Отражения

(Лиля)

Как часто мы, впервые встретившись с тем самым человеком думаем, что это именно он, тот, кто нам нужен? Мне сложно описывать это, ведь я поняла сразу. Можете смеяться и не верить, это в вашем праве, но я буду громко стоять на своем. И, возможно, даже не разревусь. И то, что будет далее тоже поняла. Я поняла, что просто не смогу обходиться без вас. И игру нашу восприняла сразу. Все эти переглядывания на уроках, короткие, но честные разговоры после. Все это побудило дофаминовую зависимость от вас. Как-то вы сидели на нашем уроке биологии. Сразу понятно, что мысли мои от биологии тогда были далековаты. – Любовь – сложная химическая реакция – вызывает выброс дозы гормона фенилэтиламина, – где-то в классе послышались и, возможно, увиделись зевки одноклассников, но кого бы это волновало. – Фенилэтиламин отвечает за влюбленность. Он вырабатывается в мозге в ответ на объект, который нам нравится. Фенилэтиламин выделяется вместе с дофамином и серотонином и повышает симпатию, эмоциональную теплоту. Все это рассказывалось ровно. Абсолютно не обращаясь к нам, просто улетало в пустоту почти тихого класса. Вероятно, Елена Михайловна желала свести все к тому, что любовь – штука предсказуемая – поэтому извольте слушать лекцию. В целом, мне это не было интересно совсем. Намного любопытнее было глядеть на вас, да не попасться за своим занятием. Ни вам, ни многоуважаемой Елене Михайловне. А то хорошо мне не будет точно. – Поэтому неразделённая любовь сравнима с наркотической ломкой, – я мысленно согласилась, да, черт возьми, отличное сравнение. – Все признаки субъективны. Но главное, отличительное – это грызущая внутренняя боль. Подростки сталкиваются с этим чаще, чему виной – пубертатный период и юношеский максимализм. Сердце пробило, будто заточенной раскалённой иглой, я вскипела. Почему, если кто-то из взрослых хочет посмеяться, указывает на этот максимализм?! Мать, когда говорит о литературе, что нравится мне, но не нравится ей, преподаватели… И не докажешь ведь, не отстоишь свои чувства, ведь доказывают подростки – глупые, иррациональные. Неужели я настолько ничтожна, что даже влюбленность мою можно просчитать, определить без ошибки?! Хотелось спрятать на щеках пунцовую краску, обернуться, дабы убедиться в том, что никем не замечен мой возбуждённый, перевёрнутый, возмущённо-потерянный вид. Меня преследовал испуг, что мои тайны просвечиваются как зубы на рентген-снимке. – Вопросы? – преподавательница села за стол, закинув ногу на ногу – в своей теме она чувствовала себя превосходно. Запала во мне хватило, чтобы зажечь внутри безрассудство и лихую смелость, потому я цепко впилась побелевшими пальцами в хлипкую спинку стула. Мой голос прозвучал звонко, так, что я не узнала его на миг. Дрожь ледяной волной проскользнула в высоких обрывающихся нотах. И в этот момент, слегка обернувшись, я увидела ваш взгляд: как обычно слегка ироничный, словно говорящий: «Ну что, Лиля, сможешь задать этот мучивший тебя вопрос?». И я ответила: «Смогу», и задала: – Вы когда-нибудь любили? Она, я думаю, не знала, что ответить мне. Соврать или пойти в атаку, ведь якобы это не имело отношения к теме урока, и вообще пора бы к этому уроку вернуться. Но я была настойчива: – Вы сами когда-то любили? – Да, – просто и сухо, как могла только Елена Михайловна. – И после этого утверждаете, что любовь – миф? И, что какие-то четыре года превращают все пылкие чувства в порошок? – у меня безумно начали болеть голосовые связки, едва ли выдерживая взятый темп. – Во-первых, я ничего не говорила о мифах. Вы сваливаете недоубеждения в одну кучу и хотите чего-то своей упрямостью добиться. Она ловко заменила этим словом «твердолобость», но более Елена Михайловна не была интересна мне. Мне была интересна ваша реакция. А ее я не видела. Неужели, все старания насмарку? – С вашим характером нужно было идти в техникум, а не сидеть здесь, в лучшей школе города! Послышались одинокие смешки класса. Но совсем не они стали последней каплей. – Мерзотный, однако, у вас характер. Любого спроси – подтвердит! Она почти сорвалась в вой сирены. А я смотрела себе под ноги. Казалось, что меня считали умной. А теперь – уже нет. Теперь меня унижают на ровном месте. Ну ладно, я сама все это затеяла, но переключаться на личности ее не просили. – Виктория Сергеевна, вот вы как считаете? В этот момент, прозвенел звонок. Я так и не узнала, что думали обо мне вы. Да и не важно для меня это было потом. За ещё полтора учебных года, я узнала это намного лучше, чем могла тогда. Но в тот день мне все же предстояло просидеть у вас на последнем уроке. Перед ним вы пригласили меня к себе, я дрожала. Мне почему-то вдруг стало холодно. Только что было нормально и даже жарко, а теперь зубы стучали, и я боялась, как бы вы не поняли этого. Но зашла в кабинет я ровно и спокойно. Зашла и ждала чего-нибудь от вас. А вы смотрели на меня. И в тот момент были настолько притягательны, мне захотелось потрогать ваши кудряшки пшеничного цвета, может, даже заплести их в причудливые косы. В этот момент, я могла бы быть по-настоящему счастливой. Но вы сказали: – Зачем же ты достаешь Елену Михайловну? Значит, вы были не так уж безразличны к уроку, как желали показать. – Не знаю. Возможно, это что-то из юношеского максимализма! Или сравнимо с выбросом фенилэтиламина? Вы ничего не могли на это мне ответить. Я это знала, но все равно нарывалась, не знаю уже зачем. – Не груби. Давай серьезно. Я просто пожала плечами, а что вообще я могла ответить? Правду что ли? – Будь аккуратнее, тебе нужно как-то, а желательно хорошо, закончить учебный год. Постарайся не скандалить с преподавателями. И не было в этом чего-то осуждающего. Я знала, как выглядит осуждение с вашей стороны. Это точно было не оно. И захотелось до невозможности вдруг вас обнимать. Что я и сделала, и в ваших глазах снова не увидела никакого осуждения. Мне даже показалось, что обниматься вам понравилось. Со мной обниматься.