Лев и голубка

Ромейское государство, Константинополь

876 г.

      — Феофа́но! Куда подевалась, негодница?!       В трескучем голосе няньки слышится тревога и обещание последующего за ослушанием наказания, но Феофано все равно. В императорском саду зацвели олеандры, а проникнуть туда удается редко. Пусть старая карга хоть разорвется от крика — сегодня Феофано полюбуется цветами.       Бегом пересекая аккуратные дорожки, Феофано останавливается у беседки из розового мрамора, от которой во все стороны лучами расходятся аккуратные клумбы. В воздухе витает терпкий аромат цветов, но олеандров среди них не видно. Перед беседкой журчит небольшой фонтан: Феофано показывает язык венчающей его фигурке Купидона и стыдливо отводит взгляд — языческий младенец изображен обнаженным. Лук в руках божка натянут, Феофано кажется, она прямо под прицелом его стрелы.       — А ну!.. — подхватив небольшой кирпичик из ограды клумбы, бросает, попадая точно по мраморному наконечнику.       От упавшего в воду камня расходятся круги.       — Кто ты и почему ломаешь собственность императорской семьи?       Показавшийся из беседки мальчик супит густые брови. На мгновение смутившись, Феофано одаривает его дерзким взглядом и молчит.       — Отвечай, — просит он не слишком уверенно и почти заискивающе добавляет:       — Не знаешь разве, кто я?       — Я знаю, кто ты — второй сын императора Василия.       В голове Феофано — ни почтения, ни страха.       — Раз знаешь, почему не кланяешься мне? Пади́ ниц!       Феофано задирает подбородок и оскорбительно непринужденно смеется.       — Зачем? Ты разве император? Даже не наследник.       Он смотрит исподлобья, не зная, что ответить на эту дерзость. В темных глазах мальчика блестят слезы, но тонкие губы упрямо сжаты. Феофано смягчается.       — Ладно. Я поклонюсь тебе, если сорвешь для меня цветок. Вон тот.       Она указывает на куст позади беседки, который сразу не заметила. Он выполняет просьбу, потянувшись через мраморный парапет.       — Осторожно, ядовитый.       Поверх нежных лепестков, что тая́т опасность, Феофано смотрит смешливо. Чуть наклоняется, нюхает. Он думает какая она красивая — как дикая голубка.       — Как тебя зовут? Меня — Лев, — позабыв и о том, что она его узнала, и об обещании поклониться, произносит сын императора.       — Порфирогени́та Феофано Аморийская, — гордо бросает девочка, словно подчеркивая, что выше него по рождению.       Лев хочет что-то ответить, но вновь слышится голос няньки и Феофано срывается с места.       — Эй, постой! Ты так и не поклонилась мне!       Феофано звонко смеётся, на ходу бросая:       — Поклонюсь, когда станешь львом, а не львенком!       Он отчего-то не злится — Феофано первая, кто предположил, что он сможет.       — Цветок хотя бы возьми, — весело кричит вслед развевающимся локонам.       Но Феофано не нужен один сломанный цветок. Ей нужен весь сад.

879 г.

      Ее платок весь в крови, которой все прибывает. Отбросив ненужный лоскут ткани, Феофано прижимает край своего лора к чужому разбитому лицу. Лев сдавленно шипит — не хочет проявить слабость.       — Однажды отец убьет тебя, если ты ему позволишь.       В Феофано говорит не сочувствие — расчет.       — За что он так со мной?.. — Лев совсем не по-царски шмыгает носом, в глазах — боль и непонимание.       Феофано знает. Она так много знает и понимает в свои двенадцать, как дано не многим. Но жалеть царевича, который теперь стал наследником — бесполезная роскошь. Пожав плечами, Феофано счищает подсохшую кровь с его гладких ещё щек.       — Просто родился. Не там и не в то время.       — А Константин, значит, родился вовремя? — Лев хмурится, силясь понять, какова разница между ним и погибшим недавно старшим братом.       — Выходит. Да не вовремя умер.       Феофано не объясняет ему ничего. Вырастет, сам узнает, поймет. Если захочет. Для нее важно одно: теперь Лев — наследник Василия. А, значит, враг у них общий.       Феофано берет его лицо в ладони, гипнотизирует взглядом черных глаз:       — Лев всегда стремится уничтожить львенка, пока тот не успел отрастить когти и не разорвал старого беззубого льва. Чем больше Василий тебя ненавидит — тем сильнее он боится. Запомни. Пусть это служит тебе утешением до поры, пока не отрастишь когти.       Заворожённый уверенностью в ее голосе, он послушно кивает.

881 г.

      Чувствуя острую пульсирующую боль от удара в висок, Феофано понимает — лучше бы ей не рождаться. Не для нее лучше — для него.       Он возвышается над ней, потирая укушенную ладонь: ее мучитель с неограниченной властью, вероломный предатель и убийца отца — проклятый Василий Македонянин. Обрюзгшее лицо — с былыми следами красоты, — неприятно кривится. Голос обманчиво мягок.       — Подойди.       Она упрямо медлит, напрашиваясь на ещё одну оплеуху, но Василию, кажется, весело.       — Ты смотришь так, будто я сам дьявол во плоти. А я лишь наказываю тебя за непослушание.       О, нет. Дьяволу бы она послушно отдалась в обмен на зрелищную смерть ее врага — в муках и корчах. К счастью, Василий смертен.       — Я убью тебя, — вдумчиво, как-то спокойно произносит Феофано, даже не пытаясь остановить бегущую по лицу кровь.       Василий смеется: тихо, раздражающе непринужденно. Не верит. Пусть. Сегодня он ударил ее в последний раз.       — Иди сюда, голубка.       Ласковое прозвище из его уст кажется издевательством. Феофано, не скрывая отвращения, приближается вплотную. Смотрит на сидящего Василия сверху вниз, размышляя, что могла бы убить его прямо здесь и сейчас: достаточно дотянуться до ножа для фруктов и всадить лезвие в жирную шею. Василий пьян, неповоротлив. Она справится. Но тогда придется погибнуть самой. Это в планы Феофано не входит. Только триумф мести.       Она садится на колени к своему врагу, обвивает тонкой рукой его шею: смуглая, гибкая, как змея: сожми посильнее — и он забьется в конвульсиях удушья. Но спешить опасно. Она подождёт, чтобы насладиться местью в полной мере.       — Расскажи, как убил моего отца.       Он рассказывает с садистским удовольствием, не зная, что этим вовсе не разрушает ее, а лишь закаляет волю. И когда Василий, не прерывая красочных описаний смерти последнего Аморийского императора, задирает подол, грубо вставляя в нее пальцы, выражение лица Феофано не меняется. Она укрывается от боли и мерзости мечтой о мести, как щитом.

***

      Верная себе, Феофано больше не позволяет себя ударить. Никому. Ловит занесенную руку приставленной к ней матроны — очередная шавка Македонян, — едва не ломая той запястье. Пожилая женщина, решившая преподать урок непокорной подопечной, в страхе пятится.       — В следующий раз — убью, — Феофано демонстрирует тонкий кинжал с позолоченной рукоятью и безмятежно улыбается.       Старая карга с удивительной для ее комплекции прытью исчезает за дверью. Дал Бог ума — не императору побежала жаловаться. Покорность Феофано в его постели открыла многие двери: ей теперь позволено гулять в частном саду царской семьи, слуги вежливо кланяются, опуская глаза при ее появлении, евнухи обращаются «госпожа». У нее появилась власть. Но Феофано этого мало. Ей хочется выдавить каждые бесстыжие глаза, что видели ее в покоях Василия, вырвать грязные языки, осмелившиеся трепать ее имя, упиться кровью предателей, услаждая слух их предсмертными воплями. Только тогда Порфирогенита Феофано Аморийская станет свободной. Но до этого ещё несколько лет.

Конец 882 г.

      Мангавр гудит, как растревоженный улей: дворец полон юных девушек, созванных со всех уголков державы. Каждая — от тринадцати до семнадцати, у каждой — родословная пестрит громкими именами и выдающимися подвигами предков знатных фамилий. Оно и верно: зачавший Македонскую династию на крови Аморийской, Василий спешит разбавить свою простонародную армянскую кровь.       Все претендентки на роль жены Льва красивы по-своему, умны и благочестивы. Пресны неимоверно. Нежеланны.       Юный царевич глядит поверх голов, согнанных, как скот, в роскошную залу на «смотр невест», на ту единственную, чей взор бы сейчас утешил его душу. Но Феофано выглядит равнодушной, будто не замечая радостной суеты вокруг. Если бы прошлой ночью в саду она со слезами не прижималась к его груди, Лев бы поверил, что действительно безразличен ей.       Их невинные тайные встречи — преступление. Узнай об этом отец — не пощадил бы нелюбого сына, не стал бы разбираться. Льву порой хочется выступить против тирана открыто. Феофано удерживает.       — Рано. Обрети независимость. Заточи когти. Заручись поддержкой сильных партий.       Независимость… Ему нужно стать взрослым мужем. Достойным престола в глазах синклита. И Лев, скрепя сердце, соглашается на женитьбу.       Будто у него есть выбор…       Невидящим взором Лев скользит по претенденткам: те соревнуются в красноречии, остроумии, смекалке. Ему все равно. Жена не должна быть слишком умна и иметь свое, чересчур независимое мнение.       Наконец девушки замолкают, замирают в сторонке, ожидая вердикта императора. Василий прохаживается, разглядывая каждую с видом расчетливого купца, довольно поглаживает бороду.       — Феофано.       Голос отца заставляет вздрогнуть не только Льва, но и императрицу. Евдокия Ингерина раздувает гневно ноздри, но сказать против ничего не смеет.       — Феофано из рода Мартинаков. Быть тебе женою моего сына и наследника. А сумеешь в Палатии себя проявить — и будущей императрицей.       Вперёд выходит девушка из знаменитой столичной патрицианской семьи. Русокосая, застенчивая, милая. Лев уже ненавидит ее. Ищет взглядом другую Феофано — ту, что несравненно выше по роду и навязанной невесты, и его самого, — и едва не отступает под ее насмешливым взглядом. Темные глаза Феофано смеются. Оценила иронию Василия.

***

      Венчание уже завтра, и Лев не находит себе места. Несколько недель после смотра он не встречался со своей Феофано, полностью поглощенный подготовкой к свадьбе. Хочется наплевать на любые запреты и бежать к ней прямо сейчас — останавливает ее просьба-приказ:       — Не горячись. Сама к тебе приду.       И, наконец, она приходит. Глубокой ночью, когда в коридорах Палатия стихают шаги евнухов и веститоров. От вида ее легкого одеяния Льва начинает терзать ревность — из чьих покоев пришла?.. Не могла же вот так, через весь дворец… А комнаты отца совсем рядом…       Но полупрачная ткань уже летит на пол и Лев забывает свою боль и ненависть — остается только страсть и желание. Они опускаются на мягкие шкуры у камина. Лев позволяет Феофано сесть сверху, завороженно любуясь безупречной смуглой кожей в отсветах пламени. Проворные умелые пальчики в считанные мгновения освобождают его от ставших вдруг тесными одежд.       — Я стану твоей первой Феофано, — шепчет она ему на ухо, щекоча висок волнистой прядью черных волос, что змеятся по ее гибкому телу.       — И последней… Единственной, — теряя себя в ее мягкости, беззвучно вторит ей Лев.       — Докажи.       Взяв его лицо в нежный плен ладоней, Феофано начинает двигаться: плавно, волнообразно, выбивая изумленные вздохи из груди царевича. Льву хорошо неимоверно. Он даже не подозревал, что бывает так сладко. С ума сходит от ее нежности и податливости, не осознавая, сколько в них властной силы. Он ловит губы Феофано своими и тут же стонет, пораженный: юркий горячий язычок проникает в его рот, дразнит, отнимает последние крупицы разума. Сознание мутится окончательно, когда яркая острая судорога скручивает тело, проходит от макушки до пят, заставляя измученно откинуться на шкуры.       Феофано покорно укладывается рядом, окутывает своим жаром, от чего плоть все еще томится и бунтует. Лев хочет ее целовать везде, не отпускать ни на миг!.. Но, повернувшись на бок, замечает слезы в любимых глазах.       — Я убью его, — жгучая ненависть и ярость туманит разум Льва.       Феофано прижимается теснее, благодарно всхлипывая. Тонкие пальцы накрывают его губы:       — Не сейчас. Позже, мой а́вгуст.       Лев засыпает в ее объятиях воодушевленный. Никто никогда еще не верил в него так. Он не может подвести Феофано.

886 г.

       — Ты сама говорила — надо подождать! Заручиться поддержкой синклита!..       — Не могу я больше ждать, ни дня!       Притаившись в темноте у конюшен Феофано со Львом спорят жарким шепотом. Он — обескураженный ее непривычным видом, она — не сдерживающая слез, с растрепанными волосами, в разорванных одеждах.       — Не могу я ждать, пока ты свергнешь Василия честным путем! Не доживу — сама на себя руки наложу, коснись он меня еще раз!.. А если я понесу от него?..       Последний аргумент убеждает Льва. Решительно шагает в темноту стойла, где мирно жует сено породистый жеребец. Утром отец едет на охоту, нельзя допустить, чтобы он вернулся.       Лев касается подпруги висящего на стене седла: грузный Василий всегда берет его, на ином ездить не может. Дубленая кожа жжет пальцы царевича, они дрожат, но сверху ложится ладонь Феофано и Лев успокаивается. Так нужно. Феофано подает возлюбленному тонкий кинжал.       Лев целует ее — крепко, страстно, — и, больше не сомневаясь, подрезает подпругу. Завтра император должен умереть. И если Бог на его стороне — да поможет им Дьявол.

***

      В покоях Василия никого нет — Лев отправил прочь всех евнухов, изъявив желание самому ходить за больным отцом. Разбитый падением с лошади, император тихо хрипит, силясь что-то сказать, но лишь слюна пузырится в уголках потрескавшихся губ. Лев и без слов ощущает ненависть, исходящую от отца. Отводит глаза, не выдержав прожигающего взгляда.       Потайная дверь бесшумно отодвигается: Феофано мягко, как кошка, подходит к ложу, окидывая покоящуюся на нем тушу презрительным взглядом.       — Т-ты… — ядовитым змеем шипит Василий. — П-подстилка Ам-морийская… С-сговорились… нич-чтожества…       Но время разговоров прошло. Феофано запрыгивает сверху, сжимая беспомощное жирное тело коленями. На мгновение застывает, чтобы Василий успел прочесть в ее глазах собственную смерть, а затем, ловко обернув ло́ром ненавистную шею, душит, навалившись всем весом.       — Держи ему ноги! — шипит на шокированного Льва.       Словно во сне тот подчиняется. Василий сопротивляется, как бык на бойне, но ненависть и страх удесятеряют силы Льва и Феофано.       Когда все кончено, она бесшумно спрыгивает на пол, деловито поправляет одежды мертвого императора. Почти любовно прикрывает выпученные глаза.       Обернувшись к притихшему царевичу, улыбается:       — Ты больше не львёнок. Теперь ты — лев.

Год 887…

888…

889.       Вельможи, предавшие ее отца, гибнут один за другим; кто мог — давно покинул Константинополь, ибо жажду крови Феофано не насытить никакими жертвами.       — Они все служили твоему отцу. Неужели тебе не жаль хотя бы некоторых? — тихо спрашивает Лев, обнимая сзади.       Феофано, устремив взгляд на море, слегка морщится.       — Жаль? Я не знаю, что такое жалость. Никто не жалел меня. И посмотри теперь, кто́ я.       Зоста патрикия — опоясывающая императрицу, статс-дама, — вот кем она стала. Не авгу́ста, но по праву занимает сердце а́вгуста. И он готов ради нее на многое. Даже разозлить Николая Мистика, что только входит во власть.       — Хорошо, будь по-твоему, — шепчет Лев, ластясь к ее шее. — Не могу тебе отказать, хотя ты мне часто отказываешь.       Он говорит шутливым тоном, но Феофано знает, что последует за этим. Знает, и кусает губы от досады.       — Роди мне наследника. Ты. Не другая Феофано.       Обманчиво покорно вздохнув, она говорит привычное:       — Позже. Сначала расквитаемся со всеми предателями и ты прикажешь перезахоронить моего отца с почестями.       Феофано грезит, как расправится со всеми, кто молчал, когда ее отца убивали. Кто равнодушно уводил взгляд, видя, как Василий топчет ее честь. Они не заслуживают жить. Они не имеют права поднимать на нее взгляд. Так пусть захлебнутся собственной кровью, с ужасом в сердце и ненавистью к ее имени на устах.       Эти мечты согревают ее даже больше, чем любовь Льва.