Северные ветра

Холодный ветер впускает сырость в протухлую комнатушку. Глеб смотрит в окно. Глеб выпил сегодня меньше обычного, но доза достаточна – демоны разъедают изнутри охладевшую кожу. Мерзко и зябко даже дышать. Серафим в ногах не греет, пускай обнимает их и прячет голову в чужом животе. Он бесконечно пьян, они оба пьяны, но это привычные мелочи, как и то, что обречены они тоже... Нет, просто обречены, по отдельности. Ладонь Глеба отвлекается от чужих кудрей – закуривает какую-то по счёту сигарету. Но не возвращается – тёплое место обдает северным ветром. Серафим выдавливает из себя возмутительный возглас, больше похожий на невнятный писк, но его заглушает всхлип. Глеб рукой этой прикрывает лицо, дабы не дать себе вновь нарушить тишину, нарушить смиренный покой Серафима. Рука пахнет им же, кстати. Но поздно. Серафим уже сидит рядом, смотрит на чужие слёзы. Это отрезвляет, это ужасает, как в первый. Он порывается обнять его, но Глеб вновь отводит взгляд к окну. – Всё кончится, – говорит не своим голосом. Глотает очередной ком. Его лицо сейчас мрачнее дождливого Петербурга, а полосы на нём светятся ярче бушующих гроз. Серафим воспринимает это как вопрос. Серафим убеждает себя. – Нет, нет Глеб, – он ползёт по нему, по болезненно каменному сейчас, телу и накрывает руками, – я буду рядом, ты же знаешь, Глеб. – Нет, – улыбается вымученно, Серафима пугает эта гримаса. Но он обнимает вновь, крепко. Как может. – Ты не выдержишь, Серафим. Ты сломаешься. Не слушает, не хочет слышать то, что хранил глубоко за замком, то, что пугало до паники, снясь ночью. Он выдержит, они справятся. Глеб сдержит слово, Глеб начнёт пить таблетки и отвечать на звонки, когда пропадёт на очередные несколько суток. Точнее не пропадёт, никогда не пропадёт больше и не уйдёт из жизни Серафима. Рыдания слышались всё громче. От сердца откалывались последние кусочки. Пальцы судорожно вытирали слёзы и умоляли Глеба поверить, умоляли обнять в ответ и сказать "да" на вопрос "всё ли будет с ними хорошо". Серафим должен быть это услышать. Серафим должен был опять в это поверить. Но по лицу, в ответ смотрящему, трудно было понять, есть ли во что. Серафим опять начинал сомневаться. Зато в момент, когда это же лицо смотрело на него разрывающие- умоляющим вновь, сомнений не осталось. Глеб нанёс рану, что простые слова не залечат. Не залечит даже, если он в ноги упадёт, стирая свои в кровь, и будет ползти, прижимаясь, как Серафим когда то. Сомнений не осталось, всё окончательно решил, решил убить всё в себе прямо сейчас, потому что медленная смерть для него оказалась слишком мучительной. Он опять видит слёзы, но теперь они не блестят на холодном, лунном свете. Теперь они быстро засыхают от летнего Московского солнца и не вызывают у Серафима никаких эмоций. Он решился. – Всё кончилось, – сломанный голос едва ли смог Глеб разобрать. Он и правда сломался. Не смог бесконечно и молча терпеть.