Баллада о рыцаре и его короле

Модди чётко помнил тот день. День, после которого вся его жизнь обрела смысл, а всё, что было раньше, потеряло любое значение. Вся деревня собралась на площади, где остановился королевский караван — сельский староста с поклоном поднёс дань и дары монарху. Модди тогда просто смотрел, даже без удивления почти — он уже видел такое пышное, крикливое богатство, да и при дворе он бывал однажды, когда его в рыцари посвящали. Сам он роскоши никогда не знал, поскольку происходил из вконец обедневшего рода, но и возвышением своего «наследия» не страдал, как покойный ныне старший брат. Модди жив, здоров, у него кров над головой есть — и ладно, чего ещё желать? А потом шторка кареты дёрнулась, и в окне Модди увидел Его. И что-то внутри струной натянулось вдруг. Сердце устремилось стрелой туда, к Божеству, и, пока рядом шумели дети, у Модди весь мир замолк; он потонул под пронзительным взглядом, который волю себе мгновенно подчинил. Ткань снова шевельнулась, скрывая Его лик, и Модди вздохнул огорчённо, отводя глаза. Он не знал, кто это — может, герцог какой, приближённый ко двору… Но рыцарь из обедневшего рода и аристократ, заслуживший расположение короля — звучит смешно, у них ни единой точки соприкосновения. — Его Величество желает, чтобы все, кто способен держать меч в руках, через час ожидали его на южном тракте, — объявил громогласно королевский глашатай, выпрыгнувший из кареты. И Модди понял, что это шанс. Это шанс с его Божеством хоть как-то познакомиться, побыть рядом и выразить хоть каплю своего восхищения. Он, долго не раздумывая, на всякий случай метнулся в свой домишко, чтобы повесить излюбленный меч в ножны — вдруг придётся подтверждать свои умения. По королевству ходили слухи, что юный король, взошедший на трон полгода назад, ищет воинов в свою армию, в элитную гвардию, и попасть туда было бы величайшей честью для любого рыцаря. Спустя полчаса Модди оказался на тракте — рядом стояли знакомые, другие жители, способные орудовать мечом, правда, и вполовину не так хорошо, как он сам; это всё самоучки, а у Модди был учитель, прошедший две войны с Империей, который вкладывал в него свой опыт и знания изо всех сил, пусть обзывал простофилей, дураком и ругался часто, но по-отечески любил и заменил ему родителя. На фоне закопчённых кузнецов и моложавых, тощих крестьян Модди явно выигрывал — это даже не гордыня, нет, это просто факт. Спустя ещё время послышался звук копыт — к ним приближалось несколько всадников; помимо глашатая, целый советник короля, пара воинов и… И то самое Божество. Его волосы отливали медью под солнечными лучами, а глаза — светлые, почти жёлтые — были холодны, очень внимательны и сверкали всё той же пронзительностью. — Его королевское Величество Пугод Первый, сын Оддгарда Великого, — торжественно объявил глашатай, и Модди опустился на колени почти молниеносно, не успев об этом подумать. Король был похож на солнце, которое что-то забыло на бренной Земле, попало наверняка просто по ошибке. Он казался богом, сошедшим с небес, чтобы забрать душу Модди. Модди бы отдал её добровольно, по первому же слову, по беззвучному приказу, отданному через изящно вздёрнутую бровь. Надменный взгляд короля невыразительно, равнодушно прошёлся по Модди, пока внутри него всё обмирало, а сердце стучало в стократ быстрее, разгоняя кровь по жилам. Потому что вот он — нет, даже не так: вот Он — тот, ради которого Модди пойдет на все. И плевать, что он видит Его впервые — такого забыть невозможно. Благоговейный шёпот остальных жителей оказался потерян — Пугод, переговариваясь негромко со своим советником, осматривал людей, преклонивших перед ним колени. — Ты, — тонкий палец Его Величества, украшенный крупным перстнем, показал в сторону Модди, — останешься, остальные свободны. Спасибо, для меня честь с вами познакомиться, — спокойно улыбнулся король. — Мира вашим домам. — Слава королю! — заорал глашатай, и его голос подхватили остальные, повторяя «Слава!» Модди тоже повторял — негромко, и взгляда отвести не смел, с колен подняться не мог, пусть и уже можно было. — Ваше Величество… Я клянусь, я Вам душу отдам, — хрипло выпалил он, благоговейно на короля глядя. Тонкие губы тронула улыбка, но ответ был холоден: — Для твоей души места здесь нет, — и глаза его равнодушные, заинтересованные только капельку совсем. Тон смягчился: — Может быть, потом будешь ближе, а пока… Послужи мне мечом. Его слова не звучали, как приказ, но были им; Модди, впрочем, не возражал, только голову опустил смиренно и прижался губами к королевской руке на долгую-долгую секунду, отчаянно желая вылезти за правила приличия и подольше момент продлить. И так началась его жизнь, полная смысла — Модди знал, для чего он нужен; он был убеждён, что служить Его Величеству — величайшая награда в мире, что он благословен и одарён Господом, раз такой милости удостоен. Его приняли во служение королевскому двору, в гвардию — это было торжественно, пышно, совсем непохоже на акколаду, которую проводил ещё предыдущий король. Но тогда, когда Пугод с одухотворённым выражением лица касался мечом его плеч: сначала левого, потом правого, это ощущалось совсем иначе. Это было начало его новой жизни, где недостижимое солнечное божество не так далеко, и Модди имеет возможность Его видеть, слышать Его голос — о большем и мечтать невозможно. Модди обещал служить Его Величеству и сердцем, и делом; он рвался в бой, он охранял, послушно выступал на парадах и сопровождал на «дипломатических миссиях» с Империей. И через полгода король позвал его к себе — тогда сердце заполнило предвкушение и волнение. Вряд ли это значило именно то, о чём грезил Модди, но надежда не желала исчезать и растворяться под упорными аргументами. — Проходи, — после стука послышалось изнутри, и Модди осторожно зашёл в кабинет. Такого короля он ещё не видел — непривычно-расслабленного, домашнего, не в мундире или роскошном наряде, а в простой рубашке и брюках, даже не особо вычурных. Он восседал в кресле, в очках и с толстым блокнотом. — Ваше Величество, — поклонился Модди, и тот отмахнулся. — Наше, чьё же ещё, — непонятно-недовольно пробурчал Пугод себе под нос и отложил свои бумаги. — Садись. Модди замялся, почему-то не решаясь действительно присесть напротив короля — напротив своего Божества. — Садись, — с нажимом повторил Он, и Модди не посмел ослушаться, прошёл вглубь комнаты и опустился аккуратно в кресло, на самый краешек. — У меня для тебя предложение. Не приказ, скорее… просьба, — начал Пугод серьёзным тоном, но в голосе проскользнул какой-то страх, опаска. — Ты можешь отказаться. — Я не откажусь, — возразил Модди, пальцами в свои колени впиваясь от какого-то волнения глубинного и тревоги. — А стоило бы, — хмыкнул Его Величество и откинулся на спинку своего кресла. Рубашка шевельнулась, ворот развернулся ещё шире, обнажая острые, хрупкие ключицы и точёный изгиб шеи, и Модди сглотнул гулко. — Я предлагаю тебе стать моим рыцарем. — Я и так Ваш рыцарь, — осторожно напомнил он, и король усмехнулся. Покачал головой: — Ты давал присягу короне. А я хочу, чтобы ты был предан не стране, а лично мне, — его голос не дрожал, звучал самоуверенно, немного надменно, но почему-то в нём чувствовалась мольба. — И только мне. — Хорошо, — кивнул Модди, не сомневаясь ни секунды. — Я согласен. — Ты можешь подумать, — мягко повторил король. — Я даю тебе время. — Чем это будет отличаться от того, что сейчас? — осторожно спросил он, надеясь, что это не слишком нахально. Пугод улыбнулся одобрительно. — Будешь моим мечом. Убивать тех, кто мне неугоден. Пытать, чтобы добыть нужную мне информацию. И защищать. У меня есть гвардия, но я не уверен, что они однажды не взбунтуются и не пойдут против меня. — А во мне… уверены? Модди прикусил язык, опасаясь, что слишком фамильярен. — Уверен, — кивнул Пугод. Скривился: — Моя власть не так крепка, как хотелось бы. Я полагаю, что есть… определённый круг лиц, который хочет меня свергнуть. Модди шокировано брови приподнял, выпалил: — Да кто бы посмел… — Посмел, Модди, — и всё, что угодно, можно отдать, лишь бы король произносил его имя так. — Моего отца отравил кто-то во дворе, и об этом знает только очень узкий круг лиц. Здесь нельзя никому доверять. — Кроме меня? — Если согласишься, — кивнул король. — И ты не будешь задавать вопросов, не будешь меня отговаривать, просто выполнишь любой приказ. Даже убьёшь себя, если потребуется, — жёстко перечислил он. — Ты можешь отказаться, и тебе за это ничего не будет. — Я согласен, — мотнул головой Модди. — Даже не спросишь, что получишь взамен? — вздёрнул бровь Его Величество. — Служба Вам — высшая награда, — склонил голову Модди, говоря совершенно искренне. Король рассмеялся — и его смех отзвуком в душу проникал, задевал что-то очень большое и важное, вынуждал каждую ноту ловить. Так Модди и стал «лично преданным», как повторял с мрачным удовольствием Пугод. Он не позволял себе думать и рассуждать о действиях короля — он подчинялся беспрекословно, он убивал, позабыв о морали. Когда началась очередная война с Империей, он стоял за левым плечом Его Величества и грозно смотрел на каждого, кто пытался отговорить от вторжения. Потому что с Божествами нельзя спорить. И с каждым годом, который Модди подле с Пугодом проводил, в груди рождалось всё больше и больше самых разных чувств. К восхищению прибавилось уважение — искреннее уважение, потому что король, пусть и был юн, вёл себя осмотрительно и мудро, пусть и немного жестоко — впрочем, не мечу рассуждать о руке, что им управляет. За уважением последовала гордость — Модди своим сюзереном гордился, как самим собой, и боготворил Его вполне осознанно, а не так, как в первое время. Его Величество умён, сообразителен, одарён многими талантами — и красив, этого не отнять. Красив, как статуи из античного дворца, который был захвачен во время войны, как самый ранний рассвет над просыпающимся миром, как шумные водопады и величественная гроза. И Модди без устали служил своему королю: он находился рядом практически постоянно, так, что начал понимать приказы без слов, лишь по шевелению брови. Пугод в первый раз удивился, а потом одарил его холодной, благодарной улыбкой, и Модди растаял, Модди старался заслужить ещё одну такую, ещё больше одобрения. Война с Империей закончилась их безоговорочной победой, и Модди даже не считал, сколько врагов погибло от взмахов его меча. Он, правда, тоже был ранен несколько раз — и спину теперь «украшал» длинный шрам, огибающий позвоночник. Зато королевство стало больше, как и планировал Пугод. Он безбоязненно оглашал проигравшим свои условия, насаждал собственные порядки, ссылал на каторгу всех недовольных, а в сторону самых возмущённых смотрел особенным взглядом и выразительно дёргал бровью. Уже к вечеру бунтари, не признающие власти Его Величества, были убиты. — Спасибо, — благодарно улыбнулся Он, и у Модди сердце снова затрепетало. Потом коротко, немного устало сказал: — Модди, поспи сейчас, ночью мне охрана нужна. Тут небезопасно. — А сейчас Вам охрана не нужна? — почти возмутился он. Пугод качнул головой. — Отдохни, — прозвучало мягко, но непреклонно. — Ночью вернёшься. И Модди ослушаться не смел — он набирался сил, пусть и тренированное тело могло обходиться без сна почти двое суток. На самом деле, подобные поручения он обожал — это было самым простым и в то же время самым сложным, потому что спящий Пугод — искушение, спящий Пугод — произведение искусства, и Модди, как изваяние, наблюдал за ним всю ночь, не находя в себе силы взгляд отвести. Скользил взглядом по лицу — обычно спокойному, расслабленному; по ресницам длинным, иногда трепещущим, если Ему что-нибудь волнительное снилось; по губам, которые иногда так соблазнительно блестели в лунном свете, что Модди не мог сдержать грешные, неправильные мысли и только жмурился, обещая себе, что обязательно как-нибудь наведается в бордель. И каждый раз его план не осуществлялся — просто потому что ни одна из распутных женщин, которые в весёлых домах обитали, ему не нравились, казались омерзительными, а ещё не обладали ни тонкими ключицами, ни холодными взглядами, ни хриплым спросонья голосом. Это всё глупо, это всё безнадёжно, но Модди не мог бесконечно гасить в себе собственные чувства и только Бога благодарил за то, что тот послал ему возможность так близко к Его Величеству быть. Иногда ему казалось, что Пугод всё видел и всё понимал, но милостиво не заострял на этом внимание, прощая своему вассалу такую вольность. Шло время — и руки у Модди погрязли в крови, а тело целиком покрылось шрамами после ещё одной войны с одним небольшим княжеством и многочисленных потасовок с бунтующими имперцами, а в груди начала копиться усталость от постоянных смертей, от опасности, от своей безграничной и обречённой любви. Модди усердно это всё отгонял, убеждал себя, что просто вымотался, и собирался с просьбой о небольшом отдыхе обратиться к Пугоду — тот в последнее время просил его называть по имени и шутил иногда, что они самые близкие друг другу люди. Наверное, это даже было истиной — Модди верил своему королю безоговорочно, сомнениям ни единое слово не подвергал. — Мне нужно, чтобы ты убил главу Ордена Ливонских дровосеков, — одним утром сказал Его Величество, задумчиво стоя над картой с военными планами. — Он мешает. — Убить? — горло мгновенно пересохло. Пугод склонил голову набок: — Какие-то проблемы, — и перешёл почти на мурчание: — Модди? — Никаких, — хрипло отозвался он. — Всё будет исполнено, не беспокойтесь. Где он? — Остановился в трактире «У льва», — сообщил Пугод и сделал какую-то пометку. — Ещё вопросы? Модди качнул головой и, поощрённый одобрительной улыбкой, вышел из его кабинета. Крошечной частью души он надеялся, что ошибается. Что сейчас глава уже другой, что сменился, а Альцест уже отошёл от дел, и убивать нужно не его, а кого-то другого. Надежды не оправдались — в комнате трактира был именно его наставник. Его учитель. Почти отец. — Я должен был догадаться, что мечом смерти прозвали именно тебя, — вместо приветствия сказал Альцест. — Я не хочу тебя убивать, — как можно более равнодушно сказал Модди. Между рёбер тесно-тесно, больно совсем — это же последний человек, который о нём заботился просто так, был рядом всё отрочество, направлял его, радовался победам и подбадривал, когда что-то не выходило. — Но я давал клятву. — Клятвы — дело серьёзное, — спокойно согласился Альцест, и сердце болезненно сжалось, замечая отпечаток усталости на его лице и седину в волосах. — Только твоя клятва тебя и уничтожит, правда? — Не уничтожит, — упрямо прошептал Модди. — Я бы отдал всё, Модди, чтобы наш король никогда не появился на свет, — веско произнёс Альцест. — Он ведёт нас совсем не туда, куда нужно. — Его Величество прав, — злясь, как ребёнок, выпалил Модди. — Нельзя его осуждать. Альцест рассмеялся только хрипло, посоветовал: — Раскрой глаза, Модди. И сам всё поймёшь, — и вдруг сделал резкий выпад в его сторону. — И без боя я не сдамся. В тесной комнате трактира очень сложно передвигаться почти бесшумно, чтобы не привлечь внимания остальных постояльцев, но Модди давно уже натренирован. И, без приукрашиваний, это был самое лучшее его сражение, где он действовал так ловко, изящно, профессионально, как никогда до этого — только удовольствия это не приносило ни капли. Он вонзил клинок своему наставнику в живот — Альцест осел, ошеломлённо глаза округлил. — Ученик превзошёл учителя, — шёпотом сказал он и кашлянул. На его бороде осталась кровь. — Жаль, не успею этому порадоваться. Последние слова Модди уловил чисто инстинктивно, по еле-еле шевелящимся губам. Альцест умер у него на руках — и Модди, как мальчишка, будто ему снова двенадцать, разревелся, второй раз в своей жизни потеряв отца. Потеряв отца, которого собственными руками убил. На душе было тяжело — было плохо физически от осознания случившегося, от понимания своей вины. Но не мог же он клятву нарушить, правда? Не мог же предать доверие Пугода, не мог же, верно? Это убийство Модди переваривал долго, очень долго, и к накопившейся усталости добавилась вина. Вина за сотни невинных жизней, которые он отнял, об этом даже не задумавшись. Он был слеп, он совершал зло — и сейчас ясно видел, что их король вовсе не мудрый правитель, а тиран. Жестокий, подавляющий любую попытку людей взбунтоваться — и глушил он голос народа его, Модди, руками. И Модди великий грешник — ему Рай не светит ни при каких условиях, слишком много крови осело на руках, слишком глубокие шрамы на его совести должны были остаться. Решение принимать было тяжело — и Модди, доспехи в углу сложив, на коленях стоял и молился, сжимая крестик в руках, молился, хотя знал, что ему не простят ни единого убийства, и в глазах окружающих что он, что Пугод — монстры. Чудовища. Диктатор и его верный пёс. И ночью он в покои короля впервые без разрешения проник. Тот не спал, оттого мгновенно сел и встревоженно спросил: — Модди, что-то случилось? Бунт? Он покачал головой и подошёл ближе, пряча меч за спиной. — Вы случились, Ваше Величество, — горько сказал он, но Пугод понял всё иначе. — Я не настроен вести подобные разговоры, — вздёрнул нос король. — И если ты рассчитываешь, что, заявившись… Он не договорил — Модди его поцеловал, рывком приблизившись, вгрызся в тонкие губы, так часто отдающие ему приказы, прокусил нежную кожу до крови случайно. Пугод упёрся ему руками в грудь, отстранить пытаясь, но не успел: один взмах, чёткое движение, и на его губах шок замирает, а глаза распахиваются удивлённо, блестят в последний раз живым, испуганным сиянием. Модди клятву нарушил — и выход для него остался только один. Он лёг рядом со своим Божеством, поудобнее перехватив оружие, и искупление нашёл своим двуручным мечом.

Какой бесславный конец для такой громкой истории.