Северный танец

Столица встретила их предвкушением предстоящего диспута. Город гудел — в кофейнях, в казармах, на дворцовых лестницах — только и разговоров было, что о предстоящем приезде агариссийского епископа. Кто-то ждал скандала, кто-то — новых интриг, кто-то — просто зрелища, достойного весенней ярморки. — Все так воодушевлены. — Девушка с удивлением смотрела в окно, провожая взглядом оживлённые группы горожан, которые, позабыв о делах, спорили прямо на мостовой. — Рэй Суавес, вы не знаете, епископ из Агариса уже приехал? — Пока нет. — Домоправитель покачал головой, и в его обычной сдержанности Розе почудилась толика неодобрения — словно сама мысль о визите этого гостя была ему неприятна. — Мне узнать, когда он прибудет? — Если тебе не сложно. — Роза улыбнулась рэю, отворачиваясь от окна и возвращаясь в глубину гостиной. — Как прошла твоя инвентаризация дома? — Удовлетворительно. — Хорошо. — Роза кивнула ему, принимая этот лаконичный ответ как высшую похвалу от человека, не склонного к пустым словам. — Я рада, что вы остались довольны. Послышался звук открывающейся двери, и по лестнице взбежал мальчишка-посыльный — запыхавшийся, с развевающимся шарфом. Рэй Суавес взял у него послание, бегло осмотрел сургучную печать и лишь затем развернул пергамент. Роза терпеливо ждала, наблюдая, как домоправитель читает короткие строки. — Тан Эгмонт сказал, что ответ писать не надо. — Хорошо. — Роза распечатала письмо, чувствуя знакомый запах отцовского кабинета — табак, воск и старую бумагу. — Можете идти. — Как прикажете. — Мальчишка поклонился и тут же исчез за дверью, стремглав сбежав по лестнице так же быстро, как и появился. Девушка пробежалась взглядом по строчкам. Почерк отца — резкий, с нажимом, каждая буква словно вырублена в камне. Она почти слышала его голос за этими словами. — Жду завтра. — Роза усмехнулась, передавая бумагу рэю. — Как всегда, коротко и ясно. — Поедете верхом или прикажете запрягать карету? — поинтересовался Хуан, пряча письмо во внутренний карман. — Верхом, не будем запрягать. — Девушка покачала головой, бросив мимолётный взгляд в сторону конюшни. — Прогулка пойдёт на пользу. К тому же, — она чуть заметно улыбнулась, — завтрашний день обещает быть долгим. Не стоит начинать его с лишних церемоний.

***

Герцог Окделл ждал Розу в своем кабинете. Когда она вошла, он стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на заснеженный двор — там конюхи возились с лошадьми, а Йен, как всегда безупречный, отдавал распоряжения слугам. — Отец. — Девушка поклонилась герцогу, но в голосе её не было официальной сухости — только теплота долгожданной встречи. — Вы приглашали. — Конечно. — Эгмонт обернулся, и его суровое лицо, изрезанное морщинами и старыми шрамами, разгладилось в улыбке. Он встал из-за стола и распахнул руки для объятий. — Я соскучился. — Я тоже. — Роза сделала несколько шагов вперёд и уткнулась носом в отцовское плечо, вдыхая знакомый запах табака, старой кожи и чего-то неуловимо родного. — Я тоже. Эгмонт погладил дочь по голове — тяжелой, тёплой ладонью, как в детстве. — Как прошла зима? — Он усадил дочь в кресло напротив своего стола и сам сел напротив, по-родственному близко, не за барьер из дубового дерева. — Не замёрзла в этом твоём Кэналлоа? — Вполне неплохо. — Роза пожала плечами, устраиваясь поудобнее. — Там, знаешь ли, не север. Апельсины цветут, море шумит. У тебя как? — Тоже неплохо. — Эгмонт улыбнулся, но в глазах его мелькнула тень. — Пока твоя просьба не пришла. — Извини. — Девушка опустила взгляд на пол, теребя край рукава. — Я очень надеялась, что это не подтвердится. — Я тоже надеялся. — Герцог достал из ящика стола стопку документов — пожелтевшие листы, плотная бумага с пометками на полях, несколько конвертов со старыми сургучными печатями. Всё это выглядело так, словно пролежало в тайнике не один десяток лет. — Ты читал? — Роза протянула руку к бумагам, но не взяла — только коснулась пальцами верхнего листа, словно проверяя, не обожжёт ли. — Конечно. — Отец кивнул, наблюдая за её движением. — Во-первых, мне интересно. Во-вторых, не мог же я передать вам непроверенные сведения. Слишком многое поставлено на карту. — И как тебе? — Необычно. — Эгмонт откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. — Скажем так, мир немного перевернулся. Вчера я думал, что знаю историю своей семьи, сегодня — что не знаю ничего. А в связи с этим... — он помедлил, подбирая слова, — я бы не хотел, чтобы эти документы покинули пределы моего дома. Пока — точно. — Как скажешь. — Роза кивнула, не спрашивая больше. Если отец так решил, значит, на то были причины. Она доверяла ему безоговорочно — это доверие выковалось годами, опасностями и совместным молчанием там, где слова были лишними. В дверь тихо постучали — три коротких удара, почти робких. — Можно? — Айрис чуть приоткрыла дверь, просунув в щель сначала светлую голову, потом плечо. — Айри. — Эгмонт быстро засунул бумаги обратно в стол и запер ящик. — Конечно, проходи. Что-то случилось? — Ничего. — Айрис покачала головой, приседая в реверансе. — Поздороваться зашла. Увидела, что дверь открыта, и... соскучилась. Роза улыбнулась сестре. — Отец, если мы закончили? — Конечно, идите. — Окделл махнул рукой. — До вечера я тебя всё равно не отпущу. Так что не теряйся. Девушки поклонились отцу и вышли из кабинета. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за ними с глухим стуком. — Ну надо же, — Айрис сразу же сбросила маску паиньки, хитро прищурившись. — Любимая доченька вернулась, теперь я уже никому не нужна. Буду жить на птичьих правах, поди. — Не драматизируй. — Роза усмехнулась, толкнув сестру плечом. — Ты никогда не была любимой. Папа всегда говорил, что я — его единственная радость, а вы, мелюзга, — так, обуза. — Обуза? — Айрис картинно схватилась за сердце. — Слышала бы, Эдит! Нас назвали обузой! А кто в прошлом году тайком от матушки хотел привезти тебе лимоны, когда ты болела? — Ты хотела привезти лимоны, потому что хотела посмотреть на столичных офицеров, — безжалостно парировала Роза. — И то верно, — Айрис ничуть не смутилась. — Кстати, об офицерах. Мне сказали присмотреться, вдруг среди них окажется поенциальныйй жених. Они дошли до библиотеки — их любимого убежища в отчем доме, где пахло кожей, воском и временем. Попросив Йена принести теплого отвара, девушки устроились в одном из углов, среди старых фолиантов, на потертом диване, где когда-то Роза читала вслух сёстрам сказки. — Так что там у тебя с потенциальными женихами? — Роза поджала под себя ноги и с интересом уставилась на сестру. — Отец обмолвился, что предлагал присмотреться к кому-то. Или, может, матушка уже составила список? Айрис закатила глаза с такой выразительностью, что Роза невольно рассмеялась. — О, список! — Айрис откинулась на спинку дивана. — У матушки не список, а целый талмуд. Она считает, что я должна начать присматриваться уже сейчас, чтобы через пару лет быть во всеоружии. Понимаешь, в мои шестнадцать — уже почти старуха. Скоро, говорит, только за вдовцов идти. — Ужас. — Роза покачала головой. — И кого же она тебе наметила? — Для начала — Ги Ариго. — Айрис загнула палец. — Молодой, красивый, из хорошей семьи, брат королевы. Правда, по уши в политике Штанцлера, но матушка считает, что это не минус. Я, говорит, Розу не смогла пристроить за достойного человека, так хоть Айрис не упущу. — Не смогла пристроить? — Роза приподняла бровь. — Я что, по-твоему, за конюха вышла? — Ты вышла за Ворона, — фыркнула Айрис. — А для матушки это, знаешь ли, не намного лучше. Бунтарь, кэналлиец, голова не на месте, вечно ввязывается в драки... Её до сих пор колотит, когда кто-то при ней упоминает фамилию Алва. — Ну, матушка — человек сложный, — дипломатично заметила Роза. — Дальше. — Дальше кузен Реджинальд, — продолжила Айрис, загибая второй палец. — О, это матушкина любимая тема. Свой, проверенный, из хорошей семьи, никогда не посмеет обидеть. Она до сих пор не может простить папе, что он не поддержал эту партию. — Реджинальд когда-то сватался ко мне, — спокойно сказала Роза, поднося ко рту чашку с отваром. — Помнится, дядя Эйвон тогда очень старался. А я была категорически против. Представь себе — связать свою жизнь с кузеном, который боится собственной тени и каждое утро советуется с маменькой, какой шарф повязать. — О, я знаю эту историю! — Айрис просияла. — Мне Эдит рассказывала. Говорят, ты сказала отцу, что лучше уйдёшь в монастырь, чем будешь до конца дней слушать, как Наль вздыхает о своём пищеварении. — Не помню такого, — Роза сделала невинные глаза. — Но звучит правдоподобно. — Ещё бы! — Айрис рассмеялась. — И самое смешное, что матушка до сих пор уверена: если бы ты дала ему шанс, он бы раскрылся. Реджинальд, видите ли, просто застенчивый и тонкая душа. А ты его не поняла. — Тонкая душа, — повторила Роза с сомнением. — Ну-ну. Дальше-то что? Остался ещё третий палец. Айрис на мгновение замялась, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Штанцлер, — сказала она, и это имя прозвучало так, будто она выплюнула косточку от вишни. — Эр Август Штанцлер. Матушка считает, что я должна с ним «познакомиться поближе». Говорит, он умный, влиятельный и может предоставить список достойных юношей, которые не «ударят лицом в грязь». Роза поперхнулась отваром. — Штанцлер? — переспросила она, вытирая губы. — Матушка хочет, чтобы ты обсуждала потенциальных женихов с Штанцлером? Ты серьёзно? — Абсолютно. — Айрис скривилась. — Но это ещё не всё. Он написал не только матушке. Представляешь, я получила от него личное письмо. Своей рукой. С цветистыми комплиментами и намёками, что он, мол, старый друг нашей семьи и желает мне только добра. — Старый друг? — Роза невесело усмехнулась. — Это он-то? Он с отцом едва разговаривает, матушку использует как рупор, а нам с тобой — старый друг? Дерзость неслыханная. — Вот и я о том же. — Айрис передёрнула плечами. — Пишет, что помнит меня совсем малышкой, что всегда восхищался моим умом и красотой, и что хотел бы поделиться опытом»в вопросах выбора спутника жизни. Будто он мне дядюшка родной. — И что ты ответила? — Пока ничего. Лежит письмо в шкатулке, ждёт ответа. Я не знаю, как быть: с одной стороны, проигнорировать — обидится, нажалуется матушке. С другой — отвечать ему… брр. Роза на секунду задумалась, потом решительно покачала головой. — Слушай меня. Отвечать не надо. Вообще. Если матушка спросит — скажешь, что письмо затерялось или что ты решила посоветоваться с отцом, а он запретил тебе вести переписку с господином кансилльером. Пусть отец сам разбирается. Он, между прочим, при любом раскладе не позволит выдать тебя замуж против твоей воли. Ни за Ги Ариго, ни за кузена Наля, ни за протеже Штанцлера, ни за кого бы то ни было. Помни об этом. Айрис с облегчением выдохнула. — Ты уверена? Матушка говорит, что у отца нет времени разбираться с очередном сватовством и просто решит за кого-то выдать, потому что я — дочь и должна подчиняться родительской воле. — Матушка много чего говорит. — Роза пожала плечами. — А я тебе говорю как человек, который сам через это прошёл. Отец никогда не принуждал меня. И тебя не принудит. Можешь быть спокойна. — Даже если Штанцлер будет давить? — Даже если сам король будет давить. — Роза усмехнулась. — Ты плохо знаешь нашего отца. Если он упрётся — его и тараном не сдвинуть. А уж в вопросах, касающихся его дочерей, он умеет быть очень убедительным. Так что забудь про письмо. И про списки забудь. Присматривайся к тем, кто нравится тебе. А если никто не нравится — не присматривайся вообще. У тебя есть время. — Спасибо, — тихо сказала Айрис. — Правда, спасибо. Я боялась, что ты скажешь матушка знает лучше или что-то в этом роде. — Я? — Роза рассмеялась. — Я, которая сбегала от матушкиных поучений в библиотеку, а потом вышла замуж за Ворона наперекор всем её ожиданиям? Нет, милая. Если кто и знает, как не слушать матушку, так это я. Они рассмеялись обе — свободно, легко, как в детстве, когда никакие Штанцлеры и списки женихов ещё не омрачали их жизнь. — Ты правда поможешь? — Айрис с надеждой посмотрела на сестру. — Конечно. — Роза пожала плечами. — Кто-то же должен следить, чтобы ты не вышла замуж за старого интригана или маменькиного сынка. Только учти: если выберешь идиота, я буду первой, кто скажет я же говорила. — Договорились, — рассмеялась Айрис. — Как девочки? — Роза сменила тему. — Эдит, Дейдре? — С ними всё хорошо. — Айрис охотно подхватила новый разговор. — Для Эдит выписали мастера по рисункам, чтобы хоть как-то занять. Теперь она целыми днями сидит, рисует всё подряд — нас, собак, пейзажи за окном. Матушка, конечно, считает, что это неприлично, но папа заступился. — Молодец папа. — Роза кивнула. — А Дейдре? — Дейдре — отдельная песня. — Айрис закатила глаза, но с улыбкой. — Представь себе: ходит с отцом Маттео, слушает его проповеди, учит молитвы. Матушка нарадоваться не может — наконец-то в семье появилась благочестивая девица, которая не позорит род. — Ну хоть Дейдре не будет разочарованием, — усмехнулась Роза. — А то мы с тобой, видите ли, подкачали. Я — вышла за Ворона, ты — вообще неизвестно за кого выйдешь, Эдит — художница непонятная. Одна надежда на младшую. — Представляешь, — Айрис понизила голос до заговорщицкого шёпота, — она уже попросила отца Маттео научить её читать по гальтарски. В двенадцать лет! Добровольно! Эдит в её возрасте только и делала, что пряталась от уроков. — В каждом поколении свои святые, — философски заметила Роза. — Айри... А что там с твоими лошадьми? Матушка, небось, рвёт и мечет? — О, это отдельная история! — Айрис оживилась. — Я за зиму объездила двух новых коней. Капитан Рут говорит, что у меня талант. А матушка — что я позорю семью, потому что приличные девушки не должны пахнуть конюшней. — Приличные девушки не должны, — согласилась Роза. — К счастью, мы с тобой неприличные. — Это точно. — Айрис хлопнула сестру по колену. — Знаешь, а ты изменилась. Стала... мягче, что ли. Раньше ты бы сказала что-нибудь едкое про матушку и её взгляды, а теперь просто улыбаешься и пожимаешь плечами. — Десять лет разницы, — напомнила Роза. — Я в твои годы тоже брыкалась. А теперь понимаю, что матушка — она не со зла. Просто... она живёт в своём мире, где всё должно быть правильно, прилично и по правилам. Мы с тобой в этот мир не вписываемся. И это, знаешь, не так уж плохо. — Ты философствуешь, как старуха, — поддела её Айрис, но беззлобно. — Я и есть старуха. — Роза притворно вздохнула. — Мне скоро двадцать семь. Скоро совсем дряхлой стану. — Только попробуй, — фыркнула Айрис. — Ты ещё молодая и красивая. И вообще, некоторые женщины и в сорок рожают. Кстати, — она перевела взгляд на окно, — а когда эр Рокэ вернётся? Я хотела попросить его показать пару приёмов с кинжалом. Он же обещал в прошлый раз, но потом опять уехал по своим делам. — Обещал — значит, покажет, — ответила Роза, пряча улыбку. — Надейся и жди. — Опять ты за своё, — вздохнула Айрис. — Ладно, не хочешь говорить — не говори. — Скучала я по тебе, — сказала наконец Айрис, не глядя на сестру. — Я тоже, — ответила Роза. — Я тоже.

***

На диспут пришло почти всё население города. Роза зашла в церковь, осматривая собравшихся. Айрис, отпросившаяся у отца, тоже решила посетить это зрелище. Младшая стояла рядом с каким-то молодым человеком и тихо переговаривалась. Заметив старшую, она чуть склонила голову и, попрощавшись с собеседником, подошла к сестре. Роза только приподняла одну бровь. — Кто это? — Да так. — Айри пожала плечами. — Кто-то из Приддов. Так и не поняла, кому он там братом и сватом приходится. Можешь не волноваться, ничего предосудительного. — Хорошо. — Старшая кивнула. — Тогда пошли. Познакомлю тебя с парой хороших людей. — Замечательно. — Айрис довольно кивнула. — А они точно хорошие? Или ты опять водишь меня к кому-то вроде того кардинальского шпиона, который на прошлой неделе пытался выведать, что папа думает о налогах? — Лучше, — загадочно ответила Роза. — Гораздо лучше. Марианну ни с кем спутать было нельзя. Шикарнейшая дама сидела рядом со своим мужем и тихо с ним переговариваясь, но при этом успевала одаривать окружающих такими взглядами, что мужчины замирали на полуслове, а женщины начинали поправлять причёски. Роза подошла к ним с вежливой улыбкой. — Ваша Светлость. — Барон встал для приветствия, и в глазах его мелькнуло искреннее радушие — редкий дар для человека, который видел при дворе столько масок. — Коко. — Роза кивнула ему. — Марианна. Рада вас видеть. — Как и мы. — Марианна приветливо улыбнулась, и её взгляд скользнул куда-то за спину Розы. — А что за прелестное создание стоит у тебя за спиной? Так и норовит раствориться в воздухе, словно утренний туман. — Как раз хотела представить. — Роза перевела взгляд на сестру и легонько подтолкнула её вперёд. — Айрис, герцогиня Окделл, моя младшая сестра. Прошу не обижать. Айрис смущённо опустила взгляд в пол, но через секунду взяла себя в руки и присела в изящном реверансе — ни добавить, ни убавить. — Ну не надо так смущаться. — Марианна взяла девушку за руку, удерживая её на месте, когда та попыталась снова спрятаться за спину Розы. — У вас такие прелестные глазки, не стоит их прятать от мира. — О, я польщена, — Айрис наконец подняла голову и осмелилась улыбнуться в ответ. — Правда, сестра никогда не говорила мне таких комплиментов. Обычно она утверждает, что я — ходячее недоразумение на двух ногах. — Потому что ты и есть ходячее недоразумение, — беззлобно парировала Роза. — Я тут при чём? — Ай-яй-яй, — покачала головой Марианна, но глаза её смеялись. — Роза, Роза. Ты становишься слишком строгой. Девочке нужно больше комплиментов, иначе она завянет, как цветок без солнца. А мы этого не допустим, правда, Коко? — Исключено, — серьёзно кивнул барон. — Цветы надо поливать. — Мы можем к вам присоединиться? — Роза наклонила голову на бок. — Конечно. — Марианна кивнула и жестом указала на свободные места. — У нас как раз есть немного пространства для двух таких очаровательных герцогинь. Только предупреждаю: Коко будет делать умное лицо и кивать, хотя на диспуте не понимает ровно половины. Но он умеет это скрывать, правда, дорогой? — Правда, — невозмутимо согласился барон. — Я даже иногда делаю вид, что спорю. Для достоверности. Айрис прыснула в кулак. Роза только покачала головой. Девушки сели рядом. Скамья оказалась неудобной, с выщербленным краем, но на фоне общего напряжения — когда вот-вот начнётся словесная баталия между агариссийским епископом и кардиналом — на такие мелочи внимания не обращали. Что ж, идея познакомить сестру со Звездой Олларии была довольно интересной. Лучше пусть Айрис познакомится с Марианной лично, чем это произойдёт через слухи. А слухи, как известно, имеют обыкновение приукрашивать — и не в лучшую сторону. — Герцоги к нам присоединятся? — Коко посмотрел на проход между секциями, где то и дело мелькали знакомые лица. — К сожалению, нет. — Роза покачала головой, оправляя юбки. — У них дела особой важности. — Очень жаль. — Барон грустно вздохнул — и тут же оживился: — Но в таком случае, я приглашаю их в ближайшее время на новый концерт морискилл. У нас будет одна певица из Каданы — её голос, говорят, способен размягчить самое чёрствое сердце. Может, и до нашего Первого маршала дойдёт. — Я передам ваше приглашение. — Роза вежливо улыбнулась, внутренне усмехаясь: представить Рокэ на концерте морискилл было так же трудно, как представить фок Варзова танцующим балет. Тем временем Айрис наклонилась к уху сестры и прошептала, почти не размыкая губ — так, что только Роза могла услышать: — Отцу же медведь на ухо наступил. Ты серьёзно собралась тащить его на концерт? Он там уснёт на первом же аккорде. — Я тебе потом расскажу, — так же тихо ответила Роза. — И не про отца. — А про что? — Айрис уже открыла рот, чтобы спросить дальше, но в этот момент на кафедру вышел Авнир, и по рядам пробежал удивлённый шёпот. — А вот это интересно, — Марианна чуть подалась вперёд, и её платье зашуршало по каменному полу. — Что-то случилось, — Роза прищурилась, вглядываясь в лица священников. Авнир извинился перед людьми и сказал, что кардинала свалил сердечный удар. Епископ Оноре из Агариса, стоявший наготове, извинение принял и заверил, что не оскорблён такой заменой. Диспут начался — размеренно, вязко, с длинными цитатами на гальтарском и многозначительными паузами. Но Айрис слушала плохо. Она смотрела на Марианну — на её платье, на её украшения, на то, как Коко то и дело поправлял у неё на плече тонкую цепочку, как она позволяла ему это с лёгкой, снисходительной улыбкой. — Роза, — снова прошептала Айрис, на этот раз с неподдельным изумлением, почти с ужасом. — Это же... это же та самая Марианна? — Та самая, — спокойно подтвердила Роза, не поворачивая головы. — Звезда Олларии? — Голос Айрис сел до едва слышного писка. — Куртизанка? Которая... ну... — Которая, — кивнула Роза. — Она самая. И не надо на неё так смотреть, она это замечает и делает выводы. Обычно нелестные. — Но ты... — Айрис не могла успокоиться, хотя старалась говорить тихо. — Ты с ней здороваешься как с... как с подругой? Герцогиня Окделл — и куртизанка? — Во-первых, я герцогиня Алва, — поправила Роза, чуть усмехнувшись уголком рта. — Во-вторых, Марианна умнее половины придворных дам, вместе взятых. И в-третьих, если ты сейчас же не закроешь рот, она заметит и пригласит тебя на ужин. А там такие разговоры бывают — волосы дыбом встают. Даже у тех, у кого их и так немного. Айрис захлопнула рот. И покраснела — так, что даже уши стали алыми. — Ты невыносима, — прошипела она. — Знаю, — ласково ответила Роза. — Смотри на епископа. Он сейчас такую цитату из Эсператии приведёт, что у кардинальского заместителя глаза на лоб полезут. Это будет почти так же интересно, как твоё выражение лица. Айрис хотела ответить что-то едкое, но передумала и уставилась на кафедру. Однако через минуту её взгляд снова скользнул к Марианне — та сидела совершенно невозмутимо, иногда кивая словам мужа или бросая короткие реплики. И выглядела при этом так, словно сидела в собственной гостиной, а не в церкви, где её присутствие многие считали если не оскорблением, то как минимум вызовом. — Не могу поверить, — выдохнула Айрис почти беззвучно. — Привыкай, — так же тихо ответила Роза. — Столица — это не Надор. Здесь друзьями могут оказаться те, от кого ты меньше всего ждёшь. И это, между прочим, очень полезный навык — уметь разглядеть человека, а не его репутацию. — Я запомню, — пробормотала Айрис и наконец-то замолчала, погружаясь — насколько это было возможно — в вязкую, полную витиеватых оборотов речь епископа Оноре. А Марианна, словно почувствовав на себе взгляды обеих сестёр, повернула голову и подмигнула Розе — быстрым, почти незаметным движением. И усмехнулась. Так, будто знала всё, о чём они только что шептались. Роза ответила ей тем же — коротким кивком и едва заметной улыбкой. И снова повернулась к кафедре, оставляя сестру переваривать новости. Диспут продолжался.

***

Роза стояла в приёмной кардинала и ждала, пока Агний, личный секретарь Его Высокопреосвященства, соизволит доложить о её приходе. Ждала она долго — настолько долго, что успела пересчитать все витые колонны, поддерживающие потолок, и прийти к выводу, что их ровно на три больше, чем в прошлый раз. То ли архитектор ошибался, то ли у неё начинались галлюцинации от запаха ладана и воска. Агний наконец вышел — с лицом, которое явно выражало глубочайшее неодобрение. Будто она собиралась не навестить больного друга, а украсть церковную чашу. — Его Высокопреосвященство ожидает вас, — процедил он, и в его тоне чётко читалось: И не понимаю, зачем ему такие сомнительные посетители. — Спасибо. — Роза довольно улыбнулась — той самой улыбкой, которая сводила с ума половину придворных и приводила в ярость вторую половину. — Можете не провожать, я знаю, куда идти. В конце концов, я здесь бываю чаще, чем некоторые его капелланы. Агний что-то пробурчал себе под нос и исчез за дверью. Роза не стала уточнять — бубнёж наверняка был нелестным, а у неё не было ни времени, ни желания слушать о греховной гордыне. Покои кардинала располагались в глубине дворцового крыла, куда редко заглядывали посторонние. Роза прошла по длинному коридору, где на стенах висели портреты прежних кардиналов — все как один суровые, с указующими перстами и тяжелыми крестами. Сильвестр на их фоне выглядел бы почти еретиком: слишком живой, слишком колкий, слишком умный, чтобы свято верить в каждую букву Эсператии. Она постучала в дверь — негромко, но уверенно. — Войдите, — донёсся слабый, но всё ещё узнаваемый голос. Голос, который обычно гремел в соборе, а сейчас едва шелестел, как прошлогодняя листва. Сильвестр лежал в постели — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё с тем самым острым взглядом, который мог пронзить насквозь даже сквозь болезнь. Он безучастно смотрел в окно, где за стеклом медленно кружились редкие снежинки. — Ваше Высокопреосвященство? — Роза остановилась на пороге, не решаясь войти без приглашения. Нормы приличия, знаете ли. Даже когда кардинал при смерти — почти при смерти, — они остаются нормами. — Роза. — Кардинал с усилием повернул голову, и в уголках его губ мелькнуло подобие улыбки. — Что привело тебя сегодня? Неужели в столице не осталось ни одного приличного развлечения, кроме как навещать больного старика? — Неужели я не могу проведать больного знакомого? — Роза села на стул рядом с кроватью — тот самый резной стул, на котором она сидела уже раз десять, обсуждая с кардиналом политику, сплетни и всё, что между ними. — Как вы себя чувствуете? — Как будто меня сбросили с коня, а потом ещё и потоптались. — Сильвестр попытался пожать плечами, но даже это небольшое движение далось ему с трудом. — Думаю, это заметно. Если бы я был лошадью, меня бы уже отправили на живодёрню. — Вы прекрасно выглядите, — солгала Роза с такой искренностью, что кардинал невольно усмехнулся. — Льстишь, — выдохнул Дорак, прикрывая глаза. — Льстишь, Роза. У тебя это всегда хорошо получалось — говорить приятные вещи, которые означают ровно противоположное. Я выгляжу так, будто меня выкопали из могилы, и ты это знаешь. — Ну, — Роза слегка наклонила голову набок, — вы всегда говорили, что главное — сохранять лицо. А лицо у вас, Ваше Высокопреосвященство, вполне себе лицо. Бледное, но благородное. Как у святого мученика на фреске. — Оставь свои фрески, — кардинал закашлялся — глухо, надрывно, так, что Роза невольно напряглась. — Откроешь окно? Здесь дышать нечем. Ладан, воск, моя собственная смертная печаль — удушающая смесь. — Лекарь разрешил? — Роза встала со стула, но не двинулась с места, ожидая ответа. — Конечно, — кардинал сделал слабый, почти незаметный жест рукой. — Разрешил. Сказал, свежий воздух полезен для моих грешных лёгких. Иди уже, не стой столбом. Роза подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и распахнула створку. В комнату ворвался холодный, прозрачный воздух — пахнущий снегом, сыростью и чуть-чуть дымом из печных труб. — Лучше? — спросила она, возвращаясь на стул. — Терпимо. — Сильвестр сделал медленный вдох. — А теперь рассказывай. Что произошло в моё отсутствие? Уверен, двор без меня не стоит на месте. Интриги плетутся, языки чешутся, а мои враги, надо полагать, уже празднуют мнимую победу. — Ваши враги, Ваше Высокопреосвященство, — Роза позволила себе лёгкую улыбку, — слишком трусливы, чтобы праздновать открыто. Они ждут. Смотрят. Но самое интересное было не при дворе, а на диспуте. — О, диспут, — кардинал прикрыл глаза, и в голосе его послышалась усталая ирония. — И как наш добрый епископ Оноре? Выступил достойно? Или всё свелось к взаимным цитатам из Священного Писания и намёкам на ересь? — О, вы бы видели, — Роза оживилась, и в её голосе зазвучали нотки, которые кардинал хорошо знал: сейчас начнётся рассказ, полный живописных деталей и едких комментариев. — Епископ Оноре был сама учтивость. Улыбался, кивал, цитировал — и делал это так спокойно, будто обсуждал погоду, а не догматы веры. А вот ваш Агний... — она сделала паузу, подбирая слова, — как бы это сказать помягче... — Можешь не смягчать, — буркнул Сильвестр. — Я знаю его несдержанность. Он горяч. — Горяч? — Роза приподняла бровь. — Ваше Высокопреосвященство, Агний был не просто горяч. Он был в бешенстве. Он вышел из себя настолько, что даже некоторые прихожане начали оглядываться. А вы знаете, как трудно удивить столичную публику. Они видели и не такое, но Агний превзошёл самого себя. — И что же он такого сделал? — кардинал приоткрыл один глаз, и в нём мелькнуло подобие былого любопытства. — Он начал кричать. — Роза понизила голос почти до шёпота, словно пересказывала страшную тайну. — Прямо посреди диспута. На весь собор. Вы не смеете! — и всё в таком духе. А епископ Оноре стоял напротив — бледный, спокойный, как удав, — и только улыбался. И когда Агний закончил, он сказал: Вы изволили закончить, брат мой? Тогда позвольте мне продолжить. И продолжил — с того самого места, где его прервали. Как ни в чём не бывало. — Ох, — кардинал слабо усмехнулся, и этот смешок тут же перешёл в кашель. — Агний... Агний всегда был слишком ревностным. Это его погубит. Рано или поздно. — Вы так спокойно об этом говорите? — Роза наклонила голову, вглядываясь в лицо кардинала. — Он же ваш человек. Ваш секретарь. Ваш... — Мой слишком усердный помощник, — перебил Сильвестр. — Который забывает, что хитрость иногда важнее праведного гнева. Оноре старше, опытнее и... холоднее. Он знает, что настоящая победа — это не когда ты перекричал противника, а когда он сам понял, что проиграл. Агний этого не понял. И проиграл. Не диспут — диспут-то был ничейный, — но проиграл в глазах публики. Тот, кто кричит первым, всегда выглядит слабее. — Вы бы видели лица прихожан, — добавила Роза. — Иные даже креститься начали. Думали, сейчас начнётся рукопашная. А одна дама — я не буду называть имён, чтобы не смущать вас, Ваше Высокопреосвященство, — так она вообще прошептала: Вот вам и святые отцы, хуже базарных торговок. Сильвестр попытался фыркнуть — получилось похоже на кряхтение. — И ты, конечно, эту даму не остановила? — Я? — Роза изобразила святую невинность. — Что вы, Ваше Высокопреосвященство, я сделала вид, что ничего не слышала. И вообще, я была слишком занята, наблюдая за Агнием. Он побагровел, знаете ли. Как помидор. Я даже испугалась, что у него сейчас удар случится — прямо на кафедре. — Жаль, что не случился, — проворчал кардинал. — Может, тогда он стал бы умнее. — Вы жестоки, — покачала головой Роза, но в глазах её плясали смешливые искры. — К своему-то секретарю. — Я жесток к дуракам, — отрезал Сильвестр. — А особенно к тем, кто позорит мой сан своей несдержанностью. Агний хороший администратор. Но политик из него... — он не закончил фразу, только махнул слабой рукой. — Епископ Оноре, кстати, после диспута подошёл к нему, — продолжила Роза. — И сказал что-то тихо-тихо, на ухо. Агний побелел. А потом покраснел снова. И ушёл, даже не попрощавшись. Я бы многое отдала, чтобы узнать, что именно ему сказали. — Зачем тебе знать? — Сильвестр посмотрел на неё своим цепким взглядом. — Чтобы потом использовать в своих целях? — Чтобы восхититься остроумием епископа, — парировала Роза. — Не всё же мне интриговать. Иногда хочется просто посмотреть на мастерство. Они помолчали. В комнате было слышно, как потрескивают поленья в камине и как где-то далеко — может быть, в самой глубине дворца, а может, за окном — перекликаются вороны. — А как Айрис? — спросил вдруг кардинал. — Твоя младшая сестра. Она ведь тоже была на диспуте? Я слышал краем уха — вернее, теми ушами, которые ещё работают. — Была, — кивнула Роза. — И была в полном восторге. Говорит, теперь понимает, почему вы всегда советовали ей не лезть в теологию, если не хочешь поседеть к двадцати годам. После диспута она заявила, что лучше сто раз выйдет замуж, чем ещё раз пойдёт на подобное. — Мудрая девочка, — кардинал прикрыл глаза. — Не то что некоторые. — Он бросил многозначительный взгляд на Розу. — Я, между прочим, тоже не лезу в теологию, — заметила та. — Я просто прихожу слушать. И делать выводы. — Которые потом используешь в своих интригах, — закончил за неё Сильвестр. — Вы меня раскусили, Ваше Высокопреосвященство. — Роза развела руками. — Что же мне теперь делать? Уходить в монастырь? Или прикажете публично покаяться? — Покаешься, как же, — проворчал кардинал. — Жди от тебя покаяния. Ты скорее Штанцлера убедишь стать честным человеком, чем признаешь, что хоть раз в чём-то не права. — Вы мне льстите, — улыбнулась Роза. — Я говорю правду. — Сильвестр снова закашлялся, и на этот раз кашель был дольше, глубже. Роза встала, чтобы подать воды, но кардинал остановил её жестом. — Не надо. Само пройдёт. — Вам нужно отдыхать, — мягко сказала она. — Я заболтала вас. — Ты всегда меня забалтываешь, — ответил он. — И я всегда это позволяю. Удивительно, правда? Самый злой язык в королевстве — и самый снисходительный к тебе. — Потому что я — ваше любимое чудовище, — Роза взяла его сухую, горячую руку и осторожно пожала. — Именно, — Сильвестр чуть сжал пальцы в ответ. — А теперь иди. Дай мне умереть с достоинством. Или хотя бы вздремнуть до обеда. — Не смейте умирать, — строго сказала Роза. — Кто тогда будет сплетничать со мной о придворных интригах? — Эту роль может взять на себя кто угодно, — усмехнулся кардинал. — Никто не справится так же хорошо, как вы. — Роза встала, поправила юбки и сделала реверанс. — Скорейшего вам выздоровления, Ваше Высокопреосвященство. И не слушайте Агния. Он, конечно, ревностный, но глупый. А вы всегда говорили, что глупость — худший из грехов. — Глупость — худший из грехов, потому что она порождает все остальные, — процитировал Сильвестр самого себя. — Иди уже, Роза. Агний, наверное, мечется в приёмной, боится, что ты украдёшь мои мощи. — Какие мощи? Вы ещё живы, — рассмеялась девушка и, поклонившись ещё раз, вышла из покоев. За дверью она наткнулась на Агния, который действительно стоял под дверью — с таким видом, будто его только что ограбили. — Всё в порядке, — успокоила его Роза. — Его Высокопреосвященство жив, здоров и настолько зол, насколько это возможно для человека, который едва стоит на ногах. Можете не беспокоиться. Агний что-то пробормотал — кажется, снова про греховную гордыню. Роза не стала слушать. Она знала: через час кардинал будет спать, через два — уже будет требовать бумагу и перо, чтобы диктовать письма, а через три — начнёт жаловаться, что его заперли в этой богадельне, как какого-то немощного старика. И это было самым лучшим лекарством. Гораздо лучше, чем все настои и молитвы Агния.

***

Новости о том, что дети, которых благословил епископ Оноре, умерли, распространились по городу очень быстро. Словно пожар в сухой траве — только что никто ничего не знал, и вот уже на каждом углу шепчутся, крестятся, оглядываются. Трое детей. Все — за одну ночь. И никто не мог сказать, отчего: то ли болезнь какая заразная, то ли небесное знамение, то ли чья-то злая воля, которой самое место в гальтарских хрониках, а не в их днях. Роза стояла около окна и смотрела, как люди — озираясь, сутулясь, будто под тяжестью невидимого груза, — ходят по улицам. Обычно шумная, вечно спешащая куда-то столица словно замерла. Торговцы не выкрикивали товар, дети не носились по мостовой, даже собаки притихли — может быть, чувствуя тревогу, повисшую в холодном, прозрачном воздухе. Город ждал бури. Такой, что сотрёт в пыль не только жизни, но и привычные представления о том, как устроен мир. — Отец всё ещё не приехал? — Айрис тоже подошла к окну, встала рядом — плечо к плечу, как в детстве, когда они смотрели на грозу, спрятавшись в библиотеке от матушкиных наставлений. — Он на учениях с графом Лэкдеми. — Роза покачала головой, не отрывая взгляда от улицы. — Так что, наверно, не скоро вернётся. Эмиль, знаешь ли, когда берётся за дело, его и артиллерией не сдвинешь. — Он ещё и Валентина с собой взял. — Айри грустно вздохнула и прислонилась лбом к холодному стеклу. — Вот ведь везёт же некоторым. Горы, походная романтика, костёр на привале... А мы тут сидим и гадаем, не отравил ли кто этих детей, и не будет ли завтра ещё хуже. — Валентин — оруженосец. — Старшая повернулась к сестре, вглядываясь в её профиль. В свете угасающего дня Айрис казалась моложе своих семнадцати — почти девочкой, которую Роза когда-то учила не бояться темноты. — Неужели он тебе понравился? — Немного, — Айрис пожала плечами, и в этом жесте была какая-то вымученная лёгкость — будто она пыталась убедить саму себя, что всё это пустяки, не стоящие внимания. — Он умный. И молчит уместно, а не просто так. Это редкое качество, знаешь ли. Но Арно может не ревновать. На этих словах Айрис всё же повернула голову, и в её глазах мелькнула хитринка — та самая, которая всегда появлялась, когда она говорила о чужих тайнах. — Не настолько сильно Валентин меня заинтересовал, — добавила Айрис чуть тише. — Но он красивый. Этот локон, вечно падающий на лоб... Ты не находишь? — Об этом — никому ни слова, — Роза строго посмотрела на сестру, и в этом взгляде была не просто старшая сестра, а человек, привыкший беречь чужие жизни и судьбы. — Слышишь, Айри? Никому. — Конечно. — Айрис кивнула, и её лицо стало серьёзным — настолько серьёзным, насколько это вообще возможно для той, кто ещё полгода назад пряталась от уроков этикета на конюшне. — Я не настолько маленькая и наивная, чтобы не понимать, чем это грозит. Им обоим. И их семьям. И тем, кто знает. Я буду молчать, как рыба. Даже матушке ни полслова. — Хорошо, — Роза выдохнула — не то чтобы с облегчением, скорее с принятием того, что в их семье есть ещё один человек, которому можно доверять самые опасные тайны. Они снова замолчали, глядя на улицу. Там, в сумерках, зажглись первые фонари — редкие, тусклые, будто кто-то боялся, что лишний свет привлечёт беду. Где-то вдалеке залаяла собака, и лай тут же оборвался — словно её кто-то прикрикнул. Или она сама испугалась собственного голоса. — Тебе не кажется, — тихо сказала Айрис, не отрывая взгляда от стекла, — что всё это очень странно? Епископ приехал, благословил детей, и дети... умирают. Не через месяц, не через неделю — а почти сразу. Такое совпадение? — Кажется, — так же тихо ответила Роза. — И это самое страшное. Потому что если это совпадение — то мы имеем дело с нелепой, жестокой случайностью. А если не совпадение... Она не закончила. Айрис и не ждала. В их семье не принято было произносить вслух то, что могло стать приговором. Особенно — в доме, где каждое слово могло долететь до нежелательных ушей. — Что мы будем делать? — спросила Айрис, и в её голосе впервые за весь день прозвучало нечто большее, чем любопытство или тревога. В нём прозвучала решимость. Та самая, которую Роза так ценила в отце. Та, что появляется, когда выбора уже не остаётся. — Ждать, — ответила Роза. — И смотреть. Узнавать, слушать, запоминать.

***

Люди Авнира вышли на улицы города. Сначала их было немного — десяток, другой, — но к полудню толпа разрослась. Они двигались медленно, с какой-то пугающей размеренностью, останавливались у перекрёстков, перешёптывались, указывали пальцами на дома знати. В их глазах горел тот самый огонь, который Роза уже видела однажды — давно, в другом городе, в другую эпоху её жизни. Огонь, который не сулил ничего хорошего. Роза сидела в библиотеке отцовского особняка и читала атлас по геральдике. Вернее, делала вид, что читает. Глаза скользили по знакомым гербам — Окделлы, Савиньяки, Алва, Придды, — но мысли были далеко. На улице. Среди тех, кто кричал о справедливости, не понимая, чем эта справедливость может обернуться. Страница за страницей. Гепард за гепардом, орёл за орлом, скрещённые мечи, короны, звёзды. А за окном — гул. Неясный, нарастающий, как шум прибоя перед штормом. — Ты слишком спокойна. — Айрис села в соседнее кресло, поджав под себя ноги. В её голосе слышалась тревога, которую она пыталась скрыть за напускной беззаботностью. — Это пугает. — Я надеюсь, что граф Киллиан сможет решить вопрос, пока всё не вышло из-под контроля, — Роза пожала плечами, переворачивая страницу. Пальцы чуть дрожали, но она надеялась, что сестра не заметит. — У него есть власть. И, надеюсь, здравый смысл. — Эр Август говорил, что он человек чести. — Айрис взяла с подлокотника пушистую салфетку и начала нервно теребить её край. — Граф Штанцлер может говорить всё, что он хочет. — Алва покачала головой, даже не поднимая взгляда от книги. — Другое дело, что он не всегда говорит правду. Или, точнее, не всю правду. — Ты хочешь сказать, что он врёт? — Айрис подалась вперёд, и в её глазах загорелось то самое любопытство, которое Роза так боялась. Любопытство, способное завести в самые тёмные уголки двора. — Он не врёт. — Роза наконец оторвалась от атласа и посмотрела на сестру — внимательно, серьёзно, так, чтобы Айрис поняла: сейчас не время для шуток. — Он преувеличивает, недоговаривает, лукавит, уходит от ответа, притворяется, фантазирует, переиначивает факты, но врать — никогда. Это было бы слишком просто. Слишком легко уличить. А Август Штанцлер не из тех, кто оставляет такие улики. Они снова замолчали. За окном послышался новый звук — чей-то крик, резкий, похожий на птичий, но в нём было что-то человеческое. Что-то, от чего по коже побежали мурашки. Айрис вздрогнула. Роза положила руку ей на колено — успокаивающе, как когда-то в детстве, когда младшая боялась грозы. — Всё будет хорошо, — сказала она. И сама не поверила.

***

Комендант города никак не реагировал на происходящее на улицах. Где-то там, в своей резиденции, граф Киллиан — цивильный комендант Олларии, человек, ответственный за порядок в столице — словно бы исчез. Или сделал вид, что исчез. Или ему приказали исчезнуть. — Они действительно ничего не делают? — Роза подошла к окну в холле, встала рядом с Йеном, который, как всегда безупречный, наблюдал за улицей с каменным лицом. Но она знала его достаточно долго, чтобы заметить: уголок губ чуть опущен, брови сдвинуты на пол-линии. Йен волновался. И это пугало больше всего. — В городе ни одного солдата, — Йен покачал головой. — Патрули отозваны. Казармы закрыты. Люди коменданта словно растворились. — Вот как. — Роза сцепила пальцы за спиной, чтобы скрыть дрожь. Спокойствие — вот что сейчас было важнее всего. Спокойствие и видимость контроля. Если бы люди на улицах поняли, что власть колеблется... — Все домашние дома? — Да, Ваша Светлость. — Йен кивнул. — Все дома. Я проверил лично. Герцогиня Айрис в библиотеке, остальные сестры в своих комнатах. Слуги тоже никуда не выходили с самого утра. — Хорошо. — Девушка перевела взгляд на окно. Там, за кованой оградой, по мостовой прошла группа людей — человек двадцать, с самодельными повязками на рукавах. Они несли какой-то плакат, но слов было не разобрать. — Хорошо. Пусть сидят. И чтобы никто не высовывался. — Я приказал поставить на ворота несколько гвардейцев герцога, — добавил Йен, кивнув в сторону двора. — Люди проверенные. Отступят только по вашему приказу или приказу герцога. Роза проследила за его взглядом. Во дворе, у ворот, стояли трое — молчаливые, с ружьями наперевес. Не солдаты городского гарнизона, которых могли бы подкупить или запугать. Свои. Преданные. Из тех, кто служил Окделлам не за деньги, а за честь. — Спасибо, Йен. — Роза повернулась к нему и позволила себе слабую, почти незаметную улыбку. — Это моя работа, Ваша Светлость, — скромно ответил домоправитель. Он поклонился и бесшумно удалился, оставив Розу одну у окна. С улицы доносились голоса — теперь уже громче, настойчивее. Кто-то кричал о правде, кто-то — о мести, кто-то просто выкрикивал имя епископа, как заклинание. Или как угрозу. Роза прижала ладонь к холодному стеклу. Сердце колотилось где-то в горле. — Создатель, — прошептала она, не зная, молит это или проклятие. — Храни нас. За окном стемнело. Фонари не зажглись.

***

Отправив младшую сестру спать, Роза не пошла в свою комнату. Сон не шёл — слишком тяжелые мысли ворочались в голове, слишком многое оставалось несказанным, необдуманным. Она осталась в библиотеке — устроилась в глубоком кожаном кресле у камина, где огонь давно догорел, оставив после себя только горстку пепла и слабый, едва уловимый запах дыма. В руках она держала книгу — ту самую, что читала днём, атлас по геральдике, — но взгляд скользил по строчкам, не останавливаясь. Гербы, девизы, цвета — всё это казалось сейчас таким далёким, почти ненастоящим. Будто не о живых людях шла речь, а о фигурках на шахматной доске, которые расставляет неведомая рука. За окном давно стемнело. Луна скрылась за тучами, и даже звёзд не было видно — только редкие фонари мерцали внизу, в саду, отбрасывая длинные тени на мокрый от недавнего снега булыжник. Тишина. И вдруг — стук копыт, глухой и тяжёлый, какой бывает только у уставших лошадей, идущих шагом после долгой дороги. Роза вздрогнула и прильнула к окну. Ворота открылись. Во двор въехал герцог Окделл — на своём неизменном Карасе, который, казалось, устал даже меньше, чем хозяин. Рядом с ним, чуть позади, держался Валентин — прямой, собранный, с рукой на эфесе шпаги, как учили. За ними — несколько гвардейцев из личной охраны, тоже уставшие, но державшиеся молодцами. А следом... Роза прищурилась, вглядываясь в темноту. Наль. Кузен Реджинальд, всегда такой аккуратный, почти жеманный, сейчас выглядел растерянным и чуть испуганным — таким она его не видела никогда. А за ним, плотной группой, ехали незнакомые люди. В тёмных рясах, с эсперами на поясах. Эсператисты из Агариса. Те самые, которые приехали с епископом Оноре и теперь, видимо, искали убежища в доме её отца. — Собери тех, кто не охраняет дом, — Эгмонт спрыгнул с коня, даже не дожидаясь, пока конюх подставит скамейку, и подозвал Йена. В голосе его звучала усталость, но команда была чёткой, как на плацу. — Этих — в свободные комнаты. И чтобы ни один не шатался по коридорам. Завтра разберёмся. — Как прикажете. — Йен поклонился и тут же начал распоряжаться, жестами указывая слугам, кого куда вести. — Айрис дома? — Герцог отдал поводья конюху и окинул взглядом освещённые окна особняка. — Конечно, — Йен кивнул. — Госпожа Роза тоже. Уже несколько часов в библиотеке, огня не зажигает, только сидит и смотрит в одну точку. — Хорошо, — Тан кивнул и начал подниматься по лестнице. Роза стояла, опираясь на перила, и смотрела на отца. В тусклом свете приёмной он выглядел старше, чем обычно — морщины глубже, плечи чуть ссутулены, хотя держался всё так же прямо. На плаще — пятна то ли грязи, то ли засохшей крови. Она не стала спрашивать. — Роза, — Эгмонт положил руку ей на плечо — тяжелую, тёплую, надёжную, — и повёл её в кабинет. — Пойдём поговорим. Не здесь. Кабинет встретил их холодом и запахом пыли — здесь не топили уже несколько дней, и камин стоял пустой, с прогоревшими до пепла поленьями. Эгмонт сам занялся огнём — опустился на корточки, сложил щепу, чиркнул кресалом. Роза смотрела на его спину, на то, как ловко, несмотря на возраст и старую рану в ноге, он управлялся с растопкой. — Садись, — кивнул он дочери на кресло, когда огонь наконец занялся, и сам опустился напротив, в своё любимое — с высокой спинкой, обитой потёртой кожей. — За что этих священников хотели растерзать? — спросил он, когда пламя успокоилось и начало ровно гореть, отбрасывая на стены пляшущие тени. Вопрос прозвучал будто между делом, но Роза знала отца: он никогда не спрашивал просто так. — Умерли дети, которых крестил... — Оноре, — Роза кивнула, теребя край рукава. — Полагаю, из-за этого. Трое за ночь. Город в панике. Люди Авнира вышли на улицы, комендант бездействует. А Агний... — она помолчала, — Агний, кажется, только подливает масла в огонь своими проповедями. — Ты уверена, что он виноват? — Эгмонт взял в руки перо — просто чтобы держать, просто чтобы занять пальцы. Она заметила, что он делает так всегда, когда думает о чём-то тяжёлом. — Я не знаю. — Роза пожала плечами, и этот жест дался ей труднее, чем обычно — плечи затекли от долгого сидения у окна. — Он вроде не показался мне таким уж душегубом. Умный, холодный, себе на уме — но не убийца. Так что ничего утверждать не буду. Слишком мало знаю, слишком много слухов. А в слухах, как ты сам говорил, правды всегда — на донышке. В дверь постучали. Три коротких удара — условный знак Йена. — Тан Эгмонт, — домоправитель чуть приоткрыл дверь, и в щель потянуло сквозняком с коридора, — господин Реджинальд хочет выйти за пределы особняка. Говорит, дело важное, не терпит отлагательств. — Пригласи сюда, — Окделл покачал головой — тяжёло, с той бесконечной усталостью отца, которому вечно приходится решать чужие проблемы. — И передай Валентину, чтобы не забыл кирасу. Если выйдем — выйдем подготовленными. — Как прикажете. Виконт вошёл в кабинет с понурым выражением лица — таким, будто его только что отлупили за какую-то провинность, хотя Роза знала: Наля никто пальцем не тронул. За ним, чуть слышно шурша юбками, вошла и Айрис — в ночной рубашке, накинув поверх тёплую шаль. Видимо, не спалось и ей. — Отец, — девушка присела в книксене — наспех, но изящно, как учили, — и её голос прозвучал чуть виновато, будто она боялась, что её прогонят. — Рада вас видеть. Очень рада. Мы тут без вас... сами знаете. — Айрис, — герцог кивнул на соседнее кресло, и в этом жесте не было ни упрёка, ни недовольства — только усталое принятие того, что прятать дочерей от взрослых разговоров уже бессмысленно. Они выросли. И этот вечер — не для детских ушей, но детьми их уже не назовёшь. — Ваша Светлость, — Наль ещё сильнее склонил голову, почти касаясь подбородком груди. Роза заметила, как дрожат его пальцы — нервно перебирают край камзола. — Реджинальд, — Эгмонт перевёл всё внимание на племянника, и в его голосе зазвучал металл — тот самый, который Роза слышала только тогда, когда отец собирался сказать нет и не собирался отступать. — Ты не видел, что в городе творится? Зачем ты хочешь выйти? Ночью. По темноте. Когда каждый второй в этой толпе готов разорвать любого, кто не похож на них. — Я хотел предупредить эра Августа, — Наль поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаянную решимость. — Он должен знать, что эсператисты здесь. Что они в вашем доме. Это может быть опасно для него... — Предупредят, — отрезал Эгмонт, и это слово прозвучало как приговор. — Ты из дома не выйдешь. И не потому, что я тебе не доверяю, а потому, что я не хочу хоронить племянника. В городе сейчас не просто опасно — смертельно опасно. Тех, кто носит рясу, хватают прямо на улицах. А ты, безоружный и один, думаешь, что сможешь пройти через весь город? — Но... — Наль попытался возразить, но голос его сорвался на фальцет. — Ты единственный наследник отца, — Эгмонт встал из-за стола, обошёл его и подошёл к двери, загораживая выход. Встал так, что любой, кто захотел бы выйти, сначала должен был пройти через него. — Что я ему скажу, если с тобой что-нибудь случится? Что отпустил племянника на верную смерть из-за какой-то прихоти? — Но... — Наль поднял голову, и в его глазах мелькнул уже не гнев, а мольба. — Я всё сказал, — герцог перевёл взгляд на дочерей, и на секунду его лицо смягчилось — но только на секунду. — Будет настаивать — можете связать. И посадить под замок до утра. Шутить не буду. — Конечно, — Роза довольно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное — то самое, что всегда появлялось, когда она получала карт-бланш на действия. — У вас как раз верёвки в кладовой есть. Очень крепкие. — Вы не посмеете, — Наль сделал шаг назад, врезавшись спиной в книжный шкаф. — Проверь, — ласково посоветовала Айрис, и в её голосе прозвучало столько сладкой угрозы, сколько обычно хватало на десятерых женихов. — Ваш оруженосец готов, — Йен появился в дверях с кирасой в руках — начищенной до блеска, с гербом Окделлов на груди. — Хорошо. Тогда выдвигаемся, — Тан внимательно посмотрел на родственников — на каждого по очереди, задерживая взгляд на пару секунд дольше, чем обычно. — Без глупостей. Роза, остаёшься за старшую. Проследи, чтобы никто не вышел. И чтобы Айрис не лезла куда не надо. И чтобы Наль не наделал глупостей. И чтобы... — Справлюсь, — перебила его Роза, вставая и одёргивая платье. — Иди уже. Чем быстрее уйдёшь — тем быстрее вернёшься. В приёмной, внизу, послышался шум — кто-то торопливо поднимался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В кабинет влетел запыхавшийся мальчишка-посыльный — Серхио, один из тех, кого Рокэ держал для срочных поручений. — Соберано к казармам гарнизона отправился, — выпалил он, с трудом переводя дыхание, и вытер лоб рукавом. — Вам приказано отправиться к центральной площади. Немедленно. Герцог Алва сказал — времени нет. — Хорошо, — Эгмонт кивнул и взял со стола перчатки — кожаные, старые, с потёртостями на ладонях. Он надел их медленно, привычно, как надевают оружие. — Идём. Он вышел из кабинета, и шаги его зазвучали по лестнице — тяжёлые, уверенные, как всегда. Роза осталась у окна, провожая взглядом отца, который уже садился на коня во дворе. — Береги себя, — прошептала она в темноту.

***

Роза стояла около окна и пыталась хоть немного себя успокоить. Правда, полыхающие в городе пожары этому не способствовали. За стеклом, там, где ещё днём были привычные крыши и шпили, теперь поднимались столбы дыма — чёрные, тяжёлые, с алыми проблесками в основании. Где-то горели дома. Где-то горели люди. Где-то горела сама надежда на то, что эта ночь закончится тихо и мирно. Она прижала ладонь к холодному стеклу — второй раз за день, но сейчас холод казался почти обжигающим, таким резким был контраст с жаром, который плескался в груди. Огонь. Крики. Даже на таком расстоянии, сквозь плотные стёкла, можно было различить отдалённый гул — то ли голоса, то ли треск пламени, то ли что-то ещё, чему Роза предпочитала не давать названия. — Роза, ну отпусти меня. — Наль ходил по комнате из одного угла в другой, и его шаги отдавались в её голове глухим, раздражающим стуком. Туда-сюда. Туда-сюда. Как маятник, который никак не мог остановиться. — Нет. — Роза! — Голос кузена сорвался на фальцет — тонкий, почти женский, с нотками истерики, которые делали его похожим на капризного ребёнка, которому отказали в сладостях. Только ставки сейчас были гораздо выше, чем спрятанное за спиной печенье. — Не кричи на меня. — Девушка повернулась к кузену, и в её взгляде было столько холода, что Налю на мгновение показалось — сейчас она превратится в статую изо льда, как те, что стояли в надорских храмах. — Сядь в кресло и успокойся. Иначе точно прикажу тебя связать, ещё и кляп в рот засуну. И не думай, что я шучу. — Ты не можешь этого сделать. — Наль растерянно посмотрел на Розу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. — Я твой кузен. Я — виконт Лар. Я... — Она может. — В комнату вошла Айрис — бесшумно, по-кошачьи, как их учили. В руках она держала поднос с остывшим чаем, который никто не пил. — У неё есть приказ тана. А приказ отца, ты знаешь, для нас закон. Особенно когда речь идёт о безопасности дома. И о тех, кто в этом доме живёт. — Как там эсператисты? — Роза повернулась к сестре, оставляя Наля одного с его метаниями. Пусть ходит. Пусть истерит. Стены крепкие, а уши Йена достаточно длинные, чтобы доложить, если виконт начнёт делать глупости. — Молятся, — Айри пожала плечами, ставя поднос на край стола. — Сидят в своих комнатах и молятся. Гудят как пчелиный рой. От еды отказались. Сказали, что будут поститься, пока небо не даст знак. Я пыталась объяснить, что от голода знаки не становятся понятнее, но они на меня даже не посмотрели. Младшая сестра встала рядом с Розой, тоже смотря в окно. Её плечо коснулось плеча старшей — тёплое, живое, надёжное. За стеклом снова вспыхнуло — где-то в восточной части города, там, где находились склады с зерном. — У них же получится? — спросила Айрис тихо, почти беззвучно, и в её голосе прозвучало то самое, чего Роза боялась больше всего: надежда. Такая хрупкая, такая уязвимая. Её так легко разбить — и так трудно сохранить. — Конечно, — Роза взяла сестру за руку, сжала её пальцы — крепко, почти до боли, чтобы Айрис почувствовала эту уверенность и, может быть, поверила в неё сама. — Конечно, у них всё получится. Там Рокэ и отец. Ещё наверняка Эмиля вызвали. И Лионель рядом. Ты же знаешь, когда эти двое вместе, никакой бунт не устоит. Город, может, и охвачен пламенем, но порядок... порядок они наведут. — Хорошо, — Айри кивнула и вдруг, порывисто, как в детстве, обняла сестру, спрятав лицо у неё на плече. Роза почувствовала, как плечо становится влажным — то ли от слёз, то ли от дыхания, то ли от чего-то ещё, чему она не хотела давать имя. Ещё одна вспышка озарила небо — багровая, зловещая, такая яркая, что даже в их комнате стало светло, как днём. Роза невольно вздрогнула, и её рука сама собой легла на затылок сестры — укрыть, защитить, спрятать от этого жуткого света, который не сулил ничего хорошего. — Всё хорошо, — продолжала она, поглаживая Айрис по голове, перебирая светлые пряди, ещё мягкие, ещё по-детски шелковистые. — Они все вернутся домой. Все до одного. И мы будем смеяться над этим вечером, пить горячий шоколад и говорить, как нам было страшно. Наль опустился в кресло — рухнул, скорее, — теребя манжеты с такой силой, что ткань затрещала. Его лицо покрылось красными пятнами, а на лбу выступила испарина. — Там людей на куски чуть не разрывают, — пробормотал он, не глядя на кузин, в пустоту. — Я слышал. Мне говорили. Их убивают прямо на улицах, а комендант смотрит и ничего не делает. Это безумие. Чистое безумие. Роза почувствовала, как Айрис вздрогнула у неё на плече — не от вспышки, а от слов кузена. От тех картин, которые он так неосторожно рисовал в их головах. Картин, которым и без того было слишком много места в тревожных снах. — Айрис, закрой, пожалуйста, уши, — тихо, но твёрдо сказала Роза, отстраняя сестру и заглядывая ей в глаза. — Я сейчас буду ругаться. Айрис послушно зажала уши ладонями — но глаза не закрыла. И смотрела на кузена с выражением, в котором смешались жалость, отвращение и ещё что-то, похожее на страх. Роза смерила Наля взглядом — таким тяжёлым, что он съёжился в кресле, пытаясь стать меньше. — Ты думаешь, что, где и кому ты говоришь?! — Её голос прозвучал негромко — даже тише обычного, — но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты сейчас в доме герцога Окделла. Твоя кузина держит тебя здесь, чтобы спасти твою никчёмную шкуру. А ты вместо того, чтобы благодарить Четверых за то, что ты не на той улице, где сейчас режут людей, — ты ноешь и пытаешься выскочить вон! — Конечно, — Наль встал, хотя ноги у него подкашивались, и сделал шаг назад, к стене. В его голосе зазвучали петушиные нотки — не от смелости, а от отчаяния. — Я лишь хочу, чтобы не испытывали ложное чувство надежды. Произойти может всё, что угодно. Абсолютно всё. Даже самое страшное. Особенно — самое страшное. Роза почувствовала, как в груди закипает гнев. Тяжёлый, почти физический. Ей захотелось схватить этого трясущегося кузена за воротник и вытрясти из него всю дурь — вместе с этими паническими речами, которые только сеяли страх там, где нужно было сохранять спокойствие. Но она сдержалась. Взяла себя в руки — буквально, сцепив пальцы за спиной так, что костяшки побелели. — Наль, — произнесла она медленно, чеканя каждое слово, и подошла к кузену так близко, что он упёрся спиной в стену и не мог больше отступать. — Если хоть одна тень, хоть один дух скажет, что ты к этому хоть как-то причастен. Хоть рядом постоял и дышал в ту же сторону, что и те, кто это устроил... Она не закончила фразу — не потому, что не знала, как закончить, а потому, что хотела, чтобы Наль сам додумал. Сам испугался. Сам понял, насколько тонка та грань, по которой он сейчас ходит. Наль начал пятиться, но деваться было некуда — стена. Тяжёлая, холодная, неумолимая. — Отвечать ты будешь не передо мной, — Роза прищурилась, и в этом прищуре было что-то от её мужа — та самая хищная, почти звериная насмешка, которая заставляла самых храбрых офицеров опускать глаза. — А перед старшими эориями Скал. И перед отцом. И перед теми, кто будет разбирать эту кровавую кашу, когда всё закончится. А они, поверь мне, умеют отличать испуганного дурака от предателя. Но тебе лучше не проверять, к кому они тебя отнесут. — Конечно, кузина, — Наль кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или на страх. Или на и то, и другое сразу. — Я знаю. Я всё понимаю. Я... — Хорошо, что ты это понимаешь, — девушка довольно кивнула и отошла на шаг, давая ему возможность выдохнуть. — Очень хорошо. Запомни этот разговор. На всякий случай. Она повернулась к двери и повысила голос: — Йен! В комнату вошёл старший слуга — бесшумно, как призрак, — и остановился у порога, сложив руки на груди. Его лицо, как всегда, ничего не выражало, но Роза знала: он слышал всё. И сделает выводы. Правильные выводы. — Вы что-то хотели, Ваша Светлость? — спросил Йен, и в его голосе не было ни тени любопытства — только готовность исполнить приказ. — Да, — Роза кивнула и указала на кузена, который всё ещё стоял, прижавшись к стене, как нашкодивший котёнок. — Проводи виконта Лара в гостевую комнату. Он устал и переволновался. И проследи, чтобы ему не мешали отдыхать. Никто. И ничто. До самого утра. — Как прикажете, — Йен поклонился и жестом пригласил Наля следовать за ним. — Прошу вас, виконт. Наль бросил на Розу последний взгляд — в котором смешались обида, страх и, кажется, облегчение от того, что его наконец отпускают, — и вышел, понуро опустив плечи. Дверь за ним закрылась.

***

Двор заполнился цокотом копыт. Негромким, усталым — не тот бодрый перестук, с которым лошади возвращаются с прогулки, а тяжёлый, размеренный шаг животных, которые прошли слишком много и видели слишком много. Звук ворвался в тишину дома, как камень в спокойную воду — круги пошли во все стороны, заставив стены отозваться лёгкой дрожью. Роза оторвала голову от стекла, опуская ноги на пол. Шея затекла от неудобной позы — она так и уснула, сидя на подоконнике, прислонившись лбом к холодной раме. Сон был коротким, тревожным, полным красных вспышек и чужих криков. — Айрис, отец вернулся. — Роза потрясла сестру по плечу — та дремала в кресле, укутавшись в плед, и не сразу поняла, что происходит. — Да? — Айри встрепенулась, роняя плед на пол, и её глаза — затуманенные сном, красные от недавних слёз — распахнулись широко-широко. — Вернулся? Живой? — Да. С улицы доносились голоса — негромкие, усталые команды, ржание коней, скрип седел. Люди спешивались, передавали поводья конюхам, перебрасывались короткими фразами, в которых не было места лишним словам. С Эгмонтом вернулись и гвардейцы. За герцогом шли Валентин — всё такой же прямой, собранный, но с почерневшими от копоти манжетами, — Арно и, что удивительно, наследник Колиньяров, Эстебан Сабвэ. Юноши выглядели совершенно опустошёнными. Они тёрли покрасневшие глаза — не столько от слёз, сколько от едкого дыма, который въедался в кожу, в волосы, в одежду, — и размазывали сажу и пепел по лицу, делая себя похожими на призраков из старых легенд. У Арно под глазом красовался довольно живописный синяк — лиловый, с багровым отливом, такой свежий, что казалось, он появился всего пару часов назад. Эстебан был чуть целее, но на скуле у него алела длинная царапина — неглубокая, но уже припухшая. Валентин держался лучше всех, хотя и его безупречный камзол был покрыт пятнами, которых Роза предпочла не разглядывать. На плащах, на сапогах, на спинах лошадей — везде была копоть. Гарь. Память о пожаре, который они только что пережили. — Приготовьте воды для умывания, — Роза подозвала слуг, которые уже выстроились в холле, готовые к любым приказам. — И лёгкий завтрак. Ничего жирного, горячего — может, бульон, хлеб, сыр. И чай. Много чая. Слуги задвигались — бесшумно, слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Кто-то побежал на кухню, кто-то — за чистыми полотенцами, кто-то — в кладовую за свечами, потому что в доме почему-то стало темнее, хотя за окнами уже серело. — Пойдём встречать? — Айрис вопросительно посмотрела на сестру, уже натягивая сползший рукав платья. — Не сейчас, — Роза покачала головой, и в её голосе прозвучала та самая твёрдость, которая не терпела возражений. — Им сейчас не до нас. Пусть отдышатся сперва. Умоются. Придут в себя. Они видели такое, чему мы с тобой не были свидетелями. Не надо лезть с расспросами в первую же минуту. На лестнице послышались шаги — тяжёлые, но знакомые. Эгмонт поднимался медленно, держась за перила — не потому, что был ранен, а потому, что силы кончились ещё час назад, а держаться нужно было до самого конца. — Роза, Айрис, — он остановился на верхней площадке, и девушки синхронно поклонились отцу — по всем правилам, которые они учили с детства, хотя сейчас эти правила казались почти абсурдными. Но традиции есть традиции, и в моменты, когда мир рушится, они держали на плаву лучше любых якорей. Роза внимательно осмотрела отца и мальчишек. Ничего серьёзнее пары царапин у герцога она не заметила. На скуле — тонкая полоска, уже подсохшая. На тыльной стороне ладони — ссадина, которую он даже не пытался обработать. У Арно под глазом — тот самый синяк, который уже начал приобретать все оттенки радуги. У Эстебана — царапина на скуле, похожая на след от чьего-то кольца или заусенца на древке. — Это кто тебя так? — Роза подошла к Арно, приказав слуге принести что-нибудь холодное — лёд из погреба или хотя бы мокрое полотенце. — В столб врезался, — младший-младший отвернулся к окну, и Роза заметила, как дёрнулся его кадык. Стыдился? Или просто не хотел говорить при всех, как было на самом деле? — У столба, видимо, были кулаки, — Айрис подошла к другу с влажной тряпочкой и, не спрашивая разрешения, начала аккуратно промокать его лицо, стирая копоть. — И очень тяжёлые. Судя по синяку — железные. В углу маркиз Сабвэ попытался скрыть смех за кашлем — получилось не очень убедительно. Кашель перешёл в хрип, а потом — в судорожный, сдавленный звук, который мог быть чем угодно: и смехом, и всхлипом, и просто попыткой откашлять дым из лёгких. — А с вами что случилось? — Айри повернула голову к маркизу, и в её голосе зазвучало неподдельное любопытство — то самое, которое так раздражало матушку и так веселило отца. — Вы тоже в столб врезались? Или, может быть, в дверь? — Действительно, маркиз, — Роза достала из шкафчика несколько настоек — ромашку, зверобой, календулу — и развела их в графине с водой, протягивая юношам по очереди. — Вы с кем подрались? Или кто подрался с вами? — Ничего серьёзного, Ваша Светлость, — маркиз покачал головой, из-за чего с его растрепанных волос посыпался пепел — мелкими, серыми хлопьями, похожими на снег посреди весны. — Просто помогал одному человеку... успокоиться. — И этот человек, видимо, был очень неспокоен, — заметила Роза, кивнув на царапину на его скуле. — Или у него были длинные ногти. — И то, и другое, — мрачно согласился Эстебан, принимая графин и делая большой глоток. Валентин же был самым целым в этой компании. Он вытер лицо от гари и сажи — спокойно, методично, будто делал это каждый день, — и теперь стоял чуть поодаль, не вмешиваясь в разговор. На его лице не было ни синяков, ни ссадин, только тёмные круги под глазами да желтоватый налёт копоти за ушами, который он не заметил. — Как вы себя чувствуете, граф Васспард? — Айрис, закончив с Арно, подошла к Валентину и протянула ему свежее полотенце. — Приемлемо, — Валентин кивнул, принимая полотенце, и Роза заметила, как его пальцы чуть дрожат. Но только потому, что она знала, куда смотреть. Любой другой не заметил бы. — Роза, — Герцог привёл себя в относительный порядок — умылся, сбросил плащ, закатал рукава, — и теперь стоял в дверях кабинета, жестом приглашая дочь за собой. — Поможешь мне. Ненадолго. — Конечно, — Роза кивнула юношам — быстрым, прощальным кивком, который означал «вы здесь свои, располагайтесь, а мне нужно идти». Кабинет встретил их полнейшей тишиной. Даже часы на стене, которые обычно тикали с раздражающей отчётливостью, сейчас словно притихли — то ли за ночь сломались, то ли просто решили не нарушать эту хрупкую, почти осязаемую тишину. Эгмонт недовольно посмотрел на холодный камин — на серые головешки, на кучку пепла, на нетронутые дрова, которые так и не зажгли, — но прошёл мимо. — Растопить камин? — спросила Роза, уже делая шаг к поленнице. — Нет, не стоит, — Окделл покачал головой, садясь в своё кресло — и в этом движении было столько усталости, сколько Роза не видела в отце уже много лет. — Хватит на сегодня огня. Я на него насмотрелся. — Много пожаров было? — Роза не спрашивала — она утверждала, потому что уже знала ответ. Видела эти вспышки за окном. Слышала крики даже сквозь закрытые ставни. — Слишком, — отец кивнул, и его лицо на секунду исказилось — то ли от боли, то ли от воспоминаний. — И не все они произошли из-за забытых свечей. Он достал из ящика стола бутылку «Слёз монаха» — не спрашивая, хочет ли Роза составить ему компанию, — разлил янтарную жидкость в бокал и быстро выпил, одним глотком, даже не поморщившись. Поставил бокал на стол — и тот едва заметно звякнул о дубовую столешницу. — Я сейчас напишу несколько писем, — герцог притянул к себе пачку бумаги — чистой, девственно белой, такой несправедливо чистой после всего, что было этой ночью. — Утром надо будет отправить. С первыми лучами. — Утром? — Роза посмотрела в окно, где солнце потихоньку начинало подниматься из-за горизонта — бледное, уставшее, будто оно тоже не спало всю ночь и теперь с трудом тащило себя на небосклон. — Через пару часов, — отец тоже посмотрел в окно, и на его губах мелькнуло подобие улыбки — горькой, почти незаметной. — Вам хоть удалось немного поспать? — Немного, — Роза пожала плечами. — В доме всё было более-менее спокойно. Йен не давал расслабляться. Айрис задремала в кресле, я — на подоконнике. Наль, кажется, тоже уснул под утро — после третьей порции кошачьего корня. Что у вас происходило? — Я опущу подробности, — герцог покачал головой, и в этом жесте было столько тяжести, что Роза не стала настаивать. — Много крови и огня. Скажем так: сегодня ночью столица стала немного меньше. И немного беднее. — Все… — Роза не смогла закончить вопрос. Слова застряли в горле — комком, который не проглатывался и не выталкивался наружу. — Все живы и, относительно, целы, — отец взял её за руки — свои шершавые, в старых мозолях и свежих ссадинах, — и чуть сжал. Не сильно, но так, чтобы она почувствовала: он здесь. Он вернулся. Всё кончено. — Волноваться больше не надо. По крайней мере — сегодня. — Хорошо, — Роза прикрыла глаза и повторила, словно заклинание, которое нужно произнести дважды, чтобы оно подействовало: — Хорошо. Они ещё несколько минут постояли в тишине — он за столом, она напротив, между ними — груда чистых листов, которые скоро заполнятся словами, способными спасти или разрушить. За окном светало. Пожары, кажется, понемногу затухали — или просто догорели, оставив после себя пепел и пустоту. — Отец, я могу домой вернуться? — спросила Роза, и в этом вопросе не было нетерпения — только усталое, почти детское желание оказаться в своей комнате, в своей постели, рядом с вещами, которые пахнут домом. — Нет, — ответил Эгмонт, и, не дожидаясь возражения — зная, что возражение всё равно последует, — продолжил: — Отпущу только с гвардейским сопровождением. Утром, когда рассветёт окончательно. Безопасней и всем спокойней будет. И тебе, и нам. — Хорошо, как скажешь, — Роза кивнула, и в этом кивке не было капитуляции — только понимание. Спорить с отцом в вопросе безопасности всегда было невозможно. Она это усвоила ещё в детстве, когда пыталась доказать, что способна сама спуститься с высокого дерева. Она подошла к двери, но на пороге обернулась. — Отец? — Мгм? — Ты бы тоже поспал. Хотя бы час. — Посплю, — он махнул рукой, уже обмакивая перо в чернильницу. — Когда письма закончу. Роза хотела сказать что-то ещё — что-то важное, о чём обязательно нужно было сказать после такой ночи, — но слова застряли где-то в горле. Она только кивнула, вышла в коридор и тихо прикрыла за собой дверь. Арно смотрел в одну точку, на дне его чашки давно уже ничего не было, но он продолжал держать её в руках, будто боялся, что если отпустит — то упадёт сам. Эстебан сидел рядом, время от времени бросая на него быстрые, тревожные взгляды. Валентин, прикрыв глаза, откинулся на спинку стула — может быть, отдыхал, а может быть, просто выжидал, когда можно будет уйти в свою комнату и остаться наедине с тем, что он видел. Роза спустилась вниз, молча взяла чашку чая — ту, которую протянула ей Айрис, — и села рядом с сестрой. За окном разгорался новый день. Бледный, неуверенный, но всё-таки день. — Всё будет хорошо? — тихо спросила Айрис, не глядя на сестру. — Должно быть, — так же тихо ответила Роза. — Обязательно должно быть.

***

Дом на улице Мимоз стоял в полной тишине. Не той пугающей, выжидающей тишины, которая царила в особняке отца всю ночь — когда каждый скрип половицы казался шагом убийцы, а каждый шорох — предвестником беды. Нет. Это была другая тишина. Усталая. Домашняя. Тишина дома, который пережил бурю и теперь просто отдыхал, позволяя стенам остыть, а сердцам — замедлить бег. Роза поднялась по лестнице медленно, ступая почти на носочки, хотя знала — Хуан уже давно всех разогнал по комнатам, и никто не увидит её нарушения приличий. Свечи в коридоре догорали — некоторые уже чадили, другие вот-вот готовы были погаснуть, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Пахло воском и почему-то апельсинами — должно быть, Кончита снова экспериментировала с ароматическими свечами. Дверь в кабинет была чуть приоткрыта. Роза остановилась на пороге, вглядываясь в щель. Там, внутри, горел только камин — все остальные свечи давно догорели, оставив после себя лужицы стеарина в медных подсвечниках. В красноватом, танцующем свете она увидела его — Рокэ сидел в своём кресле, откинув голову на высокую спинку, и держался за виски, словно пытался удержать голову от падения. — Можно? — Она постучала по косяку — тихо-тихо, почти неслышно, боясь спугнуть эту хрупкую тишину. — Входи, — ответил он, и голос его прозвучал глухо, словно доносился со дна колодца. Рокэ даже не обернулся, только сильнее сжал пальцы на висках, массируя их круговыми движениями. — Только не шуми. Голова раскалывается. — Хорошо. Роза сняла туфли — сначала одну, потом другую, — поставив их у двери, чтобы не споткнуться потом. Босиком, на толстом ковре, ступать было почти неслышно. Она прошла через всю комнату — мимо разбросанных бумаг, мимо остывшего чайника, мимо гитары, которая так и осталась лежать на диване с прошлого вечера, — и остановилась за спиной мужа. Тяжело дышит. Она слышала это — неглубокое, частое дыхание человека, который слишком долго находился в дыму и гарь. Или который слишком долго не спал. Или и то, и другое вместе. Она взяла со стола щётку для волос — ту самую, с серебряной ручкой и щетиной из кабаньей щетины, которую Рокэ терпеть не мог, потому что она «слишком мягкая», но пользовался только ею, потому что Роза подарила. — Повернись. — Она села на подлокотник кресла — близко-близко, почти вплотную, — и распустила ленту, которая удерживала тёмные волосы в относительном порядке. Лента была синей — она заметила это только сейчас, когда сняла. Волосы рассыпались по плечам — густые, тяжёлые, с едва уловимой рыжиной в пламени камина. Они пахли дымом, но под этим запахом всё ещё чувствовался тот самый, родной — можжевельник и что-то ещё, что она никак не могла определить словами, но узнавала из тысячи других. Начав распутывать волосы Рокэ с кончиков, она очень медленно водила щёткой. Снизу вверх, снизу вверх — мягко, бережно, останавливаясь на каждом узелке, чтобы не дёрнуть, не причинить лишней боли. В тишине кабинета было слышно только потрескивание дров в камине и лёгкое, почти невесомое «вжик-вжик» щётки по волосам. — У тебя ожог тут, — она заметила его, только когда отодвинула волосы от шеи — маленькое, красное пятно на границе между воротником рубашки и кожей. Небольшое, но, судя по тому, как он дёрнулся, когда она подула на него, — болезненное. — Что случилось? — Ничего, — ответил он, и его интонация была такой детской, такой неуместно обиженной, что Роза невольно улыбнулась. Отчего-то голос Первого маршала Талига, человека, перед которым трепетали генералы и короли, сейчас звучал в точности как голос оруженосца, которого поймали за чем-то запретным. — Неправда, — мягко сказала она, проводя пальцами по краю ожога — не касаясь, просто рядом, чтобы он почувствовал тепло. — Не ничего. Ты обжёгся. Искра? Уголёк? Кто-то метнул в тебя чем-то горящим? — Какая разница, — буркнул он. — Заживёт. — Обработать? — она потянулась к шкафчику, где всегда стояли настойки и мази — на всякий случай. В их доме на всякий случай было почти всё, от бинтов до противоядий. — Нет, — Рокэ перехватил её руки — поймал их в воздухе, не давая встать, — и прижал к своей груди. Ладонями она чувствовала биение его сердца — ровное, сильное, живое. — Посиди так. Просто посиди. Роза опустила голову, обнимая мужа со спины, прижимаясь щекой к его затылку, вдыхая запах дыма, усталости и того самого можжевельника, который она так любила. Её пальцы сами собой начали гладить его грудь — медленно, успокаивающе, вычерчивая невидимые узоры на ткани рубашки. — Ты успел хоть немного отдохнуть? — спросила она шёпотом, боясь нарушить эту хрупкую, почти волшебную тишину. — Минут сорок поспал, — Рокэ кивнул, и она почувствовала, как его голова тяжелеет — он начинал засыпать прямо здесь, в кресле, в её объятиях. — Может, чуть больше. — Сорок минут — это не сон, — покачала она головой, хотя он не мог этого видеть. — Это так, задремал на минутку. — Мне хватило. — Неправда. — Сегодня тебе всё кажется неправдой. — Сегодня, — она поцеловала его в макушку, в то самое место, где волосы росли спиралькой, — я имею право быть придирчивой. Ты почти не спал двое суток, носился по городу, который горел со всех сторон, и теперь сидишь в кресле с головной болью и ожогом на шее. И говоришь мне, что "хватило". Рокэ промолчал. Но его пальцы, которые всё ещё держали её руки, чуть сильнее прижали их к груди. И Роза поняла — не словами, а каким-то особым, только им двоим знакомым чутьём, — что он не спорит. Просто не хочет говорить о плохом. Не сейчас. Сейчас он хочет сидеть вот так — в тепле, в тишине, с её руками на своей груди и её дыханием в своих волосах. — Пойдём спать? — предложила она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Глаза у него были закрыты, ресницы отбрасывали длинные тени на бледную кожу. Он выглядел старше. Уставшим. Красивым. Таким родным, что у неё защемило сердце. — Пойдём, — согласился он, но не двинулся с места, ловя её руку и поднося к губам. Поцеловал кончики пальцев — каждый по очереди, медленно, словно перебирал чётки. — Только дай мне минуту. — Могу дать две, — улыбнулась она. — Даже три. Но потом — только в постель. Если ты сейчас уснёшь в кресле, я не смогу тебя дотащить, а Хуан будет до утра ворчать, что у соберано затекла шея. — Ты стала слишком громкой, — пробормотал он, всё ещё не открывая глаз. — Раньше ты была тише. — Раньше я не была замужем за Первым маршалом, который забывает, что он человек, а не боевая машина. — Обижаешь. — Немножко, — она наклонилась и поцеловала его в уголок губ — коротко, почти по-детски. Рокэ наконец открыл глаза и посмотрел на неё — усталыми, но всё ещё синими, всё ещё тёплыми. В этом взгляде было столько всего — и благодарность, и усталость, и что-то ещё, такое глубокое, что Роза не решалась называть это словами. — Иди сюда, — сказал он и потянул её к себе, усаживая на колени, прижимая ближе, так, что она чувствовала каждый вздох, каждое движение его грудной клетки. Она запустила пальцы в его волосы — уже не расчёсывая, просто перебирая пряди, массируя кожу головы мягкими, круговыми движениями. Он выдохнул — глубоко, с каким-то почти забытым облегчением — и прикрыл глаза снова. — Так лучше? — спросила она. — Мгм. Его руки обвили её талию, прижимая ещё крепче. Она чувствовала, как постепенно расслабляются его плечи — там, где обычно жило напряжение, которое он не снимал даже во сне. Как замедляется дыхание. Как тяжелеют веки — её, а не его. Или его, а не её? Она уже не различала. — Роза, — прошептал он, уткнувшись носом ей в шею. — Что? — Ничего. Просто хотел услышать, как ты ответишь. — Глупый, — она поцеловала его в висок, в то самое место, где билась тонкая голубая жилка. — Очень глупый. — Знаю. Они сидели так — в полутьме, в тепле камина, обнявшись так крепко, будто боялись, что если отпустят — всё повторится. Все эти пожары, крики, кровь. И где-то далеко, на краю сознания, Роза понимала: рано или поздно им придётся встать, разжать руки, вернуться в реальность, где есть письма, донесения, Советы и враги, которые не дремлют. Но не сейчас. Сейчас было только это. Только он. Только они двое — на маленьком островке тепла и покоя посреди города, который всё ещё не мог прийти в себя после кошмарной ночи. Дверь в кабинет открылась снова — без стука, без предупреждения. Роза подняла голову, всё ещё не размыкая объятий. На пороге стоял маленький мальчик. Совсем маленький — лет пяти, может, шести. Тёмные, взлохмаченные волосы, большие глаза, в которых плескался страх пополам с любопытством. Одет он был в чужую, явно великоватую рубашку, подвязанную верёвкой, и босиком — маленькие пальцы сжимались на холодном полу, будто он боялся, что его унесут. — Я... — начал он тонким, дрожащим голосом и запнулся. Роза замерла. Она перевела взгляд с мальчика на Рокэ — тот, кажется, уже спал, привалившись к её плечу, и не заметил появления незваного гостя. Или сделал вид, что не заметил. Или ждал этого. — Ты кто? — спросила она тихо, боясь спугнуть ребёнка. Мальчик сделал шаг вперёд — несмелый, неуверенный, — и остановился, вцепившись пальцами в край двери. — Меня зовут... — начал он, но голос его сорвался. Роза почувствовала, как сердце пропустило удар. А потом — ещё один. Она посмотрела на Рокэ — спящего? притворяющегося спящим? — потом снова на мальчика. На его тёмные волосы. На разрез глаз. На линию скул, ещё детскую, но уже такую... Мысль, которая пришла в голову, была настолько невозможной, настолько нелепой, что она отогнала её прочь. Но мальчик всё ещё стоял в дверях. И смотрел на неё. И ждал.