Северный танец

С момента той ночи, когда Рокэ привёз в дом Серхио, прошло несколько дней. Город понемногу приходил в себя — пожары потушили, улицы отчистили от пепла, люди перестали озираться на каждом углу. Но осадок остался — тяжёлый, горький, как привкус дыма, который никак не выветривался из лёгких. Роза не торопилась с разговором. Она ждала. Смотрела. Наблюдала за тем, как Серхио осваивается в новом доме — как он робко улыбается Кончите, которая тут же взяла его под своё крыло; как он прячется за дверью, когда в гостиную заходят незнакомые люди; как он по ночам плачет во сне и зовёт какую-то женщину, которую Роза никогда не знала. И только когда мальчик начал привыкать, когда страх в его глазах уступил место любопытству — только тогда Роза решила, что пришло время поговорить. Вечером, уложив Серхио спать — он спал в гостевой комнате, той самой, что когда-то предназначалась для младших детей Алва, хотя своих у них пока не было, — Роза поднялась в спальню. Рокэ сидел на краю кровати, расстёгивая манжеты рубашки. Он выглядел уставшим — последние дни он проводил в казармах, разбирая отчёты, принимая донесения, успокаивая тех, кто ещё не отошёл от кошмарной ночи. Но при этом — спокойным. Домашним. Тем, кого она знала лучше всех на свете. — Мы можем поговорить? — спросила она, прислоняясь к косяку. — Я думал, ты никогда не спросишь, — ответил он, и в его голосе не было удивления — только усталое ожидание. Она закрыла дверь и подошла к кровати. Села рядом — так, чтобы видеть его лицо. В спальне горел только камин, и тени плясали по стенам, делая этот разговор почти интимным. — Ты знаешь, я не злюсь, — начала она. — Знаю. — Он взял её руку и переплёл пальцы. — Ты бы сказала раньше. — Я ждала. Хотела убедиться, что Серхио… что с ним всё будет хорошо. — И что ты решила? — Я решила, что сначала хочу услышать тебя, — она повернулась к нему лицом. — Без недомолвок. Без я думал, что так будет лучше. Ты — глава этого дома, соберано Канэллоа. Ты принимаешь решения. Но я — твоя жена. И я имею право знать, какие решения ты принимаешь, когда они касаются ребёнка, который живёт под нашей крышей. Рокэ посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул — медленно, будто принимая какое-то важное для себя решение. — Хорошо, — сказал он. — Спрашивай. — Откуда взялся Серхио? — Она не стала ходить вокруг да около. — Вся правда. От начала и до конца. Рокэ вздохнул, откинулся на подушки и уставился в потолок. Каминное пламя бросало тени на его лицо, делая его старше, суровее — и одновременно уязвимее. — Его мать умерла. Два месяца назад в Хексберге. Она знала Ротгера — давно, ещё до того, как он стал капитаном. Между ними что-то было, но они расстались. Она не сказала ему о ребёнке. — Почему? — Боялась. — Рокэ повернул голову к ней. — Боялась, что ребёнка заберут. Что его сделают заложником в чьих-то играх. Что он вырастет не как обычный мальчик, а как сын вице-адмирала, которым будут торговать на переговорах. Роза молчала. Это было жестоко — но это было правдой. — Она написала ему перед смертью, — продолжил Рокэ. — Сказала всё. Попросила прощения. И попросила… позаботиться о мальчике. — И Ротгер поехал. — Ротгер поехал сразу. Не раздумывая. Добрался до Хексберга через полстраны — на перекладных, на попутных судах, на рыбацкой лодке. Он был у её постели, когда она умирала. — Он видел мальчика? — Видел. Говорил с ним. Серхио испугался — ребёнок, мать умирает, вдруг появляется незнакомый человек и говорит, что он отец. Ротгер не стал настаивать. Он оставил мальчика у знакомых — у тех, кто присматривал за ним, пока мать болела. И вернулся в Кэналлоа. — Чтобы ждать? — Роза прищурилась. — Чтобы ждать, — кивнул Рокэ. — Он не мог забрать его сразу. Не мог вырвать ребёнка из всего, что он знал, и увезти в чужой мир. Но он не мог и оставить его навсегда. — И тогда он попросил помощи у Рамона. — Тогда он попросил помощи у Рамона, — подтвердил Рокэ. — Первый адмирал имеет возможности, которых нет у вице-адмирала. Корабли, людей, безопасные пути. Рамон — старый друг. Он не отказал. — Он доверяет тебе, — сказала Роза. Это был не вопрос. — Он доверяет мне, — согласился Рокэ. — Потому что знает — я не подведу. Потому что знает — в моём доме ребёнок будет в безопасности. Потому что знает — ты не позволишь никому его обидеть. — Даже если этот ребёнок — не мой. — Даже если этот ребёнок — не твой. — Рокэ взял её за руку. Роза почувствовала, как что-то дрогнуло у неё внутри. Тёплое, почти болезненное. — И ты согласился. — Я согласился, — кивнул он. — Потому что Ротгер — мой друг. Потому что Рамон — мой друг. Потому что я — глава этого дома. Потому что ты — моя жена. И я знал, что ты меня поддержишь. Даже если сначала будешь злиться. — Я не злюсь, — тихо сказала Роза. — Знаю, — он усмехнулся краешком губ. — Ты бы сказала. Она помолчала, переваривая услышанное. Потом спросила: — Что теперь? Что будет, когда Ротгер приедет? — Ротгер приедет через две недели, — ответил Рокэ. — Рамон тоже. Они едут на совет — официально, по делам флота. А неофициально… Ротгер хочет увидеть сына. Поговорить с ним. Попробовать… наладить то, что не успел. — А если не получится? Если Серхио не захочет его знать? — Тогда Серхио останется здесь. — В голосе Рокэ не было колебаний. — Ротгер знает это. Роза встала, подошла к окну. За стеклом было темно — ни звёзд, ни луны, только редкие фонари в саду отбрасывали жёлтые круги на мокрую от росы траву. — Ты должен был сказать мне раньше, — сказала она, не оборачиваясь. — Должен был, — согласился он. — Но я хотел сначала убедиться, что Серхио… что он сможет здесь остаться. Что вы поладите. Что ты не будешь чувствовать себя неловко из-за того, что в доме — чужой ребёнок. — Я не чувствую себя неловко. — Знаю. — Она услышала, как он встал с кровати, как подошёл к ней. — Теперь знаю. Он встал за её спиной, положил руки на плечи. Не прижимал — просто держал, давая почувствовать свою поддержку. — Через две недели, — сказала она, глядя в темноту. — Ротгер и Рамон. И совет. — И совет, — кивнул он. — Двор будет гудеть. Штанцлер — кипеть от злости. — Несомненно. — А у нас в доме — ребёнок, который боится темноты и плачет по ночам. — Это пройдёт. — Ты уверен? — Нет, — честно ответил он. — Но я надеюсь. Она повернулась и посмотрела ему в глаза — усталые, тёплые, такие родные. — Ты не должен был молчать, — повторила она. — Но я понимаю, почему ты это сделал. — Понимаешь? — Понимаю, — она взяла его лицо в ладони. Она поцеловала его в лоб — долгим, тёплым поцелуем, в котором было всё: и прощение, и усталость, и любовь, которой не нужны слова. — А теперь, — сказала она, отстраняясь, — давай подумаем, что делать дальше. Мальчик — здесь. Его отец приедет через две недели. Двор — гудит, Штанцлер — плетёт сети. А мы — мы просто должны сделать так, чтобы никто не пострадал. — Мы справимся, — сказал Рокэ. — Ты так уверен? — Я — соберано Канэллоа, герцог Алва и Первый маршал Талига, — в его голосе зазвучали прежние нотки — насмешливые, уверенные. — Если я не справлюсь с одним маленьким мальчиком и одним вице-адмиралом, который боится собственного сына, то какая от меня польза? Роза усмехнулась. — Ты невыносим. — Я знаю.

***

Роза вошла в гостиную королевы — и в ту же секунду почувствовала, как воздух изменился. Стал плотнее, тяжелее, словно кто-то невидимый натянул тетиву, готовясь выпустить стрелу. Придворные дамы, которые ещё мгновение назад обсуждали свои маленькие дела — кто урожай, кто нового портного, кто любовные шашни дальней кузины, — разом умолкли. Несколько пар глаз тут же впились в неё заинтересованным взглядом. Изучающим, оценивающим, предвкушающим. Так смотрят на актёра, вышедшего на сцену, — что ты покажешь, что скажешь, как оправдаешься? Без шепотков пройти до спальни Катарины не помогла даже гордо поднятая голова. Шёпот был везде — за спиной, слева, справа, из-под опущенных ресниц и прикрытых веерами губ. Он стелился по паркету, как утренний туман, и Роза чувствовала его кожей — липкий, прохладный, полный имён и догадок. Говорят, он привёз его из Хексберга. Говорят, мать была простолюдинкой. Говорят, герцогиня в ярости. Говорят, она не знала. Говорят, говорят, говорят… Герцогиня Колиньяр тонко улыбалась и хитро щурилась — так, что от её взгляда хотелось спрятаться за колонну. Она сидела в кресле у окна, сложив руки на коленях, и напоминала паука в центре паутины: терпеливого, голодного, ждущего, когда жертва сделает неверный шаг. Герцогиня Придд только отвернулась, рассматривая пейзаж за окном — но Роза знала, что та тоже слушает. Просто делает вид, что происходящее её не касается. Что всегда было лучшей маской при дворе. — Её Величество у себя? — спросила Роза, останавливаясь посреди гостиной и медленно обводя взглядом присутствующих. Графиня Рокслей — молодая, пухлая, с вечно испуганным лицом — смогла только кивнуть и отошла от двери, словно боялась, что Роза может ударить её за то, что она всего лишь стоит на проходе. Её руки дрожали — мелкая, нервная дрожь, которую она пыталась скрыть, теребя кружево манжеты. — Хорошо. — Роза улыбнулась графине — той самой улыбкой, которая ничего не значила и за которую её ненавидела половина двора, — и подошла к двери. — Её Величество сказала никому её не беспокоить, — запоздало выпалила графиня, и в её голосе прозвучала такая отчаянная надежда быть полезной, что Розе стало почти жаль её. — Вот как? — Роза удивлённо подняла бровь и остановилась с рукой на ручке. Дверь в комнату Катарины открылась прежде, чем Роза успела постучать, и из неё вышла Иоланта — свежая, румяная, с хитринкой в зелёных глазах. На её платье не было ни единой складки, хотя Роза знала, что внутри, скорее всего, настоящий тарарам. — Почему не заходишь? — спросила Манрик, и в её голосе прозвучало искреннее недоумение — или очень хорошая игра. — Меня не пускают, — Роза улыбнулась и подошла к подруге, позволив себе лёгкое, почти незаметное касание плеча. — Но, видимо, мне неправильно послышалось. — Тебе всегда кажется, — Иоланта взяла её под руку и повела в комнату, даже не взглянув на бедную графиню Рокслей, которая так и осталась стоять у двери с потерянным видом. — Идём. Катарина тебя заждалась. За дверью открылась совсем другая жизнь — та, где не нужно было держать лицо и считать каждое слово. Катарина сидела на пуфе перед большим зеркалом и заплетала младшую дочь. Анжелика вертелась, не желая сидеть смирно, и королева то и дело придерживала её за плечи, удерживая на месте. В зубах у Катарины были зажаты шпильки — целых четыре, сверкающих серебром, — и это делало её похожей на рассерженную русалку. — Какая интересная картина, — Роза подошла к подруге, забирая у неё изо рта шпильки и аккуратно раскладывая их на туалетном столике. — Моя королева, которая сама причёсывает принцессу. Как бы тебя не увидели послы чужих держав. — Пусть видят, — Катарина ловко завернула прядь и подхватила шпильку из протянутой руки Розы. — Я имею право иногда быть просто матерью. — Ты имеешь право на всё, что захочешь, — тихо сказала Роза, помогая закрепить тяжёлые волосы Анжелики. Иоланта тем временем села обратно к вышивке — иголка мелькала в её пальцах с удивительной скоростью, а глаза внимательно следили за действиями подруг. — Такие новости по дворцу ходят, — наконец сказала Иоланта, и в её голосе прозвучало то самое знаю больше вашего, которое обычно предшествовало самой сочной сплетне. — Какие? — Роза повернулась к ней, продолжая одной рукой придерживать голову Анжелики. — Какие? — фыркнула Катарина вместо ответа, вынимая из волос последнюю шпильку и откладывая её в сторону. — Такие, что уши вянут. Но самые стойкие уже неделю только их и обсуждают. У нас при дворе, знаешь ли, новый вид спорта — угадать, откуда герцог Алва привёз ребёнка и кто его мать. — И каковы результаты? — спокойно спросила Роза, поправляя бант на платье Анжелики. — О, результаты впечатляют, — Иоланта отложила вышивку и подалась вперёд, положив локти на колени. В её глазах горел азарт. — Фаворит номер один — какая-то южанка из Кэналлоа. Говорят, герцог привёз её пару лет назад, и она родила втайне ото всех. Номер два — дочка разорившегося купца из Гаунау, которую Алва якобы выкупил из долговой ямы и некоторое время содержал в тайном доме на окраине. Номер три — самая романтичная версия: таинственная незнакомка из Багряных Земель, с которой герцог встретился во время своего знаменитого плавания. Ну, и ещё пара десятков менее популярных, но очень живописных. — Версия с кэцхен уже не в моде? — поинтересовалась Роза. — Ведьма была в прошлом году, — отмахнулась Иоланта. — Сейчас актуальны земные женщины. — А я слышала, — вступила Катарина, завязывая ленту на косичке дочери, — что некоторые дамы уже всерьёз гадают, похож ли мальчик на герцога. Одна из фрейлин якобы видела его мельком в окне и поклялась, что у него тот самый разрез глаз. Хотя, учитывая, что окна вашего особняка выходят во внутренний двор, а фрейлина эта близорука, как летучая мышь, — можно не волноваться. — Не могу дождаться, когда кто-нибудь объявит, что ребёнок — вылитый Штанцлер, — усмехнулась Роза. — Вот был бы скандал. — О, не искушай судьбу, — Катарина рассмеялась. — Ещё одна неделя — и, боюсь, кто-нибудь додумается. Анжелика, чувствуя, что внимание взрослых переключилось на разговоры, начала вертеться с удвоенной силой. — Всё, беги с Иолантой на уроки, — Катарина поцеловала дочь в макушку и легонько шлёпнула пониже спины, отпуская. — И не дразни учителя музыки, он вчера жаловался, что ты подложила ему на стул иголку. — Это была не я, — Анжелика надула губы, но взяла Манрик за руку. — Конечно, не ты, — вздохнула Катарина. — Это была Октавия. А ты просто помогала. Так больше не делать. Девочка рассмеялась и выбежала из комнаты, увлекая за собой Иоланту. Дверь закрылась, и на мгновение стало тихо. Катарина подошла к зеркалу, поправила причёску. — Ну а теперь, — сказала она, поворачиваясь к подруге, — давай, рассказывай. Что там на самом деле? — С чего ты взяла, что я что-то знаю? — Роза приподняла бровь. — С того, что я знаю тебя двадцать лет, — Катарина села в кресло и жестом пригласила Розу сесть напротив. — Ты слишком спокойна. Если бы слухи были ложными, ты бы злилась. Если бы правдивыми — тоже злилась бы, но по-другому. А ты просто стоишь и улыбаешься. Значит, есть что-то, чего я не понимаю. — Или я просто устала злиться на сплетни, — Роза опустилась в кресло и поджала под себя ноги. — Знаешь, сколько их было за эти годы? Герцогиня Алва бесплодна, герцог Алва завёл любовницу, герцогиня Алва сбежала в Надор к отцу, герцог Алва разводится. И всё это — каждый месяц, как по расписанию. Теперь вот ребёнок. — И ты не переживаешь? — тихо спросила Катарина. — Переживаю, — честно ответила Роза. — Но не из-за слухов. А из-за мальчика. Он ни в чём не виноват, а его уже сделали символом чужой интриги. — Штанцлер постарался, — кивнула Катарина. — Он — мастер превращать людей в символы. — Знаю. — Роза помолчала, потом усмехнулась. — Знаешь, какая самая смешная версия до меня дошла? Через помощницу кухарки. Говорят, что мальчик — сын Рокэ и какой-то знатной дамы, которую он прячет в Кэналлоа. И что эта дама — на самом деле похищенная принцесса из заморского королевства, и что Алва держит её в золотой клетке, а ребёнок — залог её покорности. Катарина поперхнулась воздухом. — Это кто такое придумал? — спросила она, когда откашлялась. — По слухам — герцогиня Колиньяр собственной персоной, — Роза пожала плечами. — Видимо, ей стало скучно, и она решила поупражняться в сочинительстве. — Надо же, — Катарина покачала головой. — А я считала, что у неё нет воображения. — Видимо, ошибалась. Они помолчали. За окном уже смеркалось, и в камине весело потрескивали дрова. — А что насчёт самого мальчика? — осторожно спросила Катарина. — Как он? — Хорошо, — Роза кивнула. — Тихий. Умный. Боится темноты и громких звуков, но уже привыкает. Она встала, подошла к окну. В саду уже зажгли фонари, и их жёлтые огни мягко освещали дорожки. — Ты придёшь сегодня на вечер? — спросила Катарина. — Если ты обещаешь, что никто не будет задавать мне вопросов о ребёнке, — Роза обернулась. — Не обещаю, — усмехнулась Катарина. — Но я могу обещать, что буду стоять рядом и делать страшные глаза тем, кто попытается. — Достаточно, — кивнула Роза. — Тогда я приду. — Вот и хорошо, — Катарина встала и взяла подругу под руку. — А то без тебя на этих вечерах совсем тоска. Один Штанцлер и разговоры о налогах. — Слушай, — Роза улыбнулась, направляясь к двери. — А может, нам самим запустить слух? Например, что мальчик — незаконнорождённый сын самого Штанцлера, а Алва его прячет из жалости? — Жестоко, — покачала головой Катарина. — Но весело, — парировала Роза. Они рассмеялись — и под этот смех вышли в гостиную, где их уже ждали любопытные взгляды, притворные улыбки и тихий, липкий шёпот. — Как всё прошло? — спросила герцогиня Колиньяр, притворно зевая. — Чудесно, — ответила Роза, сверкнув глазами. — Мы обсуждали налоги. И улыбнулась — так широко и невинно, что даже видавшая виды герцогиня на мгновение растерялась. А Катарина, стоя рядом, делала вид, что ничего не происходит. И у неё это получалось. Потому что королевы умеют хранить тайны. Особенно те, которые касаются их друзей.