Чёрт с тобой. — Дагбаев пропускает его внутрь, сразу проходя к кровати. — Вы как всегда догадливы, босс, — Вадим скалится, а, оказавшись в комнате, где они скрыты от глаз и ушей коридоров, говорит по-другому. — Ты заработался, золотце. Когда отдыхал последний раз? По-настоящему. — А я искусственно отдыхаю? — Алтан садится на кровать, где сияет голубым свечением экран ноутбука, рядом валяются пачка чипсов и энергетик. Иногда кажется, что Алтан только Вадика здоровым питанием во главе с брокколи и авокадо мучает, пока сам втихаря хомячит сухарики и газировку. — Ты постоянно думаешь о работе, — Вадиму не нравится, как звучит его голос. Он Алтану не нянька, он компания на ночь в редких случаях, телохранитель и наёмник, в основном. Даже если он тот, кто был рядом с юным Дагбаевым несколько лет, кто практически не оставлял его дольше, чем на месяц, кто видел его сломанным и почти убитым, он всё равно не имел полного права иногда волноваться об Алтане чуть больше, чем об остальной части населения планеты. Совсем нет. Дракон всегда рядом из-за денег и по договору, а не потому, что сам хочет; чего он там хочет, ни ему, ни Алтану не интересно. — В отличие от тебя, видимо, — Алтан закатывает глаза и отпивает из жестяной банки. Морщится. Наверное, от боли в глазах, немного злорадно думает Вадик, не от вкуса же гадости из банки. — Съездил бы куда, расслабился, или дома посмотрел сериальчик, много нового сейчас вышло, даже про драконов, ну? Или с друзьями встретился бы. У тебя друзья есть? — Вадик решает за один вечер перешагнуть все свои — их — Алтана — границы. — Сейчас у меня и наёмника не будет, — Алтан угрожающе щурится поверх очков. Лицо его смешно разделяет на неровные части оправа. Весь суровый вид начальства в гневе превращается в вид студента в период сессии. Видали однажды, помним (запихнуть продолжение «скорбим» куда подальше, такую шутку босс точно не оценит). — Я ж про это и говорю! Давайте в приставку сыграем, а? — Вадик, чтобы не заржать, аж обратно на «вы» перескакивает. — Раньше вам нравилось. — Раньше у меня не было столько дел, сам знаешь же, инвесторы новые всё медлят, Чумной Доктор этот вернулся, теперь вообще всё покатится, Юма ещё вчера... пофиг, Вадим, иди домой уже. — Алтан утыкается в ноутбук, подмяв под спину подушки. На лоб спадают пряди и прячут глаза. — А с Юмой вы когда последний раз не о работе говорили? — уже без смеха спрашивает Вадим. Где-то между рёбрами ему покалывает, когда Алтан вздрагивает от вопроса. — У тебя своих дел нет? — Мне всё равно, золотце, на сколько поколений у вас там семейных проблем накопилось, но работать приятнее с боссом, который не орёт на тебя после того, как его отчитала его старшая сестра, — Вадим ловит обиженный, совсем детский взгляд, в груди натурально режет. — Не за себя говорю, Золотейшество, ты секретаршу до слёз довёл, нам опять новую искать? — Да блять... — Алтан тяжело вздыхает, трёт лицо ладонями. — Я извинюсь перед ней. — А всё-таки? Вы с Юмой вообще были близки? — Если и были, всё осталось в прошлой жизни. Оба замолкают. Алтан смотрит с мольбой не говорить ещё что-либо, Вадим смотрит с намерением сказать ещё. — Вы будете работать вместе если не ближайшую жизнь, то ближайшие годы точно. На вашем месте, босс, я бы попробовал наладить с сестрой отношения. Не думаю, что вам одному тяжело. Алтан смаргивает подступившую злость и, резко убрав волосы со лба, указывает Вадиму на дверь.

***

Лёгкость в теле сменяется туманом, туман превращается в тяжесть, тяжесть — в сонливость. Через пару ядерно-приторных шотов уходит и она. — Вы когда успели так набраться, Золотейшество? — Пространство вокруг кружится, Алтан с детским восторгом ощущает, как его приподнимают и ставят на ноги. Он тут же отталкивает Вадима, врезаясь поясницей в барную стойку. — Тихо-тихо, упадёте ж... Лёгкость, сонливость, туман — нет ничего, кроме звенящего звука, повисшего в кабинете сестры. С таким звуком взрывается тишина, когда разговор заканчивается не криком, а тихой холодной точкой. В этой точке соединились три коктейля, неоновый свет, шоты и горько-сладкий дым. Алтану не нравятся попытки Вадика поставить его ровно — он хочет лечь на него. — Поцелуй меня... — Алтан берёт в ладони лицо Вадима и приподнимается на носочки, ноги совсем не держат, но это неважно, его ведь обязательно поймают. — О-о, приехали. Босс, вы понимаете, где вы? — Вадик в одной руке удерживает оба запястья Дагбаева, у них не слишком большая разница в росте, но вот в габаритах — очевидная, нереально красиво под неоновым светом сияют его белые руки, крест-накрест в крепкой загорелой ладони... — Хочу тебя... — Алтан спотыкается на ровном месте, вместо поцелуя в губы получая плечом Вадима себе в нос, ойкает и жмурится. В голове звенит. Он пытается заглушить этот звон. — Поехали домой, Вадик, а можно и не дома, прямо здесь, давай? Тут жарко, раздевайся, мне очень горячо... Вадик ловит Алтана, что устремляется на свидание с полом, и, оставив бармену на чай с виски, уводит босса на выход. Дагбаев мягонький, не соображает ничего, он так напился лишь раз, на выпускном из девятого класса, творилось нечто идентичное, только не было в юном господине ещё ни холодной стати, ни опасно подведённых глаз, ни золотого блеска. А вот горячее влажное дыхание куда-то в шею, почти хныкающий голос, совершенно не сопротивляющаяся тушка — пожалуйста, давно не виделись. Вадик проклинает и себя, зачем-то решившего заделаться не только семейным телохранителем, но и психотерапевтом, и Юмжит, не оценившую попытку Алтана вспомнить былое, и Алтана, решившего утопить обиду и усталость в задрипанном баре где-то в другой части города поздно ночью, скоро мосты разведут, и тот выпускной до кучи, после которого Вадик узнал, что значит держать в своих руках трепещущий огонь. В машину Алтан садиться отказывается, так и виснет на Драконе, теперь-то он не хилый подросток, а сильный юноша, но явно сражённый кислотно-синей дрянью и водкой, так что у Вадика всё те же преимущества, что были и раньше. Алтан тянется к нему дрожащими руками, упадёт, если отойти, погаснет, если не разделить пламя, растает, если не обнять. Такой он несчастный весь, шепчет что-то бессвязное, пачкая вишнёвой помадой щёки Вадиму, жмётся жарко, лихорадочно, болезненно. Вадик насилу сажает его на переднее, успокаивать истерику из-за того, что пьяное безвольное (точнее, ещё какую волевое, если считать желание трахаться за осознанную свободу выбора) начальство забросили трезветь и отсыпаться на заднее, он не готов¬. Как и не был готов, что Алтан действительно послушает его. — Ва-ади-ик, — тянет Алтан, отстёгивая ремень в третий раз, и Вадик в четвёртый раз его застёгивает. — Тебе же нравится в машине? Нет? Тогда давай дома, угу, в моей кровати? Или прямо в коридоре, прижмёшь меня к стене и... — Нет, — Вадим кладёт ладонь Алтану на грудь, держит, но не давит. Если Дагбаев подастся вперёд, он с лёгкостью приблизится. — Хватит, Алтан. Тебе не секс сейчас нужен, а проспаться. Наверное, и его интонация, и то, что по имени он называл его уж слишком редко, и строгий взгляд хамелеоновых глаз всё-таки добрались до укутанного туманом и звоном рассудка. Алтан моргает, смотрит сначала насмешливо, недоверчиво, затем возмущённо и, наконец, обиженно. — Да какого чёрта? В первый раз тебя ничего не смущало! — он шипит, дёргаясь под его ладонью, но расстояние между ними оставляет. Тоже, спустя секунду после Вадима, замечает, что тот всё ещё держит руку у него на груди, отбрасывает, стукаясь костяшками об окно. — Значит, когда самому хочется, можно меня и после совещания в туалете зажать, и когда ты пьяный и весёлый, тоже можно, и оба, а когда я хочу, нет, да? — У него слегка заплетается язык, он, кажется, добавляет пару слов на бурятском и китайском, шипит ещё что-то по-своему, так, как только он делает, и пытается отстегнуть ремень безопасности. — Я на метро поеду! Да блять! — Он резко поворачивается, глядя в лицо, злобно и почти трезво. — Я хочу, понятно? Почему нет? Взгляд Вадима обрушивает на него ведро перемолотого льда. Алтан замирает. Наверное, у него сейчас такое жалкое выражение на лице. Брови болезненно изламываются. Звон в голове нарастает и рвётся струной, когда Вадим говорит слова, которые Алтан, кажется, уже сегодня слышал: — Потому что это не то, чего ты хочешь. Может быть, Вадим сказал не так. Может быть, Алтан придумал эти слова, может быть, ему приснились эти слова голосом Вадима. На утро он ничего не запомнил, кроме истерики, что с оборванной струной обрушилась на него кусками льда. Может быть, всё началось ещё раньше. Вадик гладит по спине Алтана, тот вздрагивает, шмыгает носом и тяжело выдыхает. Лбом тыкается ему под ключицу, куда-то ближе к сердцу. Если бы оно не колотилось сейчас быстрее, чем обычно, Вадик бы так и думал дальше, что его давно нет. Вадик гладит Алтана по голове, успокаивающими движениями отгоняя усталость прочь (наверное, забирая её себе) (Вадик знал, что всё началось раньше) (он не хотел верить сам себе). Алтан сжимает его футболку в кулаке, как будто хочет притянуть Дракона ещё ближе, и остаточным, бессильным движением тыкает кулаком ему в грудь. У истерики Алтана две стадии. Первая — громкая, взвинченная, Алтан рвётся выскочить из комнаты (сегодня вот — из машины), убежать, или придушить Вадима, или ударить, или сломать планшет (сегодня вот — ремень безопасности) или запястье Вадиму, Алтан пытается успокоиться и на любое слово кричит, Алтан не умеет дозированно проявлять эмоции, Алтан запирает их в себе, и неизбежно, рано или поздно, его от них разрывает. И наступает вторая стадия — его от них разрывает. Он затихает, прячет лицо ладонями и слабо вздыхает. Тихий звук перед бурей. Грудь спирает, дыхание перестаёт принадлежать ему. Если Алтану не помочь, он, наверное, сломается. Вадик говорит: иди сюда. Вадик говорит: я возьму тебя за руку. Вадик говорит: я тебя обниму. Потому что Алтану страшно от всего, что долго пряталось и наконец вышло слезами наружу, и любое нечаянное касание тоже может его сломать. Вадик гладит Алтана по спине, и они молчат. Алтан шмыгает носом и тяжело вздыхает, ткнувшись лбом ему под ключицу. Так было раз или два. Первый после аварии, но по объективному времени намного позже, после похорон, переезда Алтана в клан, после почти годовой годовщины того злосчастного дня. Но для Алтана всё-таки — после аварии. Месяцы сложились в один задубевший клубок действий, лиц и боли. Когда Алтан очнулся, он испугался, что прошёл уже целый год. Для него всё произошло только вчера. Вадим нашёл его в комнате уже под конец, когда Алтан почти потерял сознание от душивших его слёз. Второй, кажется, тоже после большого количества алкоголя. Может, пару лет назад. Оба не запомнили причину, по которой всё оборвалось в Алтане в тот вечер, но догадывались, что она и не менялась. И сегодня, в машине около бара на другом конце города, причина оставалась прежней. Вадик не думает о прошлом (врёт себе, этот навык отработан им до автоматизма), потому что ему и самому тяжело почти так же, как Алтану (но об этом наёмник, конечно, (не) думает). Алтан после не поблагодарит за помощь. То, что Вадим был рядом с ним, они оба предпочитают забыть. Как-то слишком это уязвимо — позволять другому видеть себя в слезах и напуганным. Как-то слишком это уязвимо — жалеть напуганного юношу в слезах. Легче поехать как обычно на работу, уйти с головой в свою рутину, в лоск светских вечеров, в преследование конкурентов, легче пить за здоровье губернатора и дробить головы лопатой около свежевыкопанной могилы, чем показать друг другу — да, я видел твою слабость, пожалуйста, прими мою слабость. Вадик гладит Алтана по спине и не думает, как сильно у него бьётся сердце. Хорошо, что Алтан не заметит того, как гулко в ухо ему отзывается чужой пульс и как он убаюкает его своим живым звучанием до следующего утра. Утром Алтан пьёт крепкий несладкий кофе и ничем не выдаёт своего вчерашнего настроения. Вадик, усмехаясь, подпирает плечом холодильник. Тот гудит сильнее, пытаясь выдержать его вес. — Вы меня за вопрос не уволите? — Если так говоришь, значит, точно уволю, — Алтан бросает на него мелкий холодный взгляд. Колючий, как снежинка, но не слишком болезненный. — Что? — Вы всё-таки поговорили с сестрой? Алтан делает глоток несладкого кофе, молчит, листая новостную ленту и, закончив с завтраком, поднимается. На столе остаётся недопитая чашка и тарелка с крошками. Вадик не двигается, решая, что сегодня посуду за боссом уберёт прислуга. Выходя, Алтан говорит: — Она не хочет тратить время на разговоры о прошлом. В прошлом застрял только я. Вадим не даёт ему уйти, поймав за локоть. Алтан останавливается, смотря в коридор. — И вы сами это признали? — Это её слова. Что я там признал, тебя волновать не должно. — Действительно, золотко, как же я мог забыть. — Собирайся, пора ехать. Ты и так опоздал сегодня. Вадим усмехается и, пропустив босса вперёд, идёт следом, игнорируя, как сердце неприятно бьётся где-то глубоко под ключицами.