Один испорченный новый год

      — Твою мать… — Минхо встаёт из-за стола слишком резко. Он трёт глаза и ставит нетронутый бокал текилы на место. В его руках телефон не перестаёт вибрировать. Минхо бегло читает сообщения.       — Что случилось? — Джисон смотрит снизу вверх. Минхо осматривает компанию тяжёлым взглядом. Он цепляется за парочку в углу, закатывая глаза.       — Мне нужно идти. Привезли ещё одного мотоциклиста. Ему совсем плохо, — он надевает утеплённую джинсовку. — Хорошо вам отдохнуть.       Минхо выходит из клуба слегка раздражённым. Не так он планировал провести новогоднюю ночь. Джисон очень долго организовывал эту вечеринку. Он собрал чуть ли не весь город в одном помещении. Потные и пьяные тела танцевали, закинув головы назад и ни о чём не беспокоясь, они целовались по углам, плевав на гигиену и прочее, заливали в себя литры текилы и звонко смеялись, и Минхо хотел так же. Он хотел напиться от души, хотел пофлиртовать с барменом и пососаться с каким-нибудь сомнительным человеком. Минхо хотел отдохнуть, но, видимо, в этой жизни ему это не светило.       Его с утра преследовало странное чувство тревоги, но он упорно старался не обращать на это внимание. Джисон звонил ему каждый час, напоминая о предстоящем мероприятии. И, честно говоря, Минхо был рад, что его друг был таким социальным. Благодаря ему он знал, где самый лучший алкоголь, а где можно легко найти партнёра на ночь.       Но сейчас он проклинал мотоциклистов, которые устраивали свои заезды в самые неподходящие моменты, после которых Минхо приходилось собирать их по кусочкам. Он никогда не жалел, что выбрал профессию хирурга, понимал, на что идёт, знал все плюсы и минусы. Он с первых дней своего обучения слышал, что эта профессия «на звонке», но Минхо было плевать. Раз он пошёл в медицинский, то специальность он должен был выбрать тяжёлую и интересную и стать в этой области лучшим. Так и случилось.       Минхо хочет вернуться в клуб, сказать Хёнджину, что уже напился и вряд ли в состоянии проводить операцию, но всё равно выдавливает из педали газа всё возможное. Он усмехается своей мысли. На спидометре 110, и Минхо надеется, что не ляжет в соседнюю операционную.       Приезжает через минут пятнадцать. Паркует машину как попало, кидает ключи знакомому медбрату.       — Перепаркуй! — бросает он, поднимаясь по лестницам на нужный этаж. Он переодевается в своём кабинете. Хёнджин сказал, что ждёт его.       Минхо видит, как он раздаёт указания медсёстрам, через стекло в помывочном блоке. Моёт несколько раз руки с мылом, а потом обрабатывает дезинфицирующим средством. От частого использования кожа рук Минхо грубая. Это больше всего расстраивает его.       Когда он входит в операционную, Йеджи помогает ему одеться.       — Что здесь? — задаёт он вопрос к Хвану.       — Разрыв селезёнки, кровотечение мы уже остановили. Но печень… Мы провели тампонаду, но я не знаю, что делать дальше. Здесь столько разрывов, — Хёнджин бросает взгляд на Минхо, не выпуская из рук инструменты. Его руки по локоть в крови. — У него разрывы связок правого плеча, я уже вызвал травматологов, но они не могут начать, пока мы не закончим.       — Ещё что-нибудь?       — Переломы, но это опять-таки забота травматологов. Лёгкие целы. Был в сознании, когда поступил. Нейро сказали, у него небольшое сотрясение. Я не понимаю, он что, в рубашке родился?       — Видимо нет, раз ты не можешь справиться с его печенью, — Минхо подают в руки инструменты. Включают дополнительные источники света. Кажется, что солнце находится прямо здесь.       Он почти не говорит, лишь изредка уточняет состояние пациента. Хвану не нужны указания, он работает с ним уже несколько лет. Хёнджин уже успел выучить Минхо.       Минхо своеобразный. Он не любит лишний шум во время работы, поэтому в его операционных звучит только писк приборов и названия инструментов. Он бывает слишком груб, когда кто-то допускает ошибку. Пару раз Хёнджин наблюдал, как медсёстры проглатывали слёзы после своих оплошностей в то время, пока Минхо их отчитывал. Минхо любит свой устоявшийся коллектив и не хочет подпускать в эту слаженность кого-то нового, но ему приходится, особенно когда проводится две или три операции одновременно. Это тяжело. И он против. «Это неправильно, — говорит он, — пока я по локоть в животе пациента, вы ковыряете ему мозг. Одна ваша оплошность и мои старания коту под хвост». Он ещё может терпеть травматологов, сшивающих связки или собирающих кости, но его до боли раздражают торакальные хирурги.       Минхо любит работать один, но ситуации вынуждают. Он любит работать с доверенными людьми, но иногда приходится терпеть чужих. Минхо, например, не может усомниться в профессиональности своего анестезиолога. Сынмин ещё ни разу не ошибся с дозами наркоза, несмотря на небольшой стаж. Он работает только три года, но уже заработал уважение коллег и руководства. Минхо уверен в своём ассистенте Хёнджине, который может проводить тяжелейшие операции, не двигаясь с места и неподвижно держа инструмент несколько часов подряд без передышки. Он знает, что его операционные сёстры Йеджи и Рюджин всегда подготовят нужное количество материала и проследят за исправностью всех приборов. Он любит свою команду. Он любит свою работу.       — Будем удалять шестой и седьмой сегменты, — уведомляет всех Минхо. Хёнджин едва заметно кивает. Минхо знает, что он недоволен. Хёнджину хотелось бы сохранить всю печень. Он в некотором роде идеалист. Поэтому он не любит проводить операции без Минхо, который его направляет. Стараясь сохранить органы, не жертвуя, он может усугубить ситуацию.       — Через несколько секунд новый год, — говорит Рюджин, подавая зажим.       Минхо поднимает взгляд к часам.       — Пять, — они говорят хором. По операционный разносится шёпот.       — Четыре, — Хёнджин не смотрит на часы, он поднимает взгляд на приборы и анализирует состояние пациента.       — Три, два, — Минхо улыбается под маской.       — Один, — наступает тишина. Каждый задумывается о своём. На секунду они все забывают, где находятся. Минхо думает, если бы не этот мотоциклист, то он бы был уже в стельку пьяный и горланил бы на весь клуб. Заставил бы Джисона выйти на улицу и посмотреть фейерверки.       Хёнджин мог бы спать в своём кабинете. Он был одним из тех несчастных, чья смена выпала на новогоднюю ночь. Он бы плотно поел перед тем, как завалиться на кушетку, и, возможно, поговорил бы немного по телефону с Феликсом.       Йеджи с Рюджин случайно задержались в больнице. У них был запланирован поход на концерт в центре города в честь праздника, но Рюджин уговорила подождать её, пока она будет проверять нескольких пациентов. Поэтому Хёнджин быстро нашёл их и вызвал в операционную. Сейчас они были бы в самом эпицентре событий среди кричащей толпы.       А Сынмин… Сынмин просто не простил бы им, если бы они вызвали другого анестезиолога. Он говорил Минхо, что собирался пойти на вечеринку Джисона, но задержался в гостях у родителей, откуда и был вызван.       У них у всех были свои представления о том, как проведут эту ночь, но судьба расположилась по-другому и собрала всех пятерых в одном помещении.       — Ну что ж, с новым годом, господа, — Минхо нарушает недолгую тишину. — приятно встретить его в такой компании, — говорит он, возвращаясь к работе. Ему никто не отвечает.       Они заканчивают через полтора часа, отдавая пациента в руки травматологов. Последние пятьдесят минут операции они нетерпеливо топтались на месте, ожидая пока Минхо разрешит им начать. В итоге Минхо сдался, и они начали до того, как закончили абдоминальщики. Сынмин оставался в операционной.       — Поедешь домой? — интересуется Хёнджин, когда они заваливаются на диван в кабинете Минхо.       — Куда уже? — Минхо смотрит на время. — Полтретьего ночи. Останусь уже здесь.       — Завтра не твоя смена. Мог бы отоспаться.       — Не могу доверить нашего самоубийцу Джебому. Он, конечно, хороший и все дела, но совсем не может совладать с собой, когда происходит что-то выбивающее его из колеи. Ну, и мне хочется посмотреть в честные глаза человека, лишившего меня отдыха.       Хёнджин неслышно смеётся. Он хочет спать. Его глаза слипаются, и он не замечает, как кладёт голову на плечо Минхо. Тот лишь хныкает. Они засыпают быстро, в неудобных позах. Утром их тела будут ныть.

***

      — Чан! Какие люди! Давно не виделись, — Джексон снимает с себя шлем и вешает на ручку мотоцикла. Он медленно подходит к парню. — Давненько ты не заглядывал на наши заезды, — Джексон ухмыляется. — Я, конечно, тоже был бы расстроен, если бы проиграл заезд на два мотоцикла, но не настолько.       Чан закатывает глаза. Вот поэтому он не хотел поддаваться уговорам Чанбина и быть здесь сегодня. Полтора года назад он проиграл свою мастерскую в таком заезде. И это был самый позорный проигрыш в его жизни. После этого он отчаянно боролся с желанием участвовать и заново отстраивал свою жизнь.       Чан был уверен, каждый спросит у него или напомнит ему об этом. Не сказать, что они плохие парни, но когда дело касается их репутации в этом спортивном мире, они не фильтруют свою речь. Одних Чан успел послать нахуй, а с другими завёл приличный диалог. Но только кого он не хотел сейчас видеть, так это Джексона Вана.       Кому проиграл Чан тот заезд? Ему.       — Как поживаешь вообще? — безобидный вопрос.       — Отлично, знаешь ли, — отвечает Чан, кладя руки в карманы. Безобидный ответ.       — Ещё помнишь, где газ, а где тормоз?       — Ха-ха-ха, очень смешно, Джексон.       Они стоят в тишине несколько секунд, смотря друг другу в глаза.       — Не боишься снова проиграть?       — Кому угодно, но только не тебе, — Чан держится. Он видит боковым зрением, как останавливается Чанбин за пару метров от них тупо пялясь. Чанбин честно не знал, что Джексон здесь будет. Он бы Чана предупредил. Но они проводят регистрацию участников за несколько минут до заезда, поэтому полный список Чанбин получает только после начала. Джексон никогда не посещал новогодние заезды.       Чанбин знал, что это было способно вывести Чана из себя. Он не подошёл к нему, когда Чан с яростью во взгляде сел на свой мотоцикл, настраиваясь.       Этот заезд он должен победить. Обязан.       Когда звучит сигнал, Чан сразу же срывается с места набирая скорость. Он знает, что трасса опасная. Им придётся ехать по оживленной дороге в шесть полос, объезжая никуда неспешащие машины. Он знает, что в какой-то момент асфальтное покрытие закончится и они поедут по бездорожью. Знает, что в конце трассы будет серпантин и на действительно высокой скорости там будет опасно. Поэтому он решает в самом начале обойти всех, чтобы в конце немного расслабиться и сбавить скорость, безопасно проезжая участки. Чанбин тщательно готовил этот заезд. Он хотел, чтобы он был незабываем. Эта трасса тому доказательство.       Чан относительно спокойно справляется с грунтовой дорогой и магистралью. Он не знает, кто едет за ним. Ему достаточно знания, что он первый. Это единственное главное сейчас.       В его сосудах течёт адреналин. И Чан не позволит этой ночью обыграть себя.       Возможно, весь год он то и делал, что морально готовил себя к этому, а, может быть, он просто хотел взять передышку. Но в данный момент, единственное, что крутилось в его голове — победа.       Он поэтому и любил гонки — ни о чём не думал. Его голова была пуста, как коробка из-под холодильника. Единственное, что в ней лежало — руководство по эксплуатации мотоцикла. Чан думал, что он чувствовал себя свободно, когда выжимал из мотоцикла всё возможное. Он чувствовал, что способен на всё, когда окружающая его среда превращалась в месиво.       И сейчас Чан не мог понять, как смог добровольно лишить себя этого.       Первые повороты даются ему легко. Ещё один — и он на финише. Он улыбается этой мысли, слегка расслабляясь.       Выходит на финишную прямую. Он видит в далеке машущих людей, которые уже готовы приветствовать своего победителя.       Но что-то не получается.       Он пытается притормозить, но мотоцикл не слушает его. Он на пробу нажимает ещё несколько раз, но безрезультатно.       Паника не самый лучший друг человека, Чан это знает, но забывает, когда она накрывает его с головой.       Он пытается сбавить скорость, практически отпуская рычаг газа, чтобы использовать заднее торможение. Будь он в безлюдном месте, он бы смог сманеврировать, но сейчас он едет прямо на людей, что лишает его этой возможности. Расстояние уменьшается с каждой секундой.       Чан сбрасывает скорость до максимума. Радуется — Чанбин понял, что с мотоциклом что-то не так и начал уводить с финиша людей.       Когда Чан выжимает задний тормоз, перед ним не оказывается препятствий, он пытается удержаться на мотоцикле и провести манёвр, но его тело подается вперёд и падает животом на руль. Чан рефлекторно пытается защитить голову, поэтому весь удар при столкновении с землёй приходится ему на руки. «Хорошо что в шлеме, » — проносится в его голове прежде, чем он теряет сознание.       Скорая приезжает через десять минут, увозя Чана в больницу. Через тридцать минут, он уже лежит в операционной и даже может говорить с медсёстрами, пока анестезиолог готовит ему наркоз. А через пятьдесят — Хёнджин находит источник кровотечения.       Чан просыпается в реанимационной палате. Его горло жжёт и ему тяжело самостоятельно дышать — в его трахее трубка. Он слышит шум приборов. Он поднимает глаза и натыкается на линию своего сердцебиения. «Жив — уже хорошо, » — думает он. Его тело ужасно болит и он едва может пошевелить пальцами. Ему тяжело двигать головой, но то, что он видит в поле своего зрения, ему не нравится. Его левая рука в гипсе, а правая в повязках. Он не может видеть свой живот, покрытый тонким одеялом, но может чувствовать швы на нём.       — Так, вы проснулись. Отлично, — медсестра, пришедшая проверить его состояние, мило улыбается. Она что-то пишет в своём телефоне и возвращает внимание к Чану. — Сейчас мы будем вытаскивать эту трубку из горла, хорошо? — она обрабатывает свои руки и надевает перчатки. — Это немного неприятно и может вызвать рвотный рефлекс, — она подготавливает необходимое оснащение, — если у вас с этим нет проблем, моргните два раза.       Она кивает, когда Чан моргает.       — Отлично. Сейчас должен подойти доктор Ли, — Чан опять моргает в знак согласия.       — И как себя чувствует наш мотоциклист? — Минхо заходит в палату с широкой улыбкой на лице. Он не выспался, не отпраздновал новый год, не напился, но он всё равно счастлив, потому что человек, которого он пытался спасти, недавно проснулся. — Готов к подобию пытки? — спрашивает он, останавливаясь у кровати.       «Хм. А доктор не очень-то и милый, » — думает Чан и закатывает глаза.       — Восприму это, как да.       Когда они приступают к делу, Чан понимает, что медсестра была не права. Это не просто неприятно, это очень сильно неприятно. Чан, у которого до этого не наблюдался рвотный рефлекс, почувствовал бесконечное желание блевануть прямо на доктора, который ехидно улыбался всё время. Когда трубка была полностью вытащена, Чан прокашлялся.       — Как ощущения? — спрашивает Минхо. — Понравилось?       — Настолько, — голос Чана хрипит, — что повторять такое, — он останавливается, чтобы сделать пару вдохов, — не хочется.       — Ещё бы! Надеюсь, гонять в новогоднюю ночь больше не захочется, — улыбается Минхо, сверяя показания в истории болезни. — С новым годом, парень. Мы замечательно отпраздновали сие событие, сшивая твою печень, правда, Йеджи?       Она кивает.       — Что… Что с моими руками?       — О, ну… Левая лучевая кость сломана в двух местах, а на локтевой трещина. Связки правого плеча были разорваны, как и связки кисти, но травматологи хорошо постарались, поэтому ты сможешь быстро реабилитироваться, — Минхо смотрит в глаза Чана. Он не видел его лица во время операции, но он несколько раз заходил в течение утра и первой половины дня, проверяя его состояние. — Мы удалили селезёнку, — он продолжает, — и часть печени. Остальные органы были целы. У тебя ушибы ребёр и сотрясение мозга второй степени. Ничего такого, что может убить тебя. Ты везунчик, — Минхо кивает, — и ты молодой. Восстановишься быстро.       — Спасибо, — Чан говорит это тихо. Он закрывает глаза и думает, что было бы, если бы он не решил бросить себе вызов и приехать первым. — За то, что спасли жизнь, спасибо.       — Это моя работа, — Минхо подходит к двери, — я проведаю тебя ещё несколько раз. И если твоё состояние будет нормальным, переведём в обычную палату. К сожалению, друзей твоих впустить пока не могу. Им придётся ещё ждать.       — Друзей?       — Да, они сидят в коридоре с момента, как тебя привезли, — Минхо выходит из палаты, а следом выходит и Йеджи.       — Спасибо.       Чана переводят через два дня. За эти два дня он узнал, что доктор Ли очень болтливый, а больничная еда не такая уж ужасная на вкус. Ему, конечно, нельзя было есть всё, но то, что позволялось, было вполне съедобным. У Минхо не было определённого расписания посещения пациентов, поэтому он заходил к Чану, когда хотел. Он разговаривал на абсолютно любые темы, рассказывал о смешных ситуациях с пациентами, пока проверял показатели и швы на теле Чана, спрашивал о его самочувствии и общем состоянии, пока заполнял историю болезни. И он был… милым? Чан не знает, как так получилось, но каждый раз, когда Минхо к нему заглядывал, Чан не переставал улыбаться.       Но когда Чан попал в обычную палату, Минхо перестал его посещать. На замену пришёл Хван Хёнджин. Он не был так многословен, как Минхо, и не задерживался в палате дольше положенного. Чан, честно говоря, боялся спрашивать у него, куда подевался другой врач, поэтому он решил спросить это у Йеджи, которой был доверен.       — Он взял несколько выходных себе, — Йеджи ставит ему капельницу. — Завтра снова выходит на смену. Там пришли посетители, — она встаёт со своего места. — Я спрошу у доктора Хвана, могу ли я их впустить.       — Спасибо, — Чан поворачивает голову к окну. Ему всё ещё нельзя лежать на боку или животе.       А через пару минут в его палату входит компания из трёх человек.       Чанбин садится на стул рядом с кроватью.       — Как ты? — спрашивает он, осматривая Чана. Его взгляд задерживается на несколько секунд на гипсе на руке. Он уже видел его. Это второй раз, когда им позволяют зайти.       — Вполне сносно, — отвечает Чан. — Здесь вкусно кормят, — говорит он, улыбаясь. — Ваши как дела?       — Нормально, — отзывается Чонин. На его лице можно прочитать недовольство. Они познакомились с ним случайно, когда Чонин сломался посреди трассы, и на помощь к нему пришёл только Чан. Он не любил все их заезды и каждый раз пытался отговорить, но никто его не слушал. Чонин переживал за своих друзей, поэтому устроил такую взбучку Чанбину, что тот больше не заикался про заезды в эти дни, хотя бы при Чонине. — Мы принесли тебе детские пюрешки, но не уверены, что тебе их можно. Чанбин-хён не придумал ничего другого, — он кладёт пакет с баночками на прикроватную тумбу.       — Спасибо.       — Слушай, — начинает Чанбин, привлекая к себе внимание, — я хотел извиниться. Прости меня, Чан. Если бы не я…       — Если бы не ты, я бы всё равно принял участие в этом заезде. В этом нет твоей вины. Это было моим решением. Так что всё хорошо. Расслабься. Я не виню тебя, — Чан хлопает его пару раз по бедру. — Лучше скажите, кто победил-то?       — Ты, — голос подаёт Джексон. Он стоит у входа в палату, опустив голову. — Ты успел переехать финишную, — продолжает он, — после этого упал. Я был вторым, — наконец поднимает голову и натыкается на взгляд Чана.       — О, ну… Ты сильно не расстраивайся, ладно? Не то, чтобы я рад у тебя выиграть… Я рад, конечно, но если бы была возможность приехать вторым и не лежать здесь, я бы непременно ею воспользовался, — он издаёт нервный смешок.       А Джексону посыпаться хочется.       Он смотрит в эти открытые глаза и где-то внутри него что-то ломается. Он поверить не может, что всю свою жизнь гонялся за Чаном. Они росли вместе. В 10 лет они познакомились, а в 14 купили первый мотоцикл. Он был старенький и поломанный. Однако они отчаянно откладывали все свои карманные деньги, чтобы купить его. Это была мечта на двоих. Это была цель на двоих. 16 лет этот мотоцикл впервые завёлся. Парни были вне себя от радости. Это стало толчком к открытию мастерской. Они оба поступили в один колледж, но Джексон не смог продержаться там дольше года, поэтому поспешно забрал документы и решил искать себя в другом месте, но с Чаном общаться не перестал. В 22 мастерская Чана пользовалась популярностью среди гонщиков, — неважно мото или авто, — за что он был бесконечно благодарен Джексону, который трепался об этом направо и налево.       Всё было хорошо, но ровно до того момента, как рука Чана оказалась на члене Джексона. В ту ночь они напились слишком сильно. Чан расстался со своей девушкой, а Джексон всегда был готов пить до бессознательного состояния. Никто из них не помнит, как они приехали в квартиру Чана, но в памяти каждого из них отчётливо слышатся пошлые стоны и шлепки двух тел.       В ту ночь они получили лучший секс в своей жизни, но потеряли друг друга.       На следующий день Чан проснулся раньше. Его обнимали бледные руки, а дыхание Джексона обжигало шею. Он прижимался к Чану в поисках тепла. Его ресницы слегка подрагивали. Чан медленно прошёлся взглядом от макушки парня до стоп. Тяжело вздохнул. Он понимал, что когда-нибудь это должно было произойти, но надеялся, что это будет не так скоро. Он медленно стянул с себя парня. Накинул на его голое тело упавшее одеяло, а на себя натянул свободные спортивные штаны. Его голова раскалывалась от выпитого алкоголя, первые десять минут он потратил на поиски таблетки. Следующие десять он вспоминал, что произошло ночью. А остальное время до пробуждения Джексона он готовился к серьёзному разговору.       Чан знал о симпатии Джексона к нему. В один день он просто понял все его намёки и действия. Понял, почему он проводит в мастерской больше времени, чем сами мастера, почему приносит ему обеды и ужины, когда Чан забывает об этом, понял, почему всегда пытается его обнять на прощание. В один момент это стало более открытым, более раскрепощённым. Джексон начинал позволять себе большее. Намекал на секс, а потом заливисто смеялся, словно шутил, делал комплименты телу Чана и пялился на него чуть ли не всё время.       Чан просто понял. И решил для себя, что не переступит эту грань дружбы. Но что он видит сейчас? С высохшей спермой на своём животе он всё ещё собирается держаться? Чан не понимает ничего. Джексон его друг. Он говорит об этом постоянно. И у него нет каких-то других чувств по отношению к нему.       — О, ты уже встал. Доброе утро, — Джексон зашёл на кухню, обернувшись одеялом. Босыми ногами прошёл к холодильнику. — Есть что-то от головы? — он открыл его, рассматривая содержимое. Он удовлетворительно промычал, увидев банку пива. — Чего такой загнанный? — он устроился напротив Чана за столом, за раз выпив полбанки.       Чан был слегка удивлён. Он не думал, что Джексон будет вести себя как обычно. Он ожидал либо гневной тирады, либо утренние поцелуи.       — Нам нужно поговорить.       — А мы сейчас чем занимаемся по-твоему?       — Я о другом. Ты понимаешь.       Джексон грустно улыбнулся. Чан подумал, что больше никогда не хотел бы видеть эту улыбку.       — Да. Понимаю. Ладно, говори.       — То, что произошло… сегодня ночью, — он сглотнул, — это случайность. Я выпил, ты выпил. Больше это не должно повториться,       — Чан твёрд в своём слове, но стоило ему заглянуть в глаза напротив, он захотел исчезнуть с лица земли, лишь бы не видеть разочарование в этих глазах. Джексон ему дорог, но не так, как тому хочется.       — Жаль.       — Что?       — Жаль, что не повторится. Я бы хотел, — Джексон сделал глоток пива. — Мне понравилось.       — Как ты… Ты в своём уме? Посмотри на нас. Мы дружим с тобой уже сколько? Пятнадцать лет? Мы друзья, Джексон. Всё. Иначе быть не может.       — Ночью ты был отличного мнения.       — Это другое… — Чан пытался оправдать.       — Нет. Это то же самое. Я знаю тебя пятнадцать лет, Чан. И последние пять из них я пытаюсь перестать тебя любить. Я так сильно любил тебя, Чан, а ты не видел ничего дальше своего носа, — Джексон встал со своего места, сильнее укутываясь в одеяло. — Я думал, что ты поймёшь. Я был довольно очевиден в своих действиях. Но нет. Ты ни хрена не понимал, когда рассказывал мне о своих парнях и девушках, когда обсуждал со мной секс с ними и подобное. Я заглядывал тебе в рот, Чан, и вчера, когда я увидел какую-то взаимность, — он остановился на несколько секунд, — я подумал «О! Неужели он наконец понял меня?». Я люблю тебя половину своей осознанной жизни, и я не могу понять, почему я не заслужил твоей любви. Я делал что-то не так или что? Почему, Чан?       Чан молчал. Он хотел сказать слишком много, но в то же время ничего. Он терял Джексона прямо сейчас. В конце концов, как бы ему не было больно Чан не мог заставить себя полюбить его в романтическом плане. Они были хорошими друзьями, отличными собутыльниками, но не любовниками. Только не любовниками.       — Понятно, — Джексон подошёл к выходу из кухни. — Надеюсь, я больше тебя не увижу. Надеюсь, я буду счастлив, — он вышел, оставив за собой шлейф сожаления. Джексон, кажется, разбился. Сердце его немного ныло.       Через десять минут Чан услышал, как хлопает входная дверь. Квартира опустела.       — Прости меня, — произносит Джексон, делая шаг вперёд. Он видит, как напрягается Чан. — Это всё из-за меня, — он подходит ближе, останавливаясь в полуметре от кровати.       Чанбин с Чонином выходят из палаты.       — Что ты говоришь? — Чан немного злится. Сколько ему ещё придётся объяснять, что никто не виноват в этой ситуации, кроме него самого, который решил не проверять исправность тормозов перед заездом?       — Если бы не я, у тебя не было бы сильного желания стать первым. Я же знаю тебя, Чан, — он тихонько трогает пальцами ладонь Чана. — Ты любишь мотоспорт, потому что чувствуешь себя свободно. Для тебя победа не главное. Ты просто любишь чувство скорости, — он медленно гладит его руку. — Если бы меня там не было, ты бы не поставил цель меня обойти.       — Нет. Не в этом дело, Джексон, — ладонь он не убирает. — Ты не виноват. У меня в любом случае отказали бы тормоза. Это не зависит ни от твоего присутствия, ни от моего настроения. Просто так случилось и ничего с этим не сделаешь.       — Мне жаль.       — Я знаю, — он переплетает свои пальцы с пальцами парня. — Всё нормально. Не переживай. И я, честно говоря, хотел попросить у тебя прощения. Прости меня, Джексон, — он говорит тихо, почти шёпотом. Чан никогда не думал, что слова будут даваться так тяжело. — Я должен был объясниться сразу. Я просто был слеп, не должен был давать тебе никаких надежд. Прости, — он отпускает руку парня.       — Мне, наверное, нужно идти, — говорит Джексон спустя минуту молчания. — Поправляйся, Чан, — он выходит из палаты, бесшумно закрывая за собой дверь.

***

      Минхо заходит к нему на следующее утро. Чан просыпается от недовольного ворчания. Минхо открывает ему шторы, впуская свет в палату, на что Чан морщится.       — Мистер доктор, вы так ужасно относитесь к своим пациентам, — Чан пытается накрыться с головой, но Минхо ему не позволяет, оттягивая одеяло за край. — Ну, пожалуйста, — хнычет Чан.       — Почему тебя никто не разбудил? Двенадцатый час пошёл. Я вроде давал указания поднимать тебя в девять утра, — Минхо полностью скидывает с Чана одеяло. Он убирает повязку, проверяя состояние швов. Подходит к тележке, которую привёз с собой, и достает перевязочный материал. — Хёнджин с Йеджи ещё получат за это. Хван вообще заходил?       — Ну, да, — Чан кивает, — пару раз. Я, честно говоря, боялся с ним заговорить.       Минхо садится рядом, накладывая новую, стерильную повязку.       — Через пару дней будем снимать швы, — говорит он задумчиво. — А через неделю вообще выпишем. Ты держишься молодцом, — он поднимает глаза на парня и немного вздрагивает, когда натыкается на его взгляд.       А Чан плывёт. Он смотрит на небольшие синяки под глазами и хочет заставить Минхо спать, чтобы они пропали. Он смотрит на мягкие на вид губы и борется с желанием поцеловать их. Заглядывает в тёплые, карие глаза и тонет в них. Он словно в океане в самый разгар шторма, а рядом нет ни одного маяка, ни одной шлюпки или лодки, и дельфины отказываются ему помогать, поэтому он отпускает себя, снижаясь на дно.       Чан не знает, что с ним происходит. Этот доктор с первого дня вызывает в нём непонятные эмоции. С момента, когда начал прямо рассказывать ему о его травмах и немного осуждать за гонки, до сегодняшнего дня, когда он сидит и тщательно обрабатывает раны на теле Чана. Чан плавится под его пальцами. Ему так нравится контраст прохладных ладоней Минхо и его тёплого тела. Он хочет взять в руки его пальцы и греть их всю оставшуюся жизнь. Чан немного растерян.       — Как ты себя чувствуешь? Общее состояние. Как бы ты описал его? — Минхо заканчивает работу и накрывает его одеялом. Он открывает историю болезни и делает пометки.       Минхо старается не смотреть на Чана. Чан, с некоторых пор, его любимый пациент. Он поэтому и выпросил себе два выходных дня, чтобы не заглядываться на руки Чана, которые даже с повязками и гипсом смотрятся эффектно, чтобы случайно не залипать на ямочки на его щеках, когда Минхо шутит дабы разрядить обстановку, чтобы не рассказывать, как проходит его день, потому что в компании Чана становится свободно и он совсем немножко перестаёт себя контролировать.       Минхо странно себя чувствует. Он не думает, что влюблён, но в 97-ю палату тянет безбожно. Тянет так, что руки зудят, а сердце делает сальто. Минхо нравится думать, что это из-за отсутствия отдыха, а не из-за миленького пациента.       — Нормально. Голова бывает начинает болеть к вечеру, но, в целом, терпимо.       — А швы не беспокоят? Может раны болят? И как твои руки? Я видел рентгены, гипс наложен правильно, мы боялись, что они не смогли это сделать.       — Я могу шевелить пальцами, так что всё хорошо, — отвечает Чан, демонстрируя свои навыки. Это даётся тяжело, но у него получается.       — Я отправлю к тебе специалиста и травматолога. Думаю, можно будет начать занятия через пару дней. Будешь орудовать руками, как раньше, — говорит Минхо, слегка улыбаясь. — Ты быстро идёшь на поправку. Я отправлю к тебе Йеджи, чтобы она поставила тебе последнюю капельницу.       — Хорошо, спасибо.       — О, и ещё. Я, конечно, пока не разрешаю тебе полноценно ходить по отделению, но ты можешь потихоньку вставать с кровати и ходить по палате, но не больше пятнадцати минут, понял меня?       — Ага, — Чан кивает.       — Серьёзно, Чан. Не хватало нам послеоперационной грыжи.       — Всё нормально, мистер доктор. Я не буду делать ничего, что вас может разочаровать, — и опять это очаровательная улыбка. Минхо хочется превратиться в пыль.       — Ну, отлично тогда, — он захлопывает историю болезни. — Я зайду ещё, — он собирает весь использованный материал на тележку и двигает её ко входу.       — Стойте, мистер доктор! — зовёт его Чан.       Минхо оборачивается.       — Что такое?       — Не сходите со мной на свидание? — Чан не знает откуда у него это смелость. Это, наверное, выглядит комично: он в больничной рубашке, весь в повязках, смирно лежащий на кровати зовёт на свидание врача, который стоит на своих двух и растеряно оглядывается. Минхо на несколько секунд теряет самообладание, но потом тепло улыбается:       — Сначала выздоровей, а потом посмотрим, — он выходит из палаты, оставляя Чана глупо улыбаться и пялиться в потолок. Непонятно, как Чан на это решился, но он благодарен всем богам и силам на свете, что он сделал это.       «Посмотрим» — это же больше да, чем нет, так ведь? Это же почти согласие?       Однозначно. Чан уверен в этом. Теперь ему нужно поправиться как можно скорее.       Он слишком ярко улыбается пришедшей Йеджи, чем сильно её озадачивает.       — Какой прекрасный день, согласитесь? — обращается он к ней, пока она находит его вену. Это сделать относительно легко, учитывая мышечную массу Чана. Его вены видны невооружённым глазом. Минхо, честно говоря, отдал бы Чана на съедение студентам, которым так важно научиться делать внутривенные инъекции, но, к сожалению, никто к нему на практику их не отправил, да и Чана немножко жалко. — Солнце светит, птицы поют.       — Не наблюдала такой жизнерадостности у вас за последние четыре дня. Случилось что-то хорошее? — интересует она, настраивая скорость жидкости.       — Очень хорошее, — отвечает Чан, со смиренной улыбкой наблюдая за током.       — Я рада за вас. Я вернусь через полчаса, — уведомляет она. Через несколько секунд она выходит из палаты.       В Чане будто открывается второе дыхание. Он встаёт с кровати самостоятельно и делает первые неуверенные шаги, терпя тупую боль в животе. Сначала он держится за край кровати, а спустя несколько секунд отпускает и подходит к окну. Он бросает взгляд на часы — ещё пять минут. Когда Чан возвращается к кровати, в палату заходит травматолог. Он посещал Чана каждый день, проверяя активность кисти и плеча.       Смотря на Феликса, Чан никогда не подумал бы, что этот хрупкий парень иногда ломает людям кости, чтобы собрать их было легче. Он был солнечный и мягкий, и относился к Чану с особой осторожностью.       В этот раз, как и всегда, он спросил его о самочувствии и назначил дополнительные занятия для восстановления мелкой моторики рук. Теперь Чана действительно нужно будить пораньше. Занятия начинаются в десять.       На следующий день Минхо снимает ему швы. Его визиты становятся чаще, и один раз он наблюдал за занятиями Чана. Тот учился заново держать ручку в правой руке и выводил незамысловатые узоры на листах.       — Школу закончил, колледж закончил, а домашка никуда не пропала, — возмущался Чан, когда Феликс оставлял ему заметки с тем, что он должен сделать к следующему занятию.       — Не ворчи. Морщины появятся, — сказал тогда Минхо. В тот день из палаты его забрала Йеджи на плановую операцию. Только, стоя у операционного стола и держа в руках скальпель, Минхо понял, что пробыл в 97-й палате полтора часа.       В день выписки Минхо не было. Все документы заверял Хван и наставления Чану давал он же. Он объяснил, когда нужно приходить на осмотры и на занятия. Ответил на все интересующие вопросы и с лёгкой улыбкой отпустил Чана домой.       Вопрос о том, когда у доктора Ли смена, так и остался крутиться у Чана на языке.

***

      Следующие несколько дней были ужасно загружены. Сначала Чонин и Чанбин закатили небольшую вечеринку в честь выписки их хёна. Без алкоголя. Они позаботились о здоровье своего друга. Потом Чан два дня не выходил из своей мастерской, проверяя документы и отчитывая мастеров. Ему было двадцать пять, но его мастерская была лучшая в его районе. В будущем он собирался открыть сеть.       Он вспомнил о занятии с Феликсом за полчаса до его начала, поэтому привести себя в нормальное состояние не успел. Он натянул на себя первую выпавшую со шкафа толстовку и джинсы. С гипсом это сделать было довольно затруднительно, поэтому он потратил ещё десять минут. Ему так сильно не хотелось опаздывать, что он успел тридцать три раза себя проклясть за забывчивость и отсутствие сообразительности. Если бы он догадался поставить напоминалку в телефоне, он бы спокойно собирался и не тыкал по клавишам со всей яростью мира, вызывая такси. К волосам он решил не притрагиваться, поэтому на ветру они стали ещё растрёпаннее. Грёбаное такси опаздывало. В самый неподходящий момент.       — Прости, прости, пожалуйста, — он зашёл в кабинет без стука. По его расчётам он опоздал на десять минут. — Я забылся и… — он остановился. Он заметил сидящего на диване Минхо. До вторжения Чана они, видимо, о чём-то мило беседовали. — О, мистер доктор.       — И тебе привет, Чан.       Чан очень хотел бы поговорить сейчас с Минхо, но ему было стыдно перед Феликсом за то, что заставил себя ждать.       — Всё нормально, Чан, — словно прочитав его мысли, сказал Феликс. — Десять минут не так страшно. Но в следующий раз постарайся не опаздывать.       — Да, да, конечно…       — Не буду вам мешать, — Минхо поднялся со своего места и кивнул младшему Ли. — Удачи, — прошептал он, когда проходил мимо Чана.       Что такое концентрация Чан забыл ровно в ту секунду.       Феликс был недоволен в этот день.       Когда Чан ловит Минхо в его отделении через несколько дней, на улице уже темнеет.       — Я выздоровел. Пойдёте со мной на свидание? — улыбается. В его взгляде столько нежности, сколько нет у Минхо, когда он смотрит на своих котов.       — Твоя рука всё ещё в гипсе, — отвечает Ли. Он смотрит на часы.       — Это пустяки.       — Не-а. Выздоровей полностью, Чан, тогда посмотрим, — говорит Минхо, отходя от Чана. Он идёт сначала спиной к выходу, не отрывая взгляд от парня, а потом поворачивается.       — Могу я провести до дома? — говорит ему вслед Чан.       — Хм, — Минхо останавливается. Он снова смотрит на часы. — Через пятнадцать минут у входа, — говорит он, не оборачиваясь. Он пытается сохранять серьёзность в голосе, но не перестаёт широко улыбаться, а его глаза сверкают. Он, кажется, становится немного… счастливее?       И плевать, что Минхо приехал на машине. Плевать, что до его дома пешком идти не меньше часа. Плевать, что обещали дождь со снегом, а он не взял с собой зонт. На всё плевать.       Минхо на всех скоростях врывается в свой кабинет, где находит Хёнджина.       — Вечно ты здесь обитаешь, — ворчит он, скидывая с себя халат и доставая повседневные вещи из шкафа.       — Ты куда-то спешишь? — зевает Хван. Минхо снимает с себя хирургический костюм и натягивает свитер. — Впервые вижу, чтобы ты с таким рвением собирался домой.       Тем временем уже полностью одетый Михо стоит у выхода.       — Проверишь моих, — говорит он. — У меня резко появилось незапланированное дельце.       — Расскажешь потом об этом незапланированном дельце?       — Возможно. Если мои пациенты жаловаться на тебя не будут, — он выходит.       Минхо находит Чана на улице. Он стоит и лениво пинает камни, но как только его взгляд находит доктора, он улыбается.       — Вы быстро, мистер доктор, — говорит Чан, подходя ближе.       — Прекрати так меня называть, — возмущается Ли.       — А как называть?       — Минхо, например. Хён, — поспешно добавляет. — Как хочешь, но не этим глупым мистер доктор.       — Хён?       — Я старше тебя на четыре года, Чан, — Минхо закатывает глаза.       — Надо же, связался со стариком, — хихикает Чан.       Они идут медленно. Сначала в тишине, а потом Чан начинает рассказывать всё, что приходит в голову. Про свою первую гонку, про учёбу, про первые травмы. Минхо шутит, что Чан – самоубийца раз продолжает гонять на мотоциклах, но поддерживает его инициативу. Возможно, Минхо это не нравится, но он явно не тот человек, который может указывать Чану, что ему делать. В конце концов, они даже на свидании нормальном не были.       Минхо смеётся с шуток Чана, толкает его плечом, когда тот напоминает про возраст, и ест купленное мороженное. Зима? Не наблюдаю.       — Ты совсем не разбираешься в этом, Минхо, — говорит Чан. Они смотрят на витрину книжного магазина, куда недавно завезли новые выпуски манги. — Это интересно. Попробуй вытащить свой старческий нос и прочитать хотя бы одну.       — Делать мне больше нечего, — он тянет Чана за рукав. — Пошли отсюда, а. Тут недалеко есть небольшое кафе.       — О, так у меня же всё ещё гипс на руке.       — А это и не свидание. Я просто проголодался.       Да, Чан так взял и поверил. Минхо ведёт его по переулкам и через пять минут они уже сидят за столиком у окна и просматривают меню. Минхо прикусывает нижнюю губу, задумавшись, а Чан, замечая, не может думать ни о чём другом.       — Ты выбрал? — спрашивает Минхо. — Я не могу определиться, чёрт, — выдыхает, откидываясь на спинку стула.       Чан рассматривает Минхо, не скрываясь. Расслабленная поза, абсолютная уверенность в себе и в своих действиях, слегка наглый взгляд и эта улыбка, как у пирата, когда он находит очередную карту, ведущую к сокровищам. Кажется, это единственное, что Чан мог желать: сидеть и смотреть на это произведение искусства.       — На мне что-то есть? Ты пялишься, — замечает Минхо.       — Да, — Чан поднимает взгляд и смотрит в глаза Минхо. — Я пялюсь, — подтверждает он.       — Миленько, — Минхо пытается держать себя в руках, но Чан замечает, как кончики его ушей розовеют. — Перестань смотреть на меня и выбери уже, что ты будешь есть, — говорит он, скрывая своё лицо за меню.       Они делают заказ через пять минут.       Ожидание убивает. Минхо не знает, что сказать: он абсолютно обескуражен поведением Чана, который продолжает сжирать парня взглядом. Его, кажется, забавляет смущение Минхо.       — Это не свидание, если ты всё ещё так думаешь, — прерывает тишину. — Я и без тебя собирался сюда зайти.       — Да, конечно, — соглашается Чан, и это ужасно раздражает Минхо. Ему не нравится, когда он не знает, что делать, не нравится, когда соглашаются со всем, что ему говорят, особенно, если это делают с ухмылкой на лице. — Просто два человека сидят и ждут заказ, ага.       — Перестань быть таким невыносимым.       Чан лишь хмыкает в ответ.       — Не понимаю о чём ты.       — Невыносимый, — Минхо отворачивается к окну, наблюдая за проходящими мимо людьми.       — Да ладно тебе, Мино-я, расскажи мне лучше о себе.       Мино-я?       Мино-я???       — Я всё ещё старше тебя, — напоминает.       — Ох, ладно, так уж и быть. Минхо-хён, расскажи мне о себе, — исправляется Чан, закатывая глаза.       — Мне нечего тебе рассказать.       — Так уж? Я всегда думал, что у врачей много историй в кармане.       — Много.       — В чём проблема?       — Я забываю всё, когда меня об этом прямо спрашивают.       Им приносят еду через пять минут. Они едят в полной тишине. Каждый думает о своём. Минхо думает, возможно, не так плохо, что в ту ночь он так и не выпил бокал текилы. А Чан, кажется, впервые рад, что серьёзно пострадал на заезде. Чан странный. Они оба странные.       Один не может скрыть своей улыбки, когда видит тяжёлый случай, но с упорством сохраняет серьёзное выражение лица, когда Хёнджин передаёт ему историю болезни. Ему нравятся интересные случаи, нравится находить выход из на первый взгляд невозможных ситуациях, нравится видеть улыбки на лицах родных, когда те, обнимают Минхо и благодарят за спасение жизни их сына, дочери, брата — неважно.       А второй ловит кайф, когда мчит по оживлённой трассе, выжимая 150 из двигателя. Один камень и Чан лежит на дороге, но даже это его не пугает, когда он чувствует руль под руками и слышит рев мотора. Нет ничего лучше этого чувства, уверяет Чан. Даже секс наполовину не так крут, ага.       Они выходят из кафе, ругаясь. Минхо злится, что Чан не дал ему оплатить, потому что это не свидание. А Чан, как настоящий джентльмен, выдерживает все заскоки Минхо. Они доходят до дома Минхо через минут десять. Долго стоят у входа в подъезд, прощаясь. Чан говорит, что рад был проводить его до дома. И опять улыбается. Ну не может человек так очаровательно улыбаться. Эта улыбка должна быть запрещена на международном уровне. Минхо должен этому как-нибудь поспособствовать. Должен защитить мир (себя).       Он позволяет себе бессовестно пялиться на Чана и не замечает, как добрая улыбка превращается в ухмылку — Чан заметил. Он делает шаг на встречу Минхо и оказывается в нескольких сантиметрах от него.       Минхо не знает, кто первый сократил расстояние между ними. Возможно, они сделали это одновременно.       Чан целовал Минхо медленно, с чувством. Он обнял его здоровой рукой за талию, притягивая к себе. Минхо пытался перехватить контроль, но быстро сдался под напором. Почувствовав язык Чана, гладящий его зубы, он открыл рот, впуская. Минхо не знал, что целовать иногда бывает так приятно.       — Зайдёшь на чай? — шепчет в губы Минхо, когда Чан ненадолго отстраняется от него.       — Раз ты приглашаешь, — он кивает.       Как только дверь квартиры захлопывается за ними, Чан оказывается прижат к стене. Минхо скидывает с себя и с него куртки, а его руки начинают блуждать под толстовской. Он целует Чана яростно, с нетерпением. Слегка покусывает нижнюю губу, а потом проходится по ней языком, словно кошка, прося прощения.       — Я… мне будет неудобно, — говорит Чан, когда Минхо переходит на шею. Он оставляет едва заметные засосы.       — Ничего страшного, — отвечает Минхо, когда ведёт его в спальню. — Необязательно заниматься полноценным сексом, чтобы получить удовольствие, — он стягивает с Чана толстовку и толкает его на кровать. — В конце концов, — он нависает над Чаном, — мы так и не сходили на свидание, — усмехается Минхо прежде, чем припасть губами к ключицам Чана. Он целует, каждый сантиметр его тела, особенно осторожно обходя след от операции. Он ещё недостаточно зажил, чтобы проводить какие-то манипуляции. Чан не должен напрягаться, поэтому Минхо сделает всё сам. Минхо хочет сделать всё сам.       Он растёгивает ширинку Чановых штанов, наблюдая за реакцией парня. Он быстро избавляется от них, оставляя Чана в одних боксерах. Минхо на пробу проводит ладонью по члену Чана и слышит приглушённый стон. Он доволен, отлично.       Минхо так же быстро избавляется от боксеров. Захватывает основание члена в кольцо и несколько раз водит вверх-вниз.       Когда Минхо обводит языком головку, Чан громко стонет. Чан хочет захлебнуться этими стонами, потеряться в этих ощущениях.       Минхо продолжает проводить простые манипуляции, наблюдая за реакцией. Он ещё даже не брал его член в рот, а Чан уже выглядит абсолютно разбитым.       — Это сколько же у тебя не было секса, что ты так таешь? — интересуется Минхо, останавливаясь.       — Не останавливайся, — выдыхает Чан, пытаясь найти взглядом глаза Минхо. Его взгляд затуманен. Он выглядит таким нуждающимся, что Минхо не выдерживает. Он берёт головку члена в рот, а основание в ладонь, медленно надрачивая.       Чан думает, что Минхо хочет свести его с ума, иначе как по-другому объяснить, что он уже несколько минут играет с его членом, как со сранным чупа-чупсом?       — Твою мать, Минхо… Сделай уже что-нибудь, я тебя прошу, — говорит ему Чан, закрывая глаза. Он толкается бёдрами вперёд. Минхо отрывается.       — Ну и что это было, м? — Минхо слышит разочарованный всхлип. — Сегодня ты играешь по моим правилам, — давит большим пальцем на головку, вызывая гортанный стон. — Я командую, ты забыл? Так что, пожалуйста, засунь свои хотелки куда подальше.       — Да, да, да, конечно, — его слова уже не собираются в предложения, — просто- просто делай, что хочешь.       Минхо довольно улыбается. В этот раз он берёт в рот половину длины члена. Он начинает медленно двигать головой вверх-вниз, с каждым движением захватывая больше. Он борется с рвотным рефлексом, когда головка ударяется в заднюю стенку его горла. У него успешно получается.       Он слышит, как стоны Чана становятся громче. Он что-то говорит, но слова превращаются в бесконечный поток имени Минхо и просьб не останавливаться.       Минхо это радует.       Он то и делает, что замедляется и следом ускоряется, взрывая внутри Чана несколько бомб. Чан чувствует приближение оргазма и хочет заплакать, когда Минхо отстраняется с соответствующим звуком. Слюна течёт по его подбородку.       — Ты-ты-ты… Что ты делаешь? — спрашивает Чан, поднимаясь на одном локте.       — Не даю тебе кончить, конечно же, — отвечает Минхо, снимая с себя свитер.       — Но почему? — Чан почти скулит. Ему так хотелось прочувствовать этот оргазм, так хотелось наконец получить эту разрядку.       — Ты так сильно хотел кончить, детка? — Минхо снимает с себя джинсы вместе в трусами. Его член стоит колом.       Чан несколько раз кивает.       — Такой милый мальчик, — отзывается Минхо, целуя его в шею, — нуждающийся, — целует в ключицу, — абсолютно беспомощный, — Минхо слегка кусает сосок. Чан выгибается в спине и громко стонет. Ладно, возможно, не так уж и плохо, что Минхо не дал ему кончить. Возможно.       Член Минхо касается члена Чана, отчего сам Минхо не сдерживает тихий стон. Он хватает оба члена рукой, начиная медленно ею двигать. Он быстро определяет нужный темп. Стонет в ухо Чану, иногда покусывая его за мочку, а последний безжалостно издевается над его шеей, оставляя всё больше и больше синяков.       Они кончают почти одновременно. Сначала Чан, а через несколько толчков в кулак и Минхо.       Он ложится рядом и смотрит в потолок.       — Вау, — рушит молчание Чан. — Это было…       — Да, знаю, — перебивает его Минхо и тянется к тумбочке. Он достаёт влажные салфетки и вытирает сначала с Чана, а потом и с себя сперму. Кидает их на пол и накрывает обоих покрывалом. В душ они сходят утром. Минхо сейчас не в том состоянии, а Чан тем более.       — Теперь ты должен на мне жениться, — шепчет Чан, глупо улыбаясь. — В приличном обществе обычно так.       — К сожалению, мы не в приличном обществе, — Минхо обнимает его одной рукой, а второй играет с волосами. Минхо хочет ещё что-то сказать, но видит, как глаза Чана закрываются, а дыхание успокаивается.       Всё завтра. Они поговорят обо всём завтра.       Чану снимают гипс через две с половиной недели. В ту ночь он опять ночует не в своей квартире.       — Мино-я, — Чан подходит к Минхо сзади. Тот что-то жарит на плите. Чан обнимает его сзади двумя руками, прижимаясь к его спине. — Теперь-то ты пойдёшь со мной на свидание? — спрашивает он шёпотом на ухо.       — Хм, — Минхо шмыгает носом. — Не знаю, — отзывается он. — Возможно, — он наклоняет голову немного в бок, увеличивая пространство для Чана, который начал целовать его шею. — Не думаю, что хочу на свидание.       — Хорошо, Мино-я, — отвечает Чан, улыбаясь.       Чан позовёт Минхо на свидание ещё десятки раз, но он ни разу не будет огорчён отказом, потому что Минхо свидания уже не нужны, Минхо нужен Чан.