Я, замолчавший.

      Вот бы лето было вечным.

И чтобы краски никогда не заканчивались.

☆☆

      Перед глазами снова яркое море, безумные облака и жгучее солнце. Мальчик с мятными волосами ковырялся руками в песке. Хёнджин подошёл к нему и сел рядом. На него посмотрели глаза. Янтарные глаза. Совсем золотистые. — Смотри, — мальчик тыкнул пальцем себе в причёску, показывая на многочисленные заколки, хранящиеся в волосах. В его волосах застряли звёздочки и сердечки. — Нравится? — глаза радостно уставились на Хёнджина, а по пятнистому лицу растянулась выжидающая улыбка. Совсем как сахарная вата. Мальчик-сахарная вата. Хёнджин слабо кивнул, медленно протягивая руку и касаясь ярко-мятных волос. Он аккуратно, как только мог своими трясущимися руками, убрал выбившуюся длинную прядь чёлки за ухо. Странное чувство одолело его разум. Будто чувство страха. У него заболела шея, будто кто-то на неё очень сильно давил. — Очень красиво, а что ты делаешь? Хёнджин заалел. Быть может, это всего-навсего плод его фантазии, не более. Но эмоции, которые он ощущает, и щекочущее ощущение на подушечках пальцев от пушистых и слегка вьющихся волос, — не поддельные. Мальчик хихикнул, не отводя взгляд. Хёнджину нравился этот тёплый смех. Его голос — согревающий костёр. Как услышишь, так сразу же согреешься. И сердце согреется. — Замок из песка делаю. Мне тут больше нечего делать. Я застрял тут, у моря. — Слушай, а как тебя зовут? — Хёнджин не обратил внимания на сказанное, потому что посчитал, что это не столь важно. Он начал помогать мальчику строить песочный замок. Замок, к слову, был похож на сердце Хвана. Такой же хрупкий и весь в трещинах. Хёнджин замер в ожидании. — Я не помню своего имени, но мама звала меня «Солнышко», — мальчик лучезарно улыбнулся. Его глаза-щелочки и широкая улыбка встрепетнули расколовшиеся сердце Хёнджина. — Солнышко?.. — он попробовал это прозвище на вкус. Ему понравилось. — Солнышко… Хёнджин уже понимал, когда находится во сне. Он знал, что так хорошо ему может быть только в грёзах. — Ты говоришь совсем как моя мама… — Как? — ладони Хёнджина были грязными от влажного песка, а по его лбу стекал пот, который он тут же вытер тыльной стороной ладони. — С любовью, — мальчик потеплел еще сильнее и чуть не расплавился от жары. — Красиво получается. Замок казался умирающим, почти разваливающимся, но это означало одно — он зажил. И это Хёнджину понравилось. — И вправду, красиво. — Слушай, а почему ты всё время такой грустный, Хёнджин? Ты так прекрасен… Ты жив. — Я… Он не успел ничего ответить. Или… Он просто не запомнил, что ответил? Какие-то слова мятноволосого мальчика метались то в правое, то в левое ухо, пока сознание уплывало из этого яркого и такого притягательного для Хвана мира. Хёнджин проснулся. В носу снова этот едкий запах. Запах разлагающихся жизней. Мальчик с золотистыми глазами снова его покинул, а вместе с ним пропали и все положительные эмоции. Всё осталось в той крохотной комнате. Удивительно, если от Хёнджина до сих пор не пахло также — сломанной жизнью. Он поднялся с кровати, схватившись за голову, — закружилась. Сестры рядом не было. Мальчик подумал, что она, может быть, уже ушла в школу. Не предав особого значения голосу отца из гостиной, он поднялся с кровати и, как оживший скелет, поплёлся в ванную.

☆☆

— Я сказала тебе вернуть их! Ты меня не понял?! Хотелось окунуться в воображаемый мир, в те добрые места, открывающиеся во снах. Но всё это бессмысленно, хотя он и надеялся. Всегда мечтал быть ребёнком. Но в воздухе пусто, в нём нет смеха и мечтаний. Там крики матери да старая пыль, покрывающая трещины сломанной мебели, превращающейся в хлам. Сломанного Хёнджина. — Уйди… Оставь меня! — В его голосе было слышно отчаяние. Он не хотел видеть, слышать её. Он не хотел помнить. Можно ли ударить родную маму, лелеющую и целующую тебя в далеком-далеком детстве? Нет. А потому мальчик и позволял ей вымещать на нем свою неконтролируемую злобу. Сердце обливается кровью, а по свежим ранам текут солёные слёзы, отчего оно щипит так сильно, как будто его окунули в солёное море… Те же ощущения. Как же странно, что его внутренний за́мок рассыпается всего-лишь от движений чужих губ, слов, которые они произносят. Душа рассыпалась так же стремительно, как трескались его кости от очередного падения. — Ты — ребенок, так что не имеешь собственного права голоса, ты меня понял?! — Она схватила его за плечи и впилась в кожу когтями. Голос её был хриплым, истеричным, очень острым. — Ты должен делать, что я говорю! Ты должен достать денег! Ты должен помочь. Хоть раз помоги своей маме… Один единственный раз тебя прошу! — Ребёнок? — глаза зажгло. Сдерживать эмоции уже не трудно, но по-прежнему больно. — По-твоему, такое детство у нормального ребёнка? — Почему ты всегда припираешься? — её глаза налились кровью. В них читалась одна только злость. — Не можешь хоть раз просто замолчать и сделать то, что я прошу? И снова это. Её глаза вдруг наполнились влагой, болью и страданиями. В такие моменты Хёнджину казалось, что вернулась старая мама, та, которая прибегала в комнату и успокаивала его среди ночи, если ему снились кошмары, та, что научила его кататься на двухколёсном велосипеде. Та мама, которая его любила. И та, которую любил он. И любит до сих пор своим детским сердцем. Он не может сделать ей больно. Он скорее сделает больно себе. Безысходность. Внутренний ребёнок Хёнджина зажался в угол. — Прости меня, мам, — он вытянул свои руки и обнял её. — Прости меня. Его сердце всё еще полно надежды. Надежды и желания на любовь и заботу. — Ты всегда меня обманываешь, Джинни. Только представь, как больно ты мне делаешь. — Я больше не буду… Прости, прости… — Слезы лились по его щекам. Он выплакивал свое отчаяние, пытаясь создать иллюзию того, что всё может быть хорошо. Иначе жить больше не будет смысла. Хёнджин чувствовал себя виноватым. Виноватым во всём на свете. Он так нуждался в маме…

☆☆

Вся стена над кроватью была увешана картинами, хоть как-то скрашивая эту серую, мёртвую комнату. — Кто это? — спросил сидящий на полу мальчик с тусклыми пшеничными волосами. То был Рики — бродячий мальчик, редко, но обитающий в маленьком мире Хёнджина. Его родители постоянно на работе, а он один. У него амнезия. Рики пережил черепно-мозговую травму после аварии, и теперь, увы, каждое утро просыпается с той мыслью, что сегодня 22 марта 2004 года. — Ты не писал в своём дневнике о нём? Я каждый день рассказываю… Наверное, если бы ты помнил, то уже давно заставил меня заткнуться. — Расскажи ещё раз, — Рики затылком врезался в дверцу старого шкафа, глядя на Хёнджина, старательно выводящего что-то на альбомном листе. — Я люблю слушать твои рассказы. — Это ты в дневнике своем написал? — Джин глянул на него мельком, одарив тёплым взглядом, а Рики кивнул, ещё сильнее облокачиваясь на шкаф, будто потерявши контроль над телом. — Он снится мне каждую ночь. — Каждую? — Абсолютно. Уже как полгода не было ни дня, чтобы я не встретился с ним. — Как его зовут? — поинтересовался Рики, прикрыв глаза: его снова клонило в сон. После аварии он очень много спит. — Я не знаю. Он, вроде бы, говорил мне свое имя, но после пробуждения я сразу же забывал… — Хёнджин кинул кисточку в банку с мутной водой и поднялся со скрипучего стула, открыв окно. — Наверное, ты когда-нибудь видел его в реальности. — Мне кажется, я бы запомнил, если бы встретил кого-то с такими глазами. У него нет имени. Он просто... Солнышко. Самое тёплое и яркое Солнышко Хёнджина.

☆☆

Рики часто спрашивал у него, почему же он не сбежит. Ведь лучше дожить последние детские годы в детдоме, нежели в такой семье. Хёнджин с ним соглашался. Он всегда понимал это. Но одного понимания недостаточно. Сердце всё ещё любило это место, а точнее воспоминания, впившиеся в эти стены. Он не мог просто уйти, хотя и хотелось. Одно дело осознать, другое — решиться и сделать. — Она бьёт тебя, а ты всё ещё её любишь? — мальчик будто бы осуждающе глянул на вновь рисующего друга, но на самом деле он просто был очень эмпатичным, а потому, скорее всего, просто копировал эмоции Хёнджина. Тот выглядел подавленным в последние дни. Состояние матери ухудшается. Она всё чаще ловит приступы психопатии. — Она говорит, что сожалеет об этом. — Он будто проглотил пушистый ком, застрявший в горле, отчего говорить было особенно тяжело. — После каждого срыва она извиняется и твердит мне о любви. И я верю. Понимаешь, я верю ей… Думаю, что она говорит это от чистого сердца. — Она уже давно свихнулась, Джин, — тёмные глаза Рики заблестели тревогой. — Она моя мама… Она любит меня, — кусая губы, лишь бы не дать волю эмоциям, выдал Хван. — Я просто не могу её бросить. Я тоже... Тоже люблю её. Очень. — Не можешь даже ради сестры? Рики постоянно выслушивал проблемы Хёнджина заново, и каждый раз твердил, что стоит бежать от такой жизни. Но пока сам не примешь это решение, никакие уговоры и наставления не подействуют. — Я понимаю, что причиняю боль Йеджи… — Хёнджин протер мокроту с глаз и достал пачку сигарет. Стресс поглащал, образуя внутри пустоту. Хотелось наполнить лёгкие дымом. В голове забегала мысль: «Ты же обещал!» — Понимаю. А ещё я понимаю, что не могу оставить маму. — Как насчет того, чтобы положить её в больницу? Ей нужно лечиться, пока она окончательно не потеряла рассудок. — Я бросил школу. Не могу найти работу, — прохрипел Джин, затянувшись. Он вновь подумал о том, какая же всё-таки это дрянь — сигареты. — Я каждый день думаю о том, как мне поступить, но всё никак не могу найти выход. Он, вроде как, на поверхности, а я не вижу, как бы ни пытался разглядеть. — В любом случае, что-то нужно делать. Хотя бы сбежать куда подальше от твоего чокнутого отчима-алкаша. — Хотя бы… Рики говорил правильные вещи. Хёнджин был в этом уверен. Но что-то держало его здесь. Невидимые оковы сковали его, сжимая с каждым днем сильнее, сильнее, сильнее… Скоро его разорвёт на части. Поскорее бы.

☆☆

Сердце больше не билось. Оно осталось в тех зачарованных сновидениях, ради которых будто мир и существовал. Будто целая вселенная родилась только ради одного: этого магического сна, в котором зачарованный мальчик дарил магию Хёнджину. Но от всего хорошего становишься зависим. Отчего жить становится сложнее. Реальность жестока, да, Хёнджин? — Что случилось, сын? — отец уставился на дрожащего и чрезвычайно бледного пасынка, вбежавшего на кухню. — Йеджи… Йеджи не вернулась после школы! Жизнь никогда не была на его стороне.