Наше вето — всегда молчать

Ваня — резкая, жёсткая, вся будто из сплошных острых углов состоящая. Дана — ровная противоположность: слишком невозмутимая и добрая, будто дзен поймала, как говорят Ритка с Локоном. Как всем давно известно, противоположности созданы, чтобы друг к другу притягиваться, вот и Ваня зацеловывает Дану до распухших губ, оставляет на шее засосы, стукается зубами о её зубы и хриплым голосом шепчет на ухо: «Люблю тебя». Дане только этого для счастья и надо, даже если поделиться им можно только с самой Ваней, Мелом и дневником, который Хенкина раз за разом заводит и спустя пару дней бросает. Она улыбается, (Ваня говорит, что у неё улыбка как у Барби, и Дана ей, конечно же, верит) слишком уж целомудренно чмокает Кислову в губы и отвечает: «Я тебя тоже». Уже по привычке перед тем, как выйти из квартиры, Ваня заново красит губы тёмно-фиолетовой, почти чёрной даже, помадой, а Дана эту самую помаду со своих губ стирает. — Точно на тусу сегодня не пойдёшь? — между делом интересуется Ваня. — Точно, мне сочинение для Ольги Васильевны писать надо. Ещё и родители дома, батя вторую неделю не в духе, всё никак нашего режиссёра найти не могут. Кислова ухмыляется: — Ну и пусть дальше ищут, чай, не всплывёт. Следующий день не выглядит особо примечательным, разве что соседка по парте с выражением редкостного отвращения на лице демонстративно пересаживается. Дана даже внимания сначала не обращает, пока пацаны не начинают, проходя мимо, выплёвывать сквозь сжатые зубы оскорбления. Её и раньше не любили особо, спасибо отцу менту, но до коллективной травли никто ещё не скатывался. Мел ясности в происходящее тем более не вносит, лишь хлопает по плечу и подкладывает записку: «Держись!» Мерзотное ощущение становится совсем невыносимым, когда перед третьим уроком Ваня заваливается в класс, буквально повиснув на Локоне и целуя его будто напоказ, громко, с языком, хохочет слишком громко даже для себя. Кислова ещё и смотрит как-то странно, словно впервые видит. Дана еле высиживает литературу, впопыхах сдаёт Ольге Васильевне сочинение, бормочет «Извините, мне нехорошо, наверное, лучше домой пойду» и почти бегом покидает школу. Ноги сами приводят Дану к лагуне, где они совсем недавно грохнули и притопили режиссёра. Звонит телефон, ещё с прошлого вечера выведенный из беззвучного режима на случай, если с Ваней что-то на тусовке случится. Дана берёт трубку и слышит озабоченный голос Мела: — Дан, ну ты как? Хенкина выдавливает из себя злобный смешок: — Ну а ты как думаешь? Передай там Кисловой, что я очень интересуюсь, когда она успела так к Локону прикипеть. — Стоп, ты не знаешь…? — после паузы осторожно спрашивает Мел, и тон его Дане не нравится совершено. — Не знаю чего? — после паузы Хенкина повышает голос. — Егор, хоть ты не молчи, а! Мел на другом конце провода вздыхает, но продолжает: — Короче вчера пацаны из класса к Ване пристали, типа видели, как вы с ней целуетесь… Кончики пальцев Даны немеют совсем не от пронзительного ветра. — Ну она и сказала, что это ты к ней полезла. Типа батя твой всегда мальчика хотел, вот ты и уродилась «пацаном». Короткая стрижка, одежда спортивная, ещё и на девчонок западаешь. Потом, чтобы вообще железно было, объявила, что встречается с Локоном, а он и рад. От шока у Даны даже сил на слёзы нет, она просто стоит без движения и молчит. — Дан…? — А, да, спасибо, Мел… — голос хриплый и словно чужой. — Я в норме, не волнуйся. Хенкина сбрасывает трубку и в каком-то полузабытьи покидает берег. — Дана…? Ты чего тут? Слышать испуганный голос Вани неожиданно приятно. Дана поднимает на неё взгляд покрасневших, но давно уже высохших глаз. — Поговорим? Кислова послушно открывает дверь подъезда и пропускает Дану внутрь. В квартиру они поднимаются в непривычной тишине. Пару раз Ваня делает движение, будто хочет коснуться Хенкиной, но так этого и не делает. — Что ты им там наплела? Батя мальчика хотел? Обычно Дана не склонна причинять другим людям боль своими словами, но сейчас она практически с физически ощущаемым восторгом наблюдает, как по щекам Вани начинают течь слёзы. Она начинает фразу, сбивается и вновь начинает: — Прости меня, пожалуйста. — пытается заглянуть Дане в глаза, но Хенкина специально отводит взгляд. — Я не знаю, что на меня нашло… Мне стало так страшно, и… — И поэтому ты решила сделать виноватой меня? — Дана грустно улыбается и наконец заглядывает Кисловой в глаза. Ваня всхлипывает и как заведённая повторяет снова и снова: «Прости». Дана бы и рада простить, не в первой Кислова косячит, а потом прощения искренне просит, но что-то внутри неё бесповоротно ломается, и три заветных слова, «я», «тебя», «прощаю», вертятся на языке, но не могут сорваться. Хенкина смотрит на уже неприкрыто рыдающую Ваню, словно на сцену из сериала, и потихоньку нашаривает пальцами дверную ручку. Ваня тянется к ней, и Дана уже наперёд знает, зачем. Сжать со всей силы в объятиях и поцеловать, оставив после себя солоноватый вкус слёз во рту. Дана, впервые за год отношений, не подаётся навстречу, а делает шаг назад и вышагивает на лестничную клетку. — Лучше бы ты умерла, Вань.