Отражения

(Лиля)

– Как она? – спросила Елизавета. На следующий день мы также пришли в одно время. Она задала этот вопрос прямо с порога. Мне захотелось вжаться в стенку – таким сильным в тот момент был ее голос. Властным. И ничто уже не напоминало ту несчастную женщину, с коей я познакомилась вчера. Ей было, оказывается, всего тридцать. На пять лет младше Виктории. Мне тогда подумалось, что тоже бывшая ученица. – Она… – медсестра отвела взгляд и быстро оглядела длинный больничный коридор, словно ища подсказки. – Она в коме. Черепно-мозговая травма. Тяжелая. К тому же, перелом левой ноги. – О, Боже… – невольно выдохнула я. Елизавета молчала. – И… каковы шансы, что она придёт в сознание? – спросила она ровным, но каким-то безжизненным голосом. – Боюсь, что пока ничего нельзя сказать наверняка. Я дам знать, когда что-нибудь решится. А пока ждите. Холодный голос, холодный коридор. Я вдруг почувствовала, что мои ледяные и без того руки дрожат. Но была ещё Елизавета, которой должно быть в сто раз хуже, чем мне, а потому я велела себе успокоиться. А еще она по-прежнему не догадывалась, что я прихожу именно к ее жене, а не к кому-нибудь еще. И не будь Виктории, добровольно сюда бы не сунулась. – Давайте сядем, – прошептала я, когда медсестра ушла. – Да, – отозвалась Елизавета, бросив рассеянный взгляд на обитую тёмно-синей кожей кушетку у стены. Елизавета была такой бледной и испуганной, что сердце защемило, и это вытеснило на миг мысли о Виктории. – Скажи… – прошептала Елизавета, на секунду закрывая глаза и переводя дыхание. – Скажи, с ней ведь всё будет в порядке? Скажи, пожалуйста. Ну, и что мне оставалось делать? Конечно, я сказала. – С ней всё будет в порядке, вот увидите. Она обязательно очнётся и снова будет смеяться для вас. И писать стихи обязательно. И язвить… Елизавета усмехнулась, а на глазах её выступили кристально-чистые капельки слёз. И тогда во мне снова что-то замкнуло. Мне больше не казалось, что она холодна. Она очень любила и любит Викторию Сергеевну. И, кажется, в этот момент я слегка потеряла бдительность. Не нужно было вообще говорить о ней. Но, если б Елизавета что-то заподозрила, я всегда могла ответить, что по ее рассказам предположительный образ составила. Другой вопрос, долго ли я смогла бы молчать дальше. – Я бы этого очень хотела, – сказала Елизавета с улыбкой, позволяя каплям стекать по щекам. Я тоже улыбнулась, хоть это и было больно. – Так и будет, обязательно. – Спасибо, – она посмотрела на меня. – Ты чудесная девочка. А вот тут я уже не знала, что сказать. Но она и не ждала моего ответа, и снова отвернувшись, откинула голову назад и прикрыла глаза. Я могла бы возразить, потому что не видела в себе ничего чудесного, скорее только всё самое обычное, серое, но, когда Елизавета произнесла это, я впервые готова была поверить, что во мне действительно что-то есть. – Ты веришь в Бога? – спросила вдруг Елизавета. – Верю, – ответила я без запинки. – Но немного не так, как принято. – Похвально. Тогда ты умеешь молиться? – Не очень уверена, что умею, – я снова смутилась. – А вы разве не верите? – Не знаю. Может, и верю. Но, можно сказать, что я на Него в обиде. Бог несправедлив, никогда не замечала? – Ну… – Ладно, не обращай внимания. Это я глупости несу. Просто, говорят, Бог не любит таких, как я. Вот и я не вижу смысла любить такого Бога, – в её голосе действительно была обида, причем долго копившаяся и не находящая выхода. – Знаешь, как бывает во всех этих умных книжках и фильмах, – продолжала она. – Человек неверующий попадает в сложную ситуацию, когда что-то случается с близким ему человеком. Как, например, Левин из «Анны Карениной». Когда рожала его жена, он, не признающий Бога, сразу начал молиться. Вот незадача, никогда бы не подумала, что подобное может случиться со мной, – Елизавета снова усмехнулась, только на этот раз совсем невесело. – Но я не буду молиться. Поэтому, если ты умеешь выполнять этот мудрый ритуал, выполни его за меня. Пожалуйста. – Я попробую. – Вот и хорошо. И мне показалось на секунду, что я вдруг опустила руку в холодную кромешную тьму. Коснулась этой самой тьмы, и по всему телу сразу побежали мурашки. Эта тьма была в сердце Елизаветы. Я не испугалась, и мне не стало неприятно. Просто грустно от мысли, что, возможно, эту тьму уже никто не в силах рассеять. Потому что Елизавета сама этого не хочет. Потому что она никогда не подпустит к себе никого слишком близко. В моём кармане зазвонил мобильник, и когда я достала его, то обнаружила восемь пропущенных звонков от мамы. Это плохо. Очень плохо. Мама была в бешенстве, если не сказать больше, и мне пришлось сразу убавить громкость, чтобы Елизавета не услышала. – В чем дело? Где ты шляешься так поздно?! Ты уже час, как должна была быть дома! И тогда я сказала. Выложила всё как есть, и мама тут же смягчилась и заявила, что сейчас же приедет за мной в больницу. – Что, потеряли тебя? – спросила Елизавета, когда я убрала телефон обратно в карман. – Да… Мама сейчас приедет. – Ясно. – Вы… останетесь здесь на ночь? – Не знаю, – она пожала плечами.