о фортепианной музыке

Теодора с первых дней в Доме мадам Розетты приучила себя ходить быстро — даже быстрее, чем ей приходилось бегать когда-то, работая в дешёвом ирландском пабе. Там нужно было уворачиваться от огромных пьяных мужиков, не разливая при этом пиво прямо на фартук, и всё походило скорее на выступление в цирке (перед этими же мужиками, брр, Теодора, ты же всегда была суфражисткой), чем на работу официанткой. Здесь же всё было… возвышеннее. Культурнее. А быстрые и лёгкие шаги были жизненно необходимы. Только что мадам велела ей сразу же после уборки столов провести ревизию посуды, потом посмотреть количество бутылок вина, потом… Потом стоило заглянуть в ежедневник и проверить. И Теодора уверенно шла к залу, не намеренная проигрывать ни столам, ни еженедельной доставке вина. Она не успела переступить порог большого зала, когда горло сдавило. Надежда напополам с отчаянием. Ощущения рядом с Джулианом всегда были такими — путаными, болезненно-привычными, как снежная пурга, бьющая в лицо посреди зимы. Теодора вздрогнула, как от холода, хотя ближе это состояние было к жару, и переступила порожек. Джулиан возился с инструментом, что-то проверял в натяжении струн под крышкой — до, ми, соль… Под его пальцами они тонко позвякивали, и на ум приходили мутной чередой недовольные возгласы родителей. «Теодора Анна Эйвери, почему ты опять развалилась за инструментом? Настоящие пианисты сидят на краешке стула!» «Я не настоящая пианистка, мама, если ты не заметила. Это же удел великого таланта Джорджа.» «Теодора Анна Эйвери…» «Теодора, почему листки опять помяты? Ты не можешь даже нормально сложить свои ноты?» «Теодора, сколько раз повторять, у тебя плоские пальцы! Ты даже не стараешься.» Джордж тоже не старался. Его ободряюще гладили по спине и говорили что-то. Теодора не слушала. В детстве закрывала уши руками, а потом стала уходить как можно глубже в сад. Болезненный трепет в груди неизменно следовал за ней. Джон Робертс тоже будто и не старался вовсе — играл легко и непринуждённо, для себя же самого, и посетители могли идти ко всем чертям, если им не нравилось. Им нравилось неизменно, отчаянно, потому что музыка была единственной искренностью, которой можно было от Джона дождаться. И Теодоре нравилось. Когда они стали друзьями, в таверне за инструментом его стали видеть чаще. Они с Лоуренсом и Йоке садились за дальний столик, Джон садился за фортепиано, и всё исчезало — а музыка начиналась. Джон Робертс не старался, но играл по-настоящему красиво и точно, будто вырисовывая узор инеем на стекле. Теодора брала Лоуренса за руку, и всё становилось прекрасным. Джулиан тоже не старался — он просто рассказывал то, что не мог выразить словами. Это чувствовалось в том, как мало он говорил и как старательно, всеми возможными способами Теодоры избегал. Как жаль, что от Теодоры Анны Эйвери не найти спасения, особенно в Доме мадам Розетты, который она уже выучила наизусть. Интересно, если теперь, после стольких лет, она сядет за фортепиано и попробует рассказать своё — у неё получится? Какой выйдет рассказ? (Нет, наверное, лучше всё-таки продолжать писать статьи, а не заниматься ерундой.) — Здравствуйте, Габриэла, — Джулиан вырвал её из размышлений, выбравшись из-под крышки и повернувшись к ней лицом. И хотя от его присутствия становилось дурно во всех возможных смыслах, взгляд у него был мягкий. Теодора не могла ему не улыбнуться. — Здравствуйте, Джулиан. Проверяете свой инструмент? — Могу заверить, что всё в полном порядке и готово к следующему выступлению, — он легко и быстро нацепил усмешку и тут же отвернулся обратно к фортепиано. Теодора тоже умела так прятаться. Профессионально избегала вопросов о прошлом и обладала улыбками на все случаи жизни. Поэтому подошла почти вплотную и опёрлась об инструмент. Мама ненавидела, когда она так делала. Джулиан только приподнял одну бровь. — Помните, вы обещали сыграть мне что-то более спокойное? — Я не обещал, — из его горла вырвался хриплый смешок. — Я сказал, что если мне ещё раз доведётся для вас играть, я выберу что-то поспокойнее. — Какое совпадение! Тут есть я, вы и пианино! — Теодора спустя несколько попыток всё же поймала взгляд Джулиана, и от весёлых искорок где-то в глубине чёрных глаз стало легче. — Сыграете? Пожалуйста? — Разве можно отказать после таких долгих и красноречивых уговоров? Нельзя было сказать, вздохнул Джулиан с притворным недовольством или с настоящим, но факт оставался фактом — он действительно отодвинул стул и сел поудобнее. На краешек, как «настоящий пианист». Отчего-то это казалось забавным: всё в образе Джулиана не сочеталось между собой. Повадки джентльмена, любовь к чаю, шрам на брови и скуле, мотоцикл, невесомые, неслышные шаги, мешковатая одежда… Джулиан точно не был тем, кем пытался себя показать — но найти правду в запутанном клубке было практически невозможно. Особенно учитывая, сколько неизвестного, неразгаданного и невозможного существовало на свете. Он прикоснулся к белым клавишам. Первый аккорд зазвучал робкой трелью певчей птицы. Теодора замерла с тряпкой для пыли в руках, которую всё-таки достала из шкафа, и прикрыла глаза. Нежная, сладкая горечь; танец листьев с лунным светом; тоска по чему-то родному и далёкому; то, чего никогда не имел и иметь не будешь; и странное, хлипкое счастье. Музыка дышала. Теодора дышала вместе с ней, глубоко и ровно, и лёгкие её наполнялись весенней дымкой. Шаг вправо, шаг влево — она скользила между столиков, подхваченная мягкими трелями, и думалось почему-то о Бельгии, о береге реки и о пикнике при свечах. Думалось, что на Джулиане лежит какая-то болезненная тяжесть, что ему не помешало бы вспорхнуть с этой музыкой к потолку и раствориться в лунном свете. Им обоим не помешало бы. Музыка закончилась спокойным, неторопливым штрихом — точно морская волна накатилась на берег и слизала песчаный замок. В груди осталась только лёгкость. — Это тоже вы написали? Джулиан в ответ медленно кивнул, закрывая фортепиано. Задержался на пару мгновений, пальцами упираясь в крышку, прежде чем повернуться всем телом и посмотреть исподлобья: — Ну что, довольны? — Очень, — Теодора расплылась в улыбке — и получила осторожную, призрачную улыбку в ответ. — Правда. Невероятно красивая музыка. Такая… нежная. — Нежная? — Да. Я почти поверила, что у меня выросли крылья. Джулиан с улыбкой покачал головой, и на мгновение показалось, что один старый знакомый скажет ей: «Вы невозможная, мисс Эйвери». Сейчас, наверное, так и было. Бессмертная. Вечная странница. Но Джон исчез многие годы назад, а Джулиан так ничего и не ответил.