Schwierigkeiten in Beziehungen

Отношения у них с Гилбертом были сложные. За три века у них были пара сотен ссор, несколько десятков драк и куча всего того, что оставляло их на улице — иногда даже под дождём, — потому что Людвигу это надоедало. И ещё больше ему надоедало после подобного видеть двух изгвазданных в грязи и пыли вроде как взрослых мужчин. Вроде как, потому что в грязи барахтаться было весело и интересно, потому что задавить Гила силой и размером не получалось, а сам прусс сопротивлялся до последнего, будто от этой пародии на драку зависела его жизнь и жизнь его близких — но он хотя бы не использовал грязные приёмчики, стоит отдать ему должное. Несмотря на все эти сложные отношения, с Гилбертом у них был стойкий мир. Оскорбления, посылы куда подальше и Великая наглость считались его частью, которую Брагинский терпел, потому что не хотел расстраивать Людвига. Да и Гила тоже, всё таки он был частью их семьи и по-своему Иван его любил. Хотел открутить голову и поставить в угол, как нашкодившего ребёнка, да, но терпел и любил. Почти как ребёнка, потому что Гилберт всё же был старше, пусть это было не так заметно, как хотелось бы. Людвиг это за глаза называл запоздалым подростковым кризисом, Иван соглашался и кивал, вспоминая хаос в комнате Гила: разбросанные предметы и вещи, забитый плюшевыми игрушками угол, хаос несочетающихся никаким боком цветов в мебели, куча техники и имеющая вокруг себя ауру неотвеченных вопросов неровная половина двигателя мотоцикла, замотанная розовой лентой с бантом — обычная картина комнаты подростка, которую Иван наблюдал пару раз у детей. И как и все дети, Гилберт ощеривался и шипел, едва на его территорию покушались и пытались разобрать бардак, и успокаивался только после того, как эти глупые попытки прекращались. Что Гилберт делал не по-детски, так это вёл себя большую часть времени. И по словам Людвига он был вполне себе хорошим, но до тех пор, пока в его поле зрения не появлялся Брагинский. В такие моменты Пруссия пытался то ли хвост распустить, как павлин, то ли злобно надуться, как кот — даже его младший брат не мог точно определить, что он делал, — но по итогу всё кончалось привычным «ты пидор, Брагинский». Настолько привычным, что шестерни в голове ржавели намертво, едва Гилберт произносил что-то иное. У него был свой язык общения, который Иван очень хорошо знал, научившись читать через слова. Слова «спасибо», «пожалуйста» и тем более «Ваня» будто бы были у него под запретом, поэтому он и произносил иные вещи, несущие тот же смысл. Для несведущих в этом людей, конечно, всё продолжало звучать как перечень оскорблений совместный с пожеланиями смерти, но на деле это было не так — умри Иван, первыми же начнут переживать Людвиг с Гилбертом, и никакой вечеринки с шампанским на фоне поминок не было бы. Внешне Пруссия выглядел как кто-то, кто ненавидит Брагинского всеми фибрами души. Настоящей такой ненавистью, с плевками в еду, задушенной куклой вуду и всем таким, что обычно представляют, когда думают о подобном. Но на самом деле Гилберт его не ненавидел. Может слегка, но не настолько, чтобы портить жизнь. Всеми своими действиями Гил показывал своеобразную любовь к России. Дожидаться от него панибратских объятий было бесполезно, но Гилберт решал некоторые проблемы, не мешал в важные и драгоценные моменты и позволял все эти русско-немецкие нежности в своём присутствии без метания чего-нибудь тяжелого в голову Ивана — может потому, что боялся попасть в Людвига, но всё же. Свою любовь Гил проявлял бутербродами на кухне по ночам, нагулявшимися собаками и минимальной тактильностью, которую он старательно прятал. Это было приятно. Хотя некоторые попытки встряхнуть Ивану волосы выглядели несколько смешными — разница в росте мешала, — но всё же. Если смотреть на Гилберта осторожно, без привлечения внимания и когда он занят, то можно было заметить, что он ни разу не такой, каким казался. Да, он сильный, независимый и Великий, но у Великого в кровати смешная красная панда по имени Сплюша, объятия с младшим братом и очень многозначительный взгляд. Логично, что Брагинский по итогу... нарывался. Нагло лез под руку и обнимался, ожидая реакции. В ожиданиях по классике была нецензурная лексика, парочка ударов куда попало и злостное шипение в максимальной громкости. В реальности же был застывший Гилберт, «ты охуел?» и ответные объятия. С привычным «ты пидор, Брагинский» в конце, которое звучало слишком разморенно и мило, чтобы являться реальным фактом. Пруссия прятался и скрывался, но на самом деле был нежным и тактильным. Таких надо обнимать и тискать. В случае Гила, правда, по итогу можно получить пару болезненных ударов в рёбра, парочку новых оборотов речи и синяк под глазом, который пройдёт за две минуты — потому что нежный и тактильный Гилберт тогда, когда рядом нет Ивана. И они оба это знают, но ничего против не имеют. Будь Пруссия иным человеком с другим характером, Брагинский бы умер от скуки и от отсутствия интереса. А так всегда любопытно, потому что у них сложные отношения. С нецензурщиной, посылами на хуй и дальше, драками, переломами и синяками, но с короткими недовольными объятиями, ночными посиделками под бутерброды и пиво, обсуждением прочитанных книг — и баталиями за то, что лучше и у какого писателя получилось исполнить этот твист лучше, — и совместным закатыванием глаз и шоком, когда Людвиг притаскивает очередную зверушку размером с самого Брагинского. И да, пусть «Ваня» от Германии звучит нежно, притягательно и так любовно, но «ты пидор, Брагинский» от Пруссии пусть и звучит чуть хуже, зато несёт в себе схожий смысл. Они с Гилом братья. Два взрослых дурака, которым нравится дурачиться вместе и которые знают, что друг друга они любят и за друг друга будут стоять горой. Потому что да, послать Россию может безбоязненно только Гилберт, и только Иван может со зловредными намерениями дотронуться до Гилберта, без угрозы получить перелом по всей видимости лишней руки. Отношения у них с Гилбертом были сложные. За три века у них были пара сотен ссор, несколько десятков драк и куча всего того, что оставляло их на улице — иногда даже под дождём, — потому что Людвигу это надоедало. Но это не отменяло их братских отношений, которые братскими были не по крови, а по факту и по духу. И их обоих это устраивало, несмотря на драки, ссоры и ожидания открытия входной двери по колено в грязевой луже, в которой они стояли как побитые жизнью щенки, тявкающие друг на друга, но всё равно совместно играющие и проводящие вместе время. Может именно поэтому Людвиг не наказывает их строже. Он ведь любит щеночков. И своего русского со старшим братом он тоже любит. Чуть меньше, чем щеночков. Щеночки по крайней мере не ведут себя как идиоты настолько часто.