Run to you

Юджин, штат Орегон – Нил 15 марта, 9:54pm PST Он задремал на Каскадах, что удается только потому, что одной рукой он обхватывает пистолет, который Терри-Энн дала ему перед тем, как они распрощались. Ему удается проснуться раньше самого Юджина, причем наполовину из-за того, что даже во время сна он не был полностью отдохнувшим, а наполовину из-за того, что его мать давно выработала у него привычку никогда не спать дольше нескольких некрепких часов. Чем дольше Натаниэль бежал, тем больше он становился безымянным мальчиком, каким она пыталась его сделать. Как долго ему придется бежать, прежде чем он забудет Нила? Таща себя с Каскадов, вялый не из-за полудремы, а из-за того, что скорбь взяла его за горло и не отпускает, он закрывает глаза, пока его ноги не вспомнят дорогу. В семи милях от Юджина, штат Орегон, стоит старая хижина. Она уже была старой десять лет назад, когда Мэри устроила там тайник, и она была старой еще шесть лет назад, когда ноги, меньшие, чем у него сейчас, впервые привели его туда. Теперь она старая, и он надеется - за пятнадцать тысяч долларов и безмолвную мольбу о том, чтобы она оставалась старой и нетронутой, - надеется на пятнадцать тысяч долларов и машину, которую можно водить и нельзя отследить. Чем дальше он идет, тем все дальше от людей. Здания постепенно редеют, уходят под землю, на их месте вырастают деревья. Натаниэль ждет, пока дома не исчезнут и не будут поглощены деревьями, а затем сходит с дороги. Его шаги замедляются по инстинкту, вспоминая, какими они были, когда ему было тринадцать лет и он спотыкался следом за матерью, держа одной рукой ее сумку, а другой - свою собственную. Теперь в его руке пистолет, а другая вытянута в сторону, чтобы касаться растений мимо которых он проходит. Это помогает ему чувствовать себя чуть менее похожим на труп, чего не могут сделать ни лекарства, ни сон, ни еда. В лучшем случае он оживает. Но все еще не совсем живой. Все еще не совсем человек. Натаниэль некогда не был ничем большим, кроме как сухожилиями и костями, нанизанными вместе и получившими имя, ничем большим, чем труп, который просто знает, как продолжать двигаться. Может быть, из-за этих деревьев он больше похож на Абрама. Лже-мальчиком, но все же мальчиком. Он создан из страха, швов и неистовой любви матери, которая не была на это способна. Он думает, что это хорошее место для прощания с Нилом, помня о том, как имена приходят и уходят и никогда больше не возвращаются. Хижина выглядывает на него сквозь деревья, окна пустыми глазами взирают на пустого мальчика. Он держит Нила. Машина припаркована сзади. Натаниэль перелезает через упавший ствол дерева толщиной в добрую половину его роста. Припаркованная - это довольно щедрое выражение, замечает он. Машина погрузилась по самые колеса, зажата кустарником и укрыта упавшей веткой в качестве крыши. Она выглядит так же, как он себя чувствует. Вполне пригодная для жизни, но лишена всего, чем могла бы быть. Это неспешная работа, настолько неспешная, что он чувствует, как она проползает по его костям, чувствует, как она тянет его за позвоночник. При каждом рывке он тянется вверх и повисает на ветке, пальцы ног тянутся к полу. Он уже не весит столько, чтобы его можно было поднять. Хм. Он знает, что похудел, но он не думал... ну. Несколько дней голодания, бега и работы над своим телом, пока не осталось ничего, принесли такой результат, как он полагает. Он никогда не удерживал вес долго. Он обхватывает ветку обеими руками, пальцев одной ноги вполне достаточно, чтобы держаться устойчиво. Он проверяет плечо, чтобы убедиться, что не свалится на него что-нибудь слишком опасное, ставит другую ногу на дверь машины и бьет. Ветка опускается; это хорошо. Она падает вместе с ним; это не так уж и хорошо. Он ерзает под веткой, благодарит судьбу за то, что она упала, не проткнув его насквозь и пытается понять, как, черт возьми, ему теперь выбраться. Для этого ему требуется изворотливость, больше гибкости, насколько он помнит до того, как он впал в такое отчаяние, и девять с половиной минут. Ему удается наклонить ветку назад и просунуть верхнюю часть тела. Ветвь снова ударяет его по телу, глухо стукаясь о сломанные ребра и чернильные темные синяки. Он заглушает стон прикушенным языком, погружает руки в грязь и впивается ими в землю, как когтями в корни. Узкие бедра извиваются, ноги бьют по грязи. Он слышит звук выстрела и мчится, как будто это имеет значение, выскочив на свободу и растянувшись на мху и кустах рядом с задним колесом, и пыхтит. — Ну, блять, – бормочет он. Ещё нужно переставить целую машину. Ветви ломаются, массивное нечто с вершины машины раскалывается на импровизированные доски, которые уходят под и по обе стороны от утонувших шин. Он удивлен, что в них еще остался воздух, и не хочет сомневаться в хорошем. После этого он срывает кусты и заросли, растущие в днище машины и вокруг него, цепляется за их корни и перекидывает свой вес назад, пока они не освобождаются. При этом он тысячу раз падает на задницу, но, учитывая состояние его рук, нет более легкого или менее болезненного способа справиться с этой задачей. В конце концов, когда проезд свободен, а его самодельные платформы построены так, чтобы обеспечить шинам большее сцепление с дорогой, чем грязь, в которой они утопали годами, он забирается на переднее сиденье, дергает за провода и слушает, как двигатель дергается, пыхтит и надрывно рычит. У него достаточно бензина, чтобы добраться до города и купить кофе на сраной заправке. Это хорошо. Ему нужен чертов кофе, чтобы проехать остаток пути до границы. Бардачок укрывает пятнадцать тысяч долларов, на которые он и рассчитывает, и ему хватает тридцати или около того секунд, чтобы их разложить, бросив сумку на пассажирское сиденье с лежащим между ними в подстаканнике пистолетом. Газ. Кофе. Граница. По пути он сделает еще несколько остановок: бросит машину в Айдахо, получит новое удостоверение личности в Неваде и через несколько городов встретится со знакомым, чтобы получить все нужное для пересечения границы. Он должен был оставить Нила в кронах деревьев, но он все еще с ним, прижавшись к нему, свернувшись между его ребер и не отпуская его. Что бы теперь подумала о нем его мать? Он смотрит на пистолет в подстаканнике и думает о кроличьих следах, оставленных в штатах и городах. А что бы сделал Эндрю? Сиэтл, штат Вашингтон – Эндрю 15 марта, 11:13pm PST Кевин уснул на заднем сиденье. Эндрю уверен, что это так, он дождался, пока Кевин устало зевнет и заползет на заднее сиденье, так ничего и не сказав Эндрю. Никто из них ничего не говорил с тех пор, как Эндрю наблюдал за одинокой походкой Кевина к машине после того, как "Каскад" отъехал от станции. Кевин спит на заднем сиденье. Он в этом убедился. Это единственная причина, по которой он позволяет себе такое. Это Эндрю, сидящий на капоте мас, в сапогах и со сложенными на коленях руками. Это идиотизм. Он понимает, что это так. Поэтому он сжигает свою пачку сигарет в два раза быстрее, чем нужно, одна сигарета зажата между зубами, другая зажата между пальцами. Зажженный конец разгорается все ближе к коже его руки, и он задается вопросом, способен ли он вообще испытывать достаточно чувств, чтобы понять, как это будет больно. Он знает, что будет больно, наблюдает, как сигарета горит все ближе, следит глазами за тлеющим пеплом, пока тот не падает на джинсы и не темнеет. Еще один свет погас. А у Нила? Он не думает, что Нил мертв. Это глупое заявление. Его Нил, кролик, мученик и лжец, сбежал еще до того, как стал никем. Нил знает, как выживать. Даже если ему придется вырезать, драть когтями и царапать свой путь из ада, в который он попал. Он знает, что Нил жив. Или, по крайней мере, технически, потому что, по крайней мере, он знает, что беглец не умрет, он знает об этих именах. Нил подменяет имена, также как и правду. Пересекает границу с удостоверением личности, в котором его зовут Райли, но не держит его достаточно долго, чтобы воспользоваться им дважды. Называет себя Нилом, выдает Эндрю Абрама и заставляет ФБР искать Натаниэля. Он помнит разговоры об Алексе, Стефане и еще двадцати странных именах, утерянные для пропажи со всех радаров, и проклятый мальчик, который никогда их не забудет. Кролик, вероятно, еще жив, но у Эндрю практически нет надежды, что жив Нил. Сигарета между его пальцами горит достаточно близко, чтобы коснуться его кожи. Сначала он чувствует тепло, как оно нарастает, усиливается, как тепло становится горячим и становится чересчур сильным. Он пытается удержаться, вздрагивает от пепла, который осыпается на его кожу, сбрасывает пепел на гравий под машиной. Сигарета во рту дает ему сделать последний вдох никотина и дыма со знакомым вкусом чужого дома, и он выбрасывает ее, чтобы прикурить другую. Его руки нащупывают еще две пачки, трясутся, сколько бы раз он ни напрягал их и ни бился, чтобы сохранять твердость. Ему кажется, что он разваливается на части. Ему удается достать их, зажав обе между зубами, чтобы его предательские руки могли зажечь огонек. В конце концов, он загорается, не тот вкус для этой ночи и не те воспоминания, которые тянет за собой её запах. Одну он зажал между зубами, а другую держит между пальцами. Он опускает пакет обратно на капот и достает свой телефон. Там есть сообщения. Те, о которых он и не подозревал, пока не понял, что телефон разрядился, и не поставил его на зарядку. Тогда они все посыпались, а сейчас он по-прежнему их игнорирует. Есть только одна вещь, для которой ему нужен телефон. Он знает, что он от этого получит. Уже знает, что именно он услышит. Он был в комнате, когда это произошло. Он слушал это дважды с тех пор, как Нил не мог вспомнить, как отвечать на его звонки, и тысячу раз между напряженным прощанием в раздевалке и рассказом Кевина в автобусе. Эндрю нажимает первый номер на быстром наборе и ждет. Он сразу же попадает на голосовую почту, давно потухшую за дни, минувшие после бунта, и Нил исчезает от него в темноте ночи. Эндрю закрывает глаза и слушает сообщение, текст которого он уже успел запомнить. — Привет, – говорит Нил, и на заднем плане он слышит непонятное подбадривание Ники. Он сидел у окна, игнорируя их обоих. — Это Нил. Ты мог бы оставить свое сообщение, я думаю, – Ники фыркает на заднем плане, а Кевин открывает дверь. — Я не стану отвечать, – и насмешливое возмущение Ники, его вопль имени Нила, оборванный гудком. Эндрю кладет трубку, роняет обе сигареты в щебень и снова набирает номер. У Нила между пальцев песок, и он изо всех сил старается устоять.