Отражения

(Елизавета)

С того дня в моей комнате было одиноко. Да, нет. В ней всегда было что-то пустое и лишь Виктория Сергеевна, Вика, моя Вика, делала ее яркой и солнечной-солнечной. Но как бы трудно ни было это осознавать, Вика не появлялась в ней уже очень давно. Причем, кажется, холод каждой моей комнате передавался как бы по наследству от предыдущей. В комнате, где я жила в детстве, были розовые обои, но цвет этот был темным и мрачным. Именно здесь случались приступы панических атак после издевок одноклассников. Именно здесь я рыдала из-за Вики. В общем, у меня были все основания ненавидеть эту комнату. Вика, когда мы только познакомились, назвала ее, комнату, «серость болотная». Но в ней она была только два раза. Ведь в той квартире жили и мои родители, а они вряд ли обрадовались тогда моим таким отношениям. Они узнали много позже. Обычно мы зависали у Вики. Особенно холодно было по утрам. Как будто всю ночь в комнате не закрывались окна, и ветер хлестал шторами. Иногда я даже просыпалась от этого звука, но шторы всегда висели неподвижно. Этот звук был таким же нереальным, как и ветер. Как и холод внутри меня. Но в то утро было особенно холодно. Моя жена говорила, что я морозоустойчивая, когда я предлагала ей свою одежду. Но это было не так. Просто я не хотела, чтобы она замерзла и всегда убеждала Вику, что мне «нормально». Я часто лгала. Часто. Часто. Часто. Когда мы теряем что-то, мы начинаем любить это в сто раз сильнее. Именно так. Я на себе проверила. В первый вечер, когда я пришла домой в нашу с Викой квартиру, я даже не стала заходить в спальню. Это сделало мне так больно, что я не выдержала бы. Сорвала бы все плакаты со стен. Все пленочные фото. Ее, свои. Это было Викино веяние. Это была ее комната. Нет, по факту наша, но я, как эдакий белый лист, впитывала ее интересы. Я считаю, это она сделала меня. Создала как скульптуру. Слепила из серости и пустоты. Она заплетала мои волосы в элегантные косы. Приучила меня носить платья вместо бесконечных растянутых футболок и джинсов. И я сама не заметила, как научилась делать это сама. Как мне это понравилось. Как это стало ассоциироваться у меня лишь с Викой. Мне так хотелось ей нравиться. После случившегося я не могла заходить в комнату более недели. А потом словно накрыло. Я просто зашла туда. Достала из шкафа ее толстовку. Всю ночь я не отпускала ее, держала эту несчастную сиреневую толстовку. Но не плакала. Просто не могла. Не могла. Совсем. А потом я вспомнила про Лилю. Эта мысль была легка, но навязчива. Похоже, она бы хотела подружиться. А я просто не приходила в больницу уже три дня. Я лежала на кровати, разглядывая плывущие по стенам и потолку тени. Боль утихала, и меня начало клонить в сон. Я была не уверена, что хочу видеть Лилю сейчас. Что я буду в состоянии говорить с ней, как ни в чём не бывало. Мне казалось, что я должна что-то объяснить ей, что-то должна ей, но я не понимала что. Я знала, что увижу в её большущих глазах ожидание и вопрос. Но что я могла ответить этой девочке? Она такая смешная и милая. Нашим израненным сердцам нужно что-то, что помогло бы им исцелиться. Что-то, что заглушит боль и вселит уверенность в хорошем, добром, светлом. Но я никогда не думала использовать Лилю, чтобы забыться. Я с самого начала относилась к ней с трепетом и осторожностью, потому что с ней я сама становилась другой. И мне нравилось то "я", которое воскресало в ее присутствии. Как будто я снова становилась семнадцатилетней девчонкой, вступающей в новую жизнь, с двумя косичками, смешным галстуком и жаром зарождающейся любви в сердце. Странной любви. Необычной даже. Любви к учительнице. Ужас, как я могла? Как будто снова всё лучшее и светлое было впереди. Не было только прежней уверенности. На её месте поселился холодный, отдающий зимним, ворвавшимся в комнату ветром, страх. Я боялась верить в лучшее. Я боялась обмануться. И я хотела уснуть. Как Вика. А проснуться весной, когда все будут весело улыбаться и шуметь. Когда все вокруг будут счастливы. Я до сих пор иногда хочу проснуться в этом мире.