Я, замолчавший.

История первая: Мята и шоколад.

☆☆

Мы правда думали, что есть в мире счастье, Смотря вечером на мир за евроокном.

☆☆

      Темнота за окном и мертвая тишина создавали атмосферу одиночества. Стеклянные банки с засохшей на дне краской валялись на полу. Перепачканный мольберт со сломанной ножкой был убран к стене. На подоконнике досыхали рисунки, пахло сладкой акварелью. Полумертвый желудок почему-то решил, что краски выглядят аппетитными на вид, поэтому язык Хенджина вдруг окрасился в синий. Слышалось только свое дыхание, больше походящее на хриплые стоны умирающего от голода кота где-нибудь в подвале многоэтажки, да бессвязные мысли, улетающие куда-то в зазеркалье, как только веки смыкались. Думалось о сладких ягодах, растущих летом в бабушкином саду. Об озере близ деревни, в которой он провел дошкольные годы. Маленький Джинни часто гулял там с какими-то местными мальчиками, чьих имен уже даже не вспомнить, зато смех и перепачканные глиной лица — навсегда останутся в ярких, вечно живых воспоминаниях. О море, которое он так часто изображает на холстах и которое видел вживую лишь несколько раз: когда бабушка ещё могла ходить и работала, оплачивая внукам путёвки. Всё это навевало приятные воспоминания и непонятное чувство накатывающей, будто огромная лавина, колющей радости. Желудок разочарованно утих: краски на вкус оказались ужасно горькими, сводящими нёбо. Холодное тонкое одеяло запуталось в длинных ногах. Хёнджин дрожал от холода, а укрыться нормально не было сил. Да и желания. Даже чтобы сделать какую-то мелочь, что-то до ужаса банальное, необходимо иметь желание. А когда желания нет, человек начинает медленно гнить изнутри, не имея ни цели, ни мотивации. Он оказался в числе этих людей, которые перестали жить, потеряв всякий смысл и желание карабкаться. В горле неприятно запершило, наверное, от ужасной жажды. Он с трудом пересилил себя и поднялся с кровати, чтобы отправиться на кухню в поисках воды. На кухне пахло рвотой и спиртным. Совсем не так, как должно пахнуть в доме, в котором живут дети. Он достал себе подбитый стакан. Налил воды из-под крана. Голова гудела, молила и кричала о том, что телу нужно погрузиться в сон, но Хенджин боялся. Шатался по комнате до последнего, пока сознание не терял. Ему было страшно засыпать. Он контролировал сон младшей сестры, который в любой момент могли потревожить нетрезвый отчим и сумасшедшая мать. Йеджи была для него единственной причиной, по которой он еще не отчаялся полностью до того момента, чтобы наложить на себя руки. Он не мог оставить двенадцатилетнюю девочку одну. Парень вернулся в спальню и лег рядом со спящей сестрой. Она расположилась лицом к стене и лежала тихо, неподвижно. Раньше он постоянно тревожился и проверял, дышит ли она. Но девочка всего лишь была слишком тихой. Даже во сне. Наверное, эта привычка выработалась с глубокого младенчества. Простынь была холодной. Замерзшие ноги онемели. Теплое одеяло было у сестры, и он никак не мог его забрать. Главное — чтобы ей было тепло, а он… Как-нибудь, да переживет еще одну холодную весеннюю ночь. Раньше же терпел. И сегодня потерпит. Хван закрыл глаза. Перед ним вновь показались яркие краски. Запах ромашек ударил в нос. Он представил, как плетет венок из желтых одуванчиков, а потом надевает на миниатюрную голову сестры. Ее каштановые косы красиво сияли на солнечном свету, а желтое мамино платье с белым воротником развевалось на ветру, пока девочка бегала от брата, смеялась… Они могли иметь такую жизнь. Они о ней мечтали, как и все дети, но судьба распорядилась иначе. Негустые ресницы резко распахнулись: в соседней комнате бутылка разбилась о стену. Сестра, имевшая чуткий слух, резко подскочила. Ее глаза спешно метались по комнате, а губы дрожали от нарастающей паники. — Все хорошо, — шепотом уверил Хван. — Иди сюда. Он расставил руки и девочка рывком накинулась на него, носом зарываясь в острые ключицы. Родители начали что-то выяснять на повышенных тонах, попутно швыряясь всем, что под руку попадет. Рядом с дверью послышались тяжелые, неуклюжие шаги. Сестра всхлипнула, впившись ногтями в спину брата, Хенджин же напрягся. Нужно заслонить чем-то дверь, и побыстрей, но сестра никак не хотела отстраняться. Бессвязный женский голос что-то кричал, но ее язык заплетался, отчего все слова превращались в бессвязный лепет. Женщина ударила кулаком по двери. — Прячься, — он погладил Йеджи по голове и поцеловал в макушку, чтобы успокоить. — Всё будет хорошо, — он встал с кровати, — у тебя же есть я. А кто есть у Хенджина? Кто защитит его? Дверь распахнулась. Стул, который он подпирал, вернувшись с кухни, грохнулся на пол. Женщина выругалась, заходя и осматриваясь. — Вот ты где, — бросила Солим, подходя к сыну. — Где деньги? Она посмотрела на него презрительно. Хван сглотнул противный ком, застрявший в горле. Уголки его губ начали дрожать: если сюда заявится и отчим, ему несдобровать. Он не думал, что они резко полезут в копилку, оставленную бабушкой. — Где деньги, я спрашиваю?! — крикнула она ему прямо в лицо, толкнув в грудь, отчего он пошатнулся назад, ногой опрокинув банку. — Их нет, — еле слышно сказал он себе под нос, но потом, сжав руки до трясучки, заявил чуть громче: — Нет твоих денег! — Ублюдок! — она рассвирепела, одарив его пощечиной. Глаза заслезились. Щека горела от рассерженного удара. Наверняка, след останется надолго. Джин схватился рукой за щеку и уставился на маму. Ее глаза были неузнаваемо чужими, красными из-за полопавшихся капилляров. Она дышала тяжело и глубоко, бросая в адрес сына обидные слова. Она уже несколько лет ведёт себя так. — Ты их потратил, — крикнула она, — да?! — Да! — вдруг сдался под натиском Хван. — Я купил себе еды... Еда была в первую очередь для Йеджи, но он об этом умолчал, дабы вся злость родителей обрушалась на него, а не на сестру. Они разбираться не будут — отчим уже давно потерял свой разум от алкоголя, а мать не в своём уме. Так что плевать. Плевать, что будет больно. — Я так и знала! — она пихнула его со всей силы, отчего мальчик упал. Больно. Перед глазами показались бабочки, солнечное небо, искры и оглушающий хруст, отдающийся режущей болью. Он упал прямо на банки, оставленные после рисования. Мальчик не вставал, а глаза, хоть и были открыты, казались пустыми. Он не кричал, лишь что-то простонал неразборчиво. А она ушла, сказав, чтобы он вернул все до последней копейки в ближайшее время. Йеджи вывались из шкафа. Она дрожала, как еле держащийся на ветке осенний лист на сильном ветру. Подползла к нему и прислушалась: брат дышал. Главное — слышать дыхание. Остальное еще можно подлатать, а если дыхания нет — это конец всему. Такие установки у этих детей. Девочка помогла ему подняться, вместе они грохнулись на небольшую кровать. — Я в порядке, — ответил он сестре, видя ее мокрый взгляд. — Все хорошо, Джи, — он обнял ее так крепко, как только мог. — Я дурак, что не убрал весь этот мусор сразу. А позвоночник ужасно болел. — Ложись спать, тебе утром в школу, — он погладил ее по спине и уложил, заботливо укрыв одеялом. Девочка засыпала, только когда ощущала рядом присутствие старшего брата.

☆☆

Сигареты помогали не упасть в пропасть. Они были отдушиной, маленьким лекарством, заменяющим и еду и воду. Хенджин обхватил сухими губами дешевую сигарету, открыв деревянное окно. Затем поджег ее спичками, глотая отравленную слюну. Ему мечталось улететь вместе с этими клубами дыма куда-нибудь далеко-далеко, а потом развеяться в воздухе, став целым ничем. Такой у него был утренний ритуал. Он уже давно пресёк все мысли сбежать от такой жизни… Локоть случайно задел холст, лежащий на подоконнике со вчерашнего дня. Хенджин вдруг заинтересовался своими каракулями и взял его в руки, рассматривая. Из линий вырисовывалось лицо, вроде как мальчишеское, но он не был в этом уверен из-за слишком аккуратных черт. Ярко-мятный маллет, янтарные глаза и пятнистое лицо. И улыбка. Такая живая, что заставляла невольно улыбнуться. Будто заражала своей энергией. Своей живостью. Хёнджин вдруг вспомнил: этот человек ему приснился. Воспоминания тут же забегали перед кофейными глазами. — Джинни, смотри! — парень подбежал к нему и протянул ладони, в них светящаяся вода. — Красота, правда? — Вода умеет блестеть? — ахнул Хенджин, смотря то на поцарапанные руки, то на янтарные глаза, блестящие даже ярче этой волшебной воды. — Да! Смотри, — он разжал руки и показал куда-то пальцем, — там такой воды — целый океан! Сердце замерло, когда Хван посмотрел туда, куда показал мальчик с забавной стрижкой. Море. Ноги, как он только что понял, оказались в песке, а жаркое солнце неприятно пекло макушку. Мальчишка заулыбался и побежал к волнам. Хенджин, не задумываясь, последовал за ним. — Взаправду — сверкает, — засмеялся Хенджин, садясь на корточки и рассматривая прозрачную воду, в которой плавали маленькие блёстки вперемешку с рыбками. — Ты тоже сверкаешь, — вдруг произнёс мальчик. Он положил руку на его грудь, под которой слабо билось сердце, — невероятно ярко. — С чего ты взял? — спросил он, но ответа не дождался: резко проснулся от стуков в дверь. И Хван даже не запомнил, как нарисовал его. Руки сделали это за него. — Кто ты? — неуверенным голосом спросил он у картины. — Мое воображение? Хотелось бы, чтобы ты существовал. — Если так, тогда приснись мне снова, пожалуйста.