Забота

Алтан попросил отвезти его к заливу. С начала ноября у него возникло желание почаще видеть воду. Как будто в центре города каналов и реки не хватает. Алтану отчего-то не хватает. Отдыхает он либо в оранжерее, где тепло, уютно и из раздражающих факторов только юмор Вадика, либо у залива. Стоит, молча смотрит на волны. О чём он думает в этот момент, Вадик не знает. Догадывается, но ни одно из предположений не развивает. После той выставки с черепом дракона и костями змеи (да знаю я, босс, что не дракон это, чего вам, жалко?) они побывали на заливе ещё раз семь, за две-то недели. Вадиму не жалко. У волн Алтан становится немного собой. Вадим ждёт его поодаль, у машины, будто может спугнуть «настоящего» Алтана. У юноши выбиваются от сильных порывов ветра кудри из уложенной причёски, он прячет трогательно ладони в карманы чёрного пальто, он стоит картинкой на фоне неба и воды, чёрным грифелем на молочной бумаге. Шапку и перчатки не надевает, в своём этом стильном пальтишке поди мёрзнет — уж если даже толстокожий Вадик подмерзает. На заднем сидении в машине теперь лежит шарф для таких вылазок. Алтан про него забывает, а Вадим не может заставить себя отвести от юноши взгляд. После первой поездки на залив Вадик простыл; ерунда, конечно, всего пару дней хлюпал носом, но перед Алтаном разыграл трагедию не хуже древнегреческой. Умолял начальство отпустить его на больничный и не ввязываться ни в какие авантюры, пока его верный наёмник не выздоровеет, а то ж ведь не простит он себе, коли молодой господин попадёт в неприятности, пока отлёживается Дракон в тёплой постельке. И не просите остаться, Золотейшество, нет вам прощения, ведь вы — виновник моего сквернейшего недуга! Отдал я вам свой шарф на заливе, вы стояли себе хорошенькой матрёшкой, а мне теперь расплата за то, что посмел любоваться вами... Алтан бросил в него микстурой от температуры и отправил домой. Вечером от него пришло сообщение: «Выздоравливай скорее». Наверное, у босса были самые добрые намерения, но Вадик не удержался: «Чтобы скорее вернуться на работу?». Алтан вредно ответил: «Да, а то найду себе нового наёмника». На следующий день Вадик раздражал босса шмыганьем и преувеличенно несчастным кхеканьем. На заливе Вадик стоит подальше, больше собой не жертвуя. Будто большое расстояние поможет ему не смотреть на Алтана, как на произведение искусства. Тьфу. Мало насмотрелся на выставке? Вадик хлопает по карманам, впервые за долгое время захотев курить, и идёт к машине. В бардачке точно завалялась пачка с двумя-тремя последними сигаретами. Алтан вздрагивает, услышав хлопок дверцы, и заторможенно отворачивается от серого горизонта. Всё ещё заворожён пугающей красотой: кое-где уже плавает белый лёд, ещё немного, и волны покроются твёрдой корой. Алтан ищет взглядом Вадика. Тот стоит у входа на пляж, курит, хохлясь в дублёнке, чешет затылок и пинает песок со снегом и мелкими камнями. — Не хочу в особняк, — Алтан ходит тихо, и Вадик всегда его слышит. Но сегодня он больше витает в облаках, чем следит за начальством: рука с сигаретой на долю секунды неровно замирает, грудная клетка останавливается на половине затяжки. Алтан изгибает бровь. Вадик хмыкает на слова босса, усмехаясь. — А вы отдохните, а не работайте дома. — Дай закурить. Ладони Вадима закрывают лицо Алтана, пока он пытается зажигалкой поджечь сигарету, и от них пышет практически сказочным теплом. Колючий ветер разбивается о ладони Вадима. Ладони Алтана дрожат от холода и не могут поджечь сигарету. — В клуб? — Вадик делает мелкое движение, собираясь зажечь сам, но сигарета вспыхивает оранжевым кружочком, и он убирает руки. — У меня голова болит от десятого за неделю открытия нового ресторана. Я алкоголиком стану, — Алтан затягивается и щурится от налетевшего порыва ветра. Дым и волосы смешиваются на фоне темнеющего неба. — Оранжерея? — Вадим перебирает варианты, как карты, и подсовывает всё плохие, пряча козыри. — Она в особняке, а значит, там ноут и работа, — Алтан вдруг почти канючит: — Вади-им. — Босс, вы возвращаетесь в детство. Может, сладкую вату хотите? — Вадик смеётся, на мгновение им обоим кажется, что искренне. Оба отводят глаза друг от друга. Алтан смотрит на небо: сверху ещё светло-серое, час назад было белым, а книзу сиреневое с голубым, как дельфиниум. Вадик глубоко затягивается и заходится в кашле. — Чёрт с тобой, — бросив и до половины невыкуренную сигарету в песок, Алтан топчет её, морщится и подбирает, ища в ближайшей округе урну. — Поехали домой. — Домой так домой, — Вадик предлагает вместо урны свою ладонь с повадкой джентльмена и весело кланяется: — Любой ваш каприз, босс, за умеренную плату. Алтан фыркает и покрывается мурашками. Только сейчас дошёл озноб. Снова про шарф забыл. И Вадик не напомнил. Вообще от рук отбился. Хочет, чтобы Дагбаев тоже заболел? Алтан идёт впереди, проваливаясь немного в хрустящую смесь снега и песка. Ветер сдувает его вбок, отклоняя от выбранного пути, Алтан наклоняется, закрывая шею воротником, и спотыкается замёрзшими ногами о камень, тут же врезаясь в прохожего. Минуту назад он никого не видел на пляже, только у него возникла бессмысленная идея в штормовой ветер стоять у моря. А его подчинённому деваться некуда. — Извините, — говорит Алтан, пытаясь встать ровно на ноги, успевает заметить только, что прохожий очень высок, намного выше его, будто ненастоящий, и светлые волосы ещё, в сумраке почти прозрачные. Прежде чем он поднимает глаза, его голову отворачивает горячая ладонь Вадима, треплет, будто смахивает песок. — Что ж ты, не видишь, куда идёшь? Прощения просим, господа, погода сегодня хоть куда, а? — шутом прикидывается он. — Приятного вечера! Голос Вадима одновременно и лёгок, и насторожен. Алтан слышал такие интонации однажды, за секунду до перестрелки на переговорах в Шанхае, и теперь непонимающе моргает, уперевшись взглядом в фиолетовый горизонт. Вадик не даёт ему повернуть голову, Алтан может только слышать. — Не берите в голову, хорошего вечера! — бодро отзывается кто-то и басовито смеётся. Алтан почему-то представляет на месте говорящего гусара откуда-то из конца девятнадцатого века, с усами, в камзоле, со шпагой. Вадик только кивает и уходит, держа Дагбаева под локоть, близко к себе. — Ветер и правда с-сильный, одевайтес-сь теплее, — слышит вслед Алтан ещё чей-то голос. Он похож на шипение волн. — А может, в мак, Золотейшество? Тут поблизости есть один, давайте? — спрашивает Вадим так, будто продолжает прерванный разговор. Алтан не успевает за его спокойным, но быстрым шагом, и пожимает плечами.

***

— И что это было? — спрашивает Алтан в машине. Ладони покалывает от тепла, после долгого стояния на одном месте тело приятно расслабляется. Хочется задремать, но Алтан замедленно моргает и мотает головой, оставаясь в сознании. — Что? — Вадим следит за дорогой, выезжая с парковки, и жуёт сигарету в зубах. Алтан смотрит на неё несколько секунд, ощущая странный диссонанс. — Кто это был? — отметает он все отвлекающие мысли. Пояснять дальше не нужно. Вадик утащил его с пляжа чуть ли не за шкирку. — Вам не обязательно знать всех чертей нашего города, Золотейшество, — усмехается Вадик и перебрасывает сигарету на другую сторону. Они едут в другую от центра сторону. Стемнело быстро, и кажется, что уже глубокая ночь. — Неужели меня недостаточно? — Ты... — Алтан не может одновременно следить за сигаретой, кривой усмешкой, барабанящими по рулю узловатыми пальцами, за шуточными ответами и за дорогой. В мыслях повисает недосказанное «Ты боишься?», оно повторяется и повторяется, так часто, что Алтан уже не понимает, о чём конкретно он хотел спросить. — Ты же бросил курить, куда мы едем! — вдруг одновременно и спрашивает, и утверждает он две фразы подряд. — Сами ж приказали, домой, — Вадик усмехается и тут же округляет глаза, будто нашкодивший пёс косится на Дагбаева. — Бросил, конечно, но с вами ж разве бросишь, дымите постоянно, честных людей соблазняете. — То есть это я виноват, что ты снова куришь? — Алтан складывает руки на груди и в свете фонарей замечает названия незнакомых ему улиц. — Вадик! — Да ко мне мы едем, ко мне, — Вадик кидает изжёванный бычок в пепельницу, где лежит стоптанная сигарета Алтана, вся в белом песке. — Вы ж в особняк не хотите, в клуб не хотите, а куда хотите, вам даже самому неведомо, а «домой» у меня только одно, ну, по прописке в одном из паспортов уж точно самое ближайшее. Не волнуйтесь, у меня большая кровать и есть фикус, так что почувствуете себя практически как в своей комнате. Даже пижаму выдам! — Болтун, — Алтан мотает головой, отгоняя сонливость от тепла в салоне и убаюкивающей интонации Вадима. — Далеко ты живёшь. — Это кажется, мы же от залива едем. Когда поедем к вам, увидите, что я практически у вас под боком, — Вадим усмехается и достаёт зубочистку. — Обогреватель прибавить? — Откуда ж у тебя деньги, чтоб под боком в центре города, — бурчит Алтан, морщится на Вадиково: «Накопил!» и кутается в ворот пальто. — Куда прибавить, чтобы я совсем упарился? Да. — Любой каприз, — смеётся Вадик, и Алтан закрывает глаза, успокаиваясь от звука его смеха, искреннего для него в эту самую секунду.

***

Через пробки они добираются до дома Вадима где-то часа через полтора. Алтан засыпает, отворачиваясь от света. Вадик опускает козырёк, чтобы хотя бы фонари сверху не мешали, и замечает, стоя на очередном светофоре, что Алтан заснул лицом к нему. Тихий такой, спокойный, только брови привычно хмурятся даже во сне. Не хотел спать на заднем, вот пусть страдает от вспышек фар. Вадик одной рукой достаёт шарф и накрывает Алтана. Через пару светофоров Дагбаев уже сопит, укутавшись так, что остался виден только нос. С улицы Алтан не особо рассматривает дом Вадима. Приходит в более-менее бодрое состояние только в лифте, обыкновенном, серо-голубом, скрипучем до боли в ушах, тускло освещённом какой-то бледной подсветкой. Дагбаев отходит от Вадика, больше не засыпая на его плече, и потягивается, разминая затёкшие мышцы. Клетчатый шарф совершенно не смотрится вместе с чёрным пальто, брюками и ботинками, а ещё с образом готического меланхоличного принца не смотрятся выбившиеся лохматые кудри из кос, поэтому Алтан, избегая смотреть на своё отражение в зеркале лифта, пытается сохранить тепло на подольше, пока они не дойдут до квартиры. За тёмно-серой металлической дверью тепло и пахнет чем-то далёким и знакомым. Пахнет жилым местом, не пустотой и не временным укрытием, где всё практически стерильно и ни одна деталь не должна хоть что-то говорить о человеке, что провёл здесь какое-то время. Дома у Вадика пахнет... домом. Такое странное открытие. Алтан знает, что Вадик не бездомный, но он так часто пропадает на заданиях или допоздна ошивается в особняке, что такие обыденные факты о том, что у нормальных людей, вообще-то, бывает свой собственный дом, иногда приводят Алтана в изумление. Вадик к нормальным людям уж точно не относится, как и сам Дагбаев, но дом — удивительное дело! — есть и у того, и другого. В коридоре стоит почти антикварного вида шкаф с зеркалом в пол, правда, много одежды там Алтан не замечает. Высокие потолки, как во многих старых квартирах, и при этом странная планировка: большая жилая комната и узкая угловатая кухня, туалет и ванная в одном пространстве, тоже угловатом, будто всю квартиру слепили наспех в «Симсе», чтобы наскоро поселить персонажа, и оставили адекватное устройство жилья на потом. В комнате стоит у окна большой стол, одновременно и обеденный (две чашки, в одной высохший чайный пакетик, в другой ложка), и письменный (ноут и стопка книжек), а по центру — большая двуместная кровать. На подоконнике, за тюлевыми занавесками, прячется драцена, а вовсе не фикус. Наверное, и антикварная мебель, и занавески, и цветок достались от прошлых жильцов. Алтану кажется, что они просто к кому-то в гости пришли — сопоставить Вадика с интерьером ну никак нельзя. Под ногами ковёр мягкий, махровый, белый, чтобы лучше видеть следы крови, наверное, и на стене плазма висит, а под плазмой — комодик со стеклянными дверцами, где много книжек, и ещё книжки пылятся в двух большущих шкафах с винтажными ручками и узорами, вырезанными по дереву, мельком можно ухватить названия: книжки по истории, культуре, живописи... Алтан сдерживает желание забраться в карманы к Вадику и проверить, точно ли он ключами открывал дверь, а не отмычкой. Но больше всего удивляет пробковая доска над столом. На ней заметки и нитки, как в фильмах и сериалах про детективов и полицейских, только если присмотреться — это карты древних империй, фотографии старых зданий, вырезки из газет — статьи про музеи или археологические открытия. Некоторые фотографии не просто выдернуты из журналов. На одной из них Алтан видит молодого белобрысого парня, он стоит и широченно улыбается, застыв над полуразбитым кувшином, в земле и пыли. Рядом висит фотокарточка, где много-много людей, и в маленьком светлом пятнышке справа сверху Алтан узнаёт знакомые черты лица. Ещё на доске — заметки, написанные косым тонким почерком, вот его-то Алтану удаётся узнать не сразу. Почерк Вадима он видел редко, и такие тонкие линии напоминают скорее письмо старинными перьевыми ручками, чем обычными шариковыми. Списки покупок, не забыть прикрутить полку, собрать шкаф, заехать в семь, даты походов Александра Македонского, не смотри им в глаза, засушенный жёлтый цветок приколот булавкой к стикеру с надписью «гладиолус?», карта города, на которой ничего не отмечено. Алтан зависает на цветке и вспоминает, как грозил свернуть Вадику запястье, если тот ещё раз сорвёт что-то в его оранжерее. — Чаю? — в комнату заглядывает Вадим. — Ты чего всё ещё в пальто? Замёрз? Камин включить? — У тебя есть камин? — Алтан выпучивает глаза. — Ну, обогреватель. Вон, у стола, в розетку включи. Квартира впрямь кажется чужой. Принадлежащей Вадику, если б он никогда не пошёл в наёмники. Алтан вешает пальто в старый шкаф, боясь, как бы тот не рухнул под тяжестью дополнительной одежды, и заходит в кухню. Вдвоём тут находиться невозможно. Алтан тут же сталкивается плечами с Вадимом, и остаётся на пороге, не мешая хозяину квартиры доставать из подвесных шкафчиков чистые чашки и рыться по полочкам в поисках чая и чего-нибудь сладкого. Алтан три раза говорит, что сладкое он на ночь не будет, и Вадик достаёт три вида конфет. Алтан закатывает глаза и ёжится в тоненькой водолазке. На кухне прохладнее, чем в комнате. У старенькой, но чистой и полностью функционирующей газовой плиты находится дверь на застеклённый балкон. Там пусто, Алтан замечает лишь пару коробок из-под мебели и бытовой техники. В кухне нет стола, ему бы тут просто негде уместиться, настолько тесно. Сам Вадим тоже не выглядит как кто-то, способный уместиться на этой кухоньке дольше, чем на пару минут; всё последующее время он бы бился об полочки, задевал всевозможные углы и рано или поздно снёс бы высокий, чуть ли не до потолка, холодильник. Но Вадик сегодня, похоже, продолжает удивлять начальство. Он перемещается в маленьком пространстве не задумываясь, прекрасно зная, где повернуться и когда отклонить голову, открывая дверцу или наклоняясь к ящичку. Все его движения похожи почти что на танец, и, если бы Алтан не устал и не замёрз за бесконечно тянущийся день, похожий на предыдущие, он был бы заворожён. Он лишь устало трёт глаза и уходит в ванную. Выйдя из душа, на стиралке он видит полотенце и сменную одежду: растянутая, даже по меркам широкоплечего Вадима, футболка и когда-то спортивные штаны. Алтан перевязывает пояс на верёвочке раза три, чтобы штаны не спадали, заправляет в них футболку, но она всё равно сползает то с одного, то с другого плеча, суёт контейнер с линзами в карман и возвращается в комнату. Там уже тепло от обогревателя и разложена кровать. Только сейчас до Алтана доходит, что дивана нет. В эту секунду он ловит взгляд Дракона. Тот сразу же понимает его мысли и усмехается. Алтан вовсе не читал никаких женских романов, где персонажи попадали в неловкую ситуацию под названием «о боже, там была всего одна кровать!». — Все деньги ушли на квартиру, на диван не осталось? — фыркает Дагбаев и с ногами забирается на кровать, заворачиваясь в одеяло и сдвигаясь на край, чтобы сесть ближе к столу, за которым на стуле сидит Вадик. — Ты такой догадливый, золотко, — ухмыляется Вадим и ставит перед ним чашку с чаем и плетёную корзиночку с конфетами. Она тоже кажется чем-то нездешним, такой же частью жизни, в которой Вадик ездит на археологические раскопки и учит билеты по всемирной истории, а не стреляет людям в головы с порога и не терпит приказы юного господина. Алтан разворачивает конфету «Коровка» и вздыхает. — Я ж не заставляю, ну вредно на ночь сладкое, так не ешь, — Вадик листает какую-то книжку, без очков Алтан не может разглядеть название на корешке, лишь золотистый отблеск теснённых букв. — Какой я дурак, чтобы не есть предложенные конфеты, — бурчит Алтан и запихивает в рот сразу две. Сахар приторно растворяется на языке, и Алтан аж жмурится от давно забытого вкуса. Он не особо любил их в детстве, но в этой квартирке конфеты ощущаются чем-то давно желанным. Алтан запивает их чаем и фыркает, обжигая язык, смаргивает подступившие слёзы и трёт переносицу. — Я как будто не здесь, — бормочет он и замечает, как мигает телефон на столе. Рука тянется проверить уведомления. Вадим отодвигает телефон подальше. — А если что-то важное? — Если бы важное, я бы знал первым, — Вадик усмехается. — Спи, Золотейшество. Утро вечера мудренее. Конфеты я не съем, не волнуйся. — Я этих конфет столько могу накупить, вот ещё, — Алтан фыркает и, как был, в коконе из одеяла падает на подушки. Мысль, что он чисто теоретически мог оставить Вадика и без одеяла, и без подушки, и без места на кровати, посещает его в самую последнюю секунду перед тем, как он проваливается в сон. Вадим никогда не страдал природной скромностью, так что раскутать босса из одеяла и забраться к нему в постель для него не станет особой сложностью.

***

— Мне часто снится, как я умираю. Авария, где я всё-таки не вылезаю из машины. Или тону в море, я в детстве однажды чуть не утонул. Или меня несут на носилках, а я живой, я всем говорю, что не надо меня никуда, а они надо мной между собой переговариваются: время смерти, причина, имя. Не очень приятные сны, но мне как-то даже нравится. — Умирать? — Да нет же, не умирать, а сами сны. Алтан просыпается рано, или, по мнению ноября, поздно, когда даже мутно-белое молоко ещё не начинает разливаться по небу. Алтан просыпается в футболке Вадика, без штанов, наверное, ночью стянул из-за того, что жарко спать под тёплым одеялом и в обнимку с грелкой-Драконом, просыпается в квартире без прислуги и ноута, без будильника и работы. Просыпается, слушает бесшумное дыхание рядом и думает, что всё не так плохо. В эту самую секунду. — Не страшно совсем. Я столько раз уже видел смерть, что, похоже, перестал её бояться даже во сне, когда я полностью уязвим и безоружен. На кухне тихонько шуршит, закипая, вода в чайнике. Вадим усмехается, издав смешок. Алтан хмурится и пихает его локтем под одеялом. Плечи холодит прохладный воздух. — Что смешного? — Забавно слышать такое от тебя. Не так много смерти ты повидал. Вадим смотрит в полоток. Откуда-то он уже достал зубочистку, жуёт её, вспоминая, наверное, вчерашнюю сигарету. Алтан думает, что с сигаретой он смотрелся бы куда сексуальнее, чем с этой зубочисткой. Вадик перебрасывает её языком на другую сторону. Алтан отметает все предыдущие мысли. — А тебе снится, как ты умираешь? — спрашивает Алтан, пока ещё взгляд Дракона не почернел и не превратился в гранит. Вадик выныривает из омута мыслей. Обострившиеся драконьи черты смягчаются в утреннем сумраке. — Бывает. Я не запоминаю сны, — Вадик широко усмехается, показывая зубы. Алтан иногда завидует его ухмылке, слишком привлекательной, чтобы быть естественной, явно выученной, чтобы выглядеть правдивой. — Но тебя мне интересно послушать, — говорит он, прикрывая глаза, показывая, что и впрямь готов слушать. — Сначала поржал надо мной, а теперь льстишь? — Алтан рассматривает узор татуировки. В синеватой тени и бледном отсвете от света из кухни языки пламени словно начинают двигаться, а пасть волка щерится в ещё большем оскале. Алтан закрывает глаза. — Ну что ты, босс, ни в жизнь! — Вадим смеётся. — Ого, с боссом в одной кровати лежишь? — хмыкает Алтан. Придвигается ближе. — Не волнуйся, босс в курсе, — понижает голос Вадим. — Ужасный у тебя босс, позволяет такие вещи со своими подчинёнными, — Алтан изображает голосом праведный ужас. — И не говори, он молодой ещё совсем, позволяет себе всякое, — Вадик изображает глубокую печаль. Кладёт широкую ладонь на белое плечо, прохладное, и чувствует мурашки, разбежавшиеся от приятного тепла по коже. В холодном свете она похожа на фарфор. Белоснежный мрамор. Кости древнего дракона. — Какое всякое? — Алтан поднимает любопытные глаза. — Больничные мне не выплачивает. И в отпуск не пускает, — понизив голос до тона, которым рассказывают страшилки, шепчет Вадик. — А зачем тебе отпуск? — Алтан склоняет голову, хитро щурится — или близоруко. — Тебя на море свозить, — Вадик склоняет голову в другую сторону. — Чтобы утопить? — Алтан приближает лицо близко-близко и прикусывает язык, стараясь не смеяться. Сердце его восторженно подпрыгивает, как в детстве, когда перебрасываешь другу мяч и боишься, что не поймаешь, и радуешься, когда отбиваешь, и кружит вас игра, и не можете вы остановиться. Вадик чувствует, как чужое сердечко птичкой бьётся ему о грудную клетку. — Да чтобы погулять, змейкин, — Вадик смеётся первым. — Хотя нагулялись мы вчера, ты вон шмыгаешь. — А ты бы на тёплое свёз? — Алтан не отстаёт. — Конечно. Я накопил. — На этих словах Алтан закатывает глаза, фыркая. — Тебя только на тёплое море, золотко. — Ну попроси у начальника отпуск, может, разрешит, — водя по контуру татуировки, произносит Алтан. — Думаешь? — тише спрашивает Вадим. — Точно разрешит, если пообещаешь свозить и его на тёплое море. — Что же мне, работу в отпуск тащить? — Она вроде не тяжёлая... Алтан утыкается лбом Вадиму в плечо и дрожит, тихо смеясь. Вадик уже ржёт в голос, растирая его замёрзшее плечо. На кухне закипает чайник. До восхода они лежат в кровати. Сегодня солнечно. Вадим и дальше продолжает играть, говоря о некоем суровом начальстве в третьем лице, и слушает смех Алтана. Тот пихается и закрывает ему рот ладонью, а затем взвизгивает, когда Вадик щекочет его оголившийся живот. Алтан отстраняется назад и почти падает с кровати, Вадим вовремя его ловит — и, прижав к себе, пальцами касается его рёбер, боков, живота, доводя до слёз от смеха. — Убью! — шипит Алтан, невесомо отбиваясь кулаками, в которых не осталось силы. — Ну-ну, может, массаж? Рельсы-рельсы, там, шпалы-шпалы... — Вадик целует его в шею и мягко щиплет кожу на боку, вызвав приглушённый всхлип и бессильное хихиканье. — Сам будешь на шпалах лежать, Вадик, ч-чёрт... — Алтан извивается в его руках, вспотевший. Взлохмаченные прядки влажными кольцами липнут ко лбу. — Обычно ты зовёшь меня «Боже», — Вадик прикусывает плечо и трогает уже отчётливей, гладит, успокаивает. Алтан фыркает и хватает его за запястье дрожащей рукой. — Да перестань ты, ах, чтоб тебя! — Алтан мотает головой и мычит, кусая губы. Другая-то рука осталась свободна, вот Вадик и ведёт по позвонкам ниже, по нежной коже. Прикосновения уже другие, не вызывают нервную дрожь, вызывают просто — дрожь. За окном медленно светлеет. В сумраке он ловит на себе жёсткий, тяжёлый взгляд, что плавит сильнее касаний. По позвонкам проходит холодный жар. Чайник свистит на самой высокой ноте и замолкает. Слышится стук железа о дерево, о плитку стены и, наконец, об пол. Алтан съезжает с кровати на пол, к обогревателю, и успевает бросить в Вадима подушку, пока тот не исчезает в прихожей, убегая на кухню. — Золотко, тебе с сахаром?.. — Вадик заглядывает в комнату, не успевает договорить, как Алтан за руку тащит его и роняет на кровать. Седлает сверху. Футболка спадает с плеча, кудри спадают по обе стороны лица. Винный взгляд затуманен и насмешлив. Алтан облизывается, ведя ладонью по животу и приподнимая футболку. Только сейчас Вадим замечает принт: китайский дракон с мультяшными глазами. Полустёртая, потрескавшаяся, выцветшая красная краска и чёрная застиранная ткань смотрятся на Алтане дороже бриллиантовых нитей и золотых заколок. Край футболки задирается, оголяя обнажённую линию бедра. — Ты уже и трусы снял? — Вадик по-свойски кладёт ладони на бёдра, большими пальцами гладит выступающие косточки. — Опять плохой анекдот? — Алтан трётся пахом о пах, подаётся вперёд к рукам Вадима. Тот усмехается, перебрасывая зубочистку языком, лезет ему под футболку, снова немного щекоча. Алтан издаёт писк, нервно дёргаясь, и резким движением одёргивает руки Дракона, придавливая их к постели. Вадим молчаливо приподнимает брови, усмехаясь: прям так? Алтан отвечает ему таким же молчаливым взглядом и предупреждающе бросает взгляд наверх. Отпускает одну руку, наклоняется к Вадиму близко-близко, касаясь дыханием его лица. Медленно ведёт по губам. Вынимает зубочистку. Кладёт её на тумбочку у кровати. Не отрывает своих багряных глаз от чёрно-золотых. Золотых, копирующих утренний свет по краям, чёрным — разлившийся адреналин, затопивший радужку зрачок. И медленно целует. Одна его рука всё ещё крепко держит запястье Вадима. Вторая — держит за подбородок. Вадим не сопротивляется. Вадим приподнимает голову, прося дать больше поцелуя. Его затапливает холодный жар так сильно, что он бы подмял Алтана под себя, вжал в матрас, не отпускал бы до вечера, до завтрашнего утра, так сильно, что он поддаётся всему, что делает Алтан. Алтан медлит, точно знает, что Вадим хочет скорее. Треклятая футболка скрывает белую кожу, мультяшный дракон будто смеётся над ним, не давая увидеть желанное. Вадик тянется, чтобы приподнять ткань, и фыркает, получив несильный шлепок. У Алтана закрыты глаза, он сосредоточен и открыт одновременно, но за каждым движением, жестом следит из-под полуопущенных век, и усмехается, и облизывает покрасневшие губы. — Плохой дракон, нельзя, — шепчет, срывая дыхание, и ахает, когда Вадик подбрасывает бёдрами вверх. — Тц-тц-тц, какой нехороший у меня дракон, — Алтан почти смеётся, если бы не стоны, щурится, в тумане удовольствия и размытости плохого зрения различая голодное до его тела лицо Вадима. Выгоревшие брови сведены к переносице, лицо одновременно злое и просящее. От такого выражения по позвоночнику бежит горячим льдом, Алтан сильнее выгибается, стонет, рушится на Вадима, сбиваясь с темпа. Вадим сдавленно выдыхает сквозь зубы: — Дай мне тебя обнять. — Не-а, я хочу так, — шепчет Алтан сбито, пытаясь отдышаться. Его кудри влажно щекочут шею, Вадима уже бесит эта щекотка. Эти невесомые касания. Эфемерные, как блуждание взгляда по телу. Он слушается, чёрт возьми. Он не касается Алтана руками, он держит их над головой, сжимая измочаленную подушку. Он слушается Алтана. — Ну-ну, ты же хороший дракон, ты же не будешь злиться? — Его целуют в линию челюсти, в шею, чмокают в губы — Вадик мотает головой, пытаясь поймать ещё поцелуй, укусить, без слов сказать: «Дай!». Алтан ведёт пальцами по внутренней стороне плеч, по золотистым предплечьям и, наконец, сцепляет их ладони в замок. — Пожалуйста, Вадь, пожалуйста... — шепчет, усмехаясь и приказывая, и прося. — Только сегодня... Только всегда, думает Вадик. И целует в щёку, куда дотягивается. Усмехается широко, смеётся. Алтан воспринимает этот смех как согласие и сжимает его ладони, тоже целует в щёку, в нос, в шрам на брови, и шепчет что-то тихо и бессвязно, вновь двигаясь в своём медленном темпе. Вадим выдыхает стон за стоном. Бёдра напряжены, дрожат почти сладостно, мучительно, хорошо... — Алтан... — Вадик хрипит, жмурясь, долго смотреть на змея-искусителя, который и искушает, и тронуть себя не даёт, просто невозможно. Алтан вздрагивает слишком заметно, и Вадиму почти больно, он вскрикивает, хватаясь руками за бёдра Алтана. Тот всхлипывает, расслабляясь, дрожь всё бежит по его телу. Вадим жмурится до цветных звёзд под веками, обнимает обмякшего Алтана, догоняя своё удовольствие. Спустя долгие, тягостно-приятные мгновение до него доходят заглушаемые всхлипы. Алтана всё ещё трясёт. — Алтан? — Вадим поднимает к себе заплаканное лицо. — Горе ты моё, золотко... — вздыхает он и гладит по спине. — Да всё же хорошо было! Чёрт! — Алтан бьёт в подушку, размазывая слёзы по татуированной шее. Вадим усмехается мягко, накрывает дрожащие плечи одеялом. — Слёзы идут, когда можешь наконец-то отпустить. Всё хорошо, золотко. Всё хорошо.

***

После обеда Алтан уехал. В конце концов, разгар рабочего дня. На экране телефона мигало несколько пропущенных от секретарши (Алтан перед ней так и не извинился), когда он выходил за порог квартиры Вадима. В лёгких что-то дрожало; как в видеоигре, где со всех сторон персонажу, то есть, самому тебе, грозит опасность, и ты ждёшь, ты готов к чему-то, что вот-вот произойдёт... что? Алтан поправил воротник пальто, пригладил волосы — заплетать пришлось быстро и без изысканности — и отбросил ненужные мысли. Вадим отвёз его в офис и сам отправился работать. Больше они не разговаривали. Вечером захотелось просто прийти домой. Не работать до ночи. Весь день прошёл словно в дымке. Болела голова. Расплетая волосы, Алтан старался не думать, что после рыданий на плече у Вадима ему полегчало. Повторял слова Вадима, которые тот ему сказал. Отпустить, отпустить, отпустить. От горячей воды по коже разбегаются мурашки. Алтан вдыхает и быстро опускается в ванну, вытягиваясь стрункой и мгновенно размякая от тепла и пара. Подальше от воды, стоя у зеркала, отражаясь в нём, мерцают свечи. Их тусклый свет мигает, отскакивая от мрамора стен. Алтан закрывает глаза, вдыхая сладковатый аромат благовоний. Из комнаты доносится тихая музыка. Её плавный ритм смешивается с плеском воды. Произнесённые за день фразы, клацанье клавиш, звук бряцанья чашки с кофе о блюдце, цоканье каблуков, вежливые беседы ни о чём растворяются с плеском воды. Ухо зацепляет строчку из песни, непонятно, что за язык, то ли английский, то ли китайский. В плеске воды всё растворяется. В блеске воды отражаются свечи. Алтан открывает глаза и закидывает ноги на бортик ванны. По золотым линиям, неровно их повторяя, стекают капли воды. Алтан перебрасывает потяжелевшие волосы за спину, упирается щекой в ладонь. Голова болит, от пара? Он расслабляет лицо, перестаёт хмурить брови. Боль медленно растекается. В плейлисте заканчивается музыка, и на какое-то время наступает тишина, которую Алтан замечает не сразу. В голове ему очень шумно. Отпустить, отпустить. Ему нужно отпустить? Ха-ха. Где-то он уже это слышал. — Ты решил поговорить... о чём? — Юма выверенным, благородным, обманчиво-спокойным движением повернула к нему голову и изогнула густую бровь. Ни один мускул её точёного лица не дрогнул. Даже изображение на экране перестало выдавать помехи, когда она заговорила. Когда она говорит, всё должно быть идеально. — Не смеши меня, братец. — Я действительно хочу извиниться перед тобой, ты можешь меня послушать? — Алтан держал спину прямо, обманчиво-спокойно. Юма, перелистнув страницу в папке, едва взмахнула рукой: изволь. По экрану пробежала дрожь, как воздух дрожит перед затаившимся хищником. Если Алтан и дальше будет воспринимать сестру как хищника — как врага, он может сейчас же бросить свою затею. Сестра спокойно ждала, когда он заговорит, не выражая ни слишком много интереса, ни показывая слишком откровенного равнодушия. Алтан расслабил плечи и потёр переносицу. — Прости меня. Я понимаю, что для тебя всё уже давно в прошлом и тебе всё равно, но я всё ещё... не могу. Я не могу забыть. Я не могу забыть этот день, я вижу перед глазами всегда одну и ту же картинку, я, мне поможет только одно, и я не остановлюсь. Я больше не допущу ошибок, сестра, но дай мне отомстить. Считай это вложением в будущее, поскольку я успокоюсь, только когда получу труп Разумовского. У тебя несовершенный младший брат, для которого это... — Бред собачий, — произнесла Юма, не глядя ни в камеру, ни в экран на лицо брата. Шуршала ручка по бумаге. — Ты хоть сам понимаешь, что ты говоришь? Я не собираюсь прощать тебя за то, что ты натворил столько ошибок из-за своего инфантильного желания... — Мне и не нужно, чтобы ты прощала меня за это, — перебил её Алтан, пытаясь посмотреть ей в лицо, но через планшет невозможно заставить человека повернуться к себе. Словно услышав его желание, Юма отложила документы и посмотрела в экран. Не в камеру, иначе бы Алтан тотчас же выключил звонок. Сестра подняла брови, замолчав, и, когда Алтан не продолжил, снова повела рукой: ну, братец? Алтан вдохнул поглубже, съедая её снисходительность, и заговорил: — Прости меня, что я всё время всё свожу к этому. Даже сейчас, когда я вроде как пытаюсь извиниться. Мы давно перестали быть так же близки, как и раньше, но мне это не нравится, я хочу снова... — Ох, чёрт, — услышал он приглушённый голос. Юма уткнулась лбом в сцепленные руки. Её плечи остро впивались в воздух. — Сейчас ты просто невероятно меня бесишь, — сказала она спокойно, подняв лицо. Ни один мускул не дрожал на точёном лице. Её веки были полуопущены, потому что ей приходилось смотреть вниз на планшет, а не прямо в лицо собеседнику. Алтан не видел их выражения. — Ты думаешь, так всё просто? Убьёшь того, кто испортил тебе жизнь, и всё наладится? Ты станешь примерным подчинённым, хорошим братом? Она воскреснет? — по экрану пробежали помехи, голос Юмы зажевало дрожью. — Это не то, что... — начал Алтан, но замолк тут же, как Юма подняла указательный палец с длинным заострённым ногтем. — Ты прав, мне совершенно плевать на то, что произошло в тот день, мне всё равно на её смерть, но мой младший брат, о, ты не представляешь, сколько же мне пришлось вытерпеть из-за моего младшего брата. Почему сейчас... — звонок прервался. Несколько секунд Алтан видел лишь своё растерянное лицо. Появилась надпись о входящем звонке. Алтан быстро нажал. Юма смотрела в сторону. Рук её Алтан не видел, но ему показалось, что она сжимала ладонями локти. Поза потеряла всю выверенность. — Проблемы со связью, — сказала сестра. В её голосе проскользнуло что-то незнакомое. Или давно забытое? Алтан кусал щёки изнутри, сдерживая обиду. — Возвращаясь к тому, о чём я говорила. Мне всё равно, чего ты хочешь в своём Петербурге — не твори глупостей и выполняй мои приказы. — Ты говорила не об этом, — стиснув зубы, произнёс Алтан. Юма посмотрела в камеру. В её глазах блеснуло. — Я именно об этом и говорила, — ответила она медленно и чётко. — Мне всё равно на прошлое, только тебе есть до него дело. Но то, чего ты действительно хочешь, ты не получишь со смертью своего врага. У тебя есть дела важнее. Алтан отвернулся. — Алтан. Пожалуйста. Он зажмурился. — Алтан. Посмотри на меня. — До свидания, Юма. Прежде чем выключить видеозвонок, он увидел густые брови сестры, изломанные непривычной для её лица эмоцией. На погасшем экране планшета он увидел свои грустные глаза. Алтан моргает, понимая, что уже долго смотрит на дрожащее пламя свечи. Голова кружится от пара. Он на мгновение задумывается, мог ли Вадик сговориться с Юмой. Их слова поразительно рифмовались в тот день. Чего ты хочешь. Потому что это не то, чего ты хочешь. Юма вряд ли бы согласилась. Вадик так давно в их мире, что смог бы её уговорить. Алтану хочется набрать ему и устроить допрос. Вместо этого он растекается по бортику ванной и вздыхает. Кожу холодит конденсат. Жарко. Музыка в комнате вновь начинает играть. Алтан слышит шаги и усмехается. Вспомни чёрта. — Ты был занят? Ни одного глупого сообщения, даже мемы не присылал, — говорит он громко, откидываясь на спину, эхо отскакивает от мрамора. Шаги замирают. — Раньше тебе не нужно было разрешение, — Алтан тянет руку к одной из свечей и задувает, вдыхая сладковатый дым. Музыка становится громче. Она заглушает скрип шагов. Алтан наклоняет голову. Усмешка медленно стекает. Шаги чужие.