Девятая Парковая Авеню

****** Часть 1 — Личности ******

Воспоминания иссякли. Интернет тоже. Я выключил компьютер и собрал рюкзак с необходимыми инструментами. Пора выходить на охоту. Девятая Парковая авеню спала крепким сном. Это не самый центр Бель-Эйр, чуть южнее оживленных улиц с магазинами и воскресными рынками, пожалуй, наименее заметное для случайных гостей и наиболее дорогое место для жилья, для элиты, которая не хочет соседствовать со скандальными голливудскими звездами, облюбовавшими Малибу или мою родную Пасадену. Меня встретила роскошная аллея, вместо обычных пальм усаженная магнолиями, платанами и экзотическими китайскими гинкго. Мой автомобиль единственным нарушал ночную тишину. За трехметровыми стенами, окружающими особняки миллионеров, было не только тихо, но и темно. Дом номер три должен стать исключением — в некотором роде. В том, что хозяева уснули, я уверен почти на все сто. А вот охранная система внутри дома и по периметру забора плюс, вероятно, охрана из живого пушечного мяса, поставленная на каждом подозрительном углу, в сумме составляли регулярную армию какой-нибудь банановой республики, если не круче. На обычных дураков-наемников и их тёплый приём надеяться было нечего. Значит, это я безумец, в одно рыло отчаянно лезущий на рожон и обреченный на провал? Нет. Ведь рюкзак я прихватил с собой отнюдь не просто так. Я объехал вокруг территории разок, нарочито медленно, запоминая взаимное расположение уличных фонарей, наблюдательных постов, ворот и калиток. Стена гладкая, обтесанные куски натурального или искусственного гранита, плотно прилегающие друг к другу без следов цементирующего раствора, прям как в старину строили, на совесть. Солидный средневековый бастион, рва и подъемного моста не хватает. Вместо них — две калитки, одни парадные ворота, где расположился сторожевой пост, и восемь пар неплохо замаскированных видеокамер, обеспечивающих практически круговой обзор. Сомневаться в том, что со всех сторон этот участок улицы просматривается каким-нибудь злющим громилой вот прямо сейчас, не приходилось. И фонари горят, как нарочно, очень ярко, бесполезно освещая меня, пустую авеню и… Но хоть платаны я хорошо рассмотрел. Ветви некоторых из них довольно крепкие, растут высоко, в заманчивой близости от стен, и если мне хватит места разогнаться и сделать прыжок… (Нет, это для крайнего случая, для плана »D», забудь немедленно). Ладно. Закончили с разведкой. Машину бросил за целый квартал оттуда. К дому не подходил, а крался, плотно прижавшись к стене и накрывшись тканью-хамелеоном. Из нее целиком состоит мой рюкзак, при необходимости можно превратить его и в плащ, и в палатку, даже в одеяло. Джеймсом Бондом я себя не чувствовал, но спокойнее и увереннее — точно да. Дурное сердце по крайней мере не стучало в грудь, как дикая обезьяна, бьющаяся о прутья клетки в зоопарке. (С кем это ты меня сравнил?!) Проехали. Стена нескончаема, размахом дом тянул на загородное имение с целым полем для гольфа (или футбольным, не важно, снаружи не угадаю). Забеспокоился, что мог не заметить по периметру «глазки» дополнительных камер слежения, если, предположим, их скрыли прямо в каменной кладке, а те, что я нашел на разведочном объезде, — бутафория, поставленная для отвода праздных зевак. Но какой мой выбор? Задание принято, я уже в процессе, поздно отступать. И если бы меня засекли, то уже схватили бы. Легенда простая: устроить несчастный случай. Пролезать на запретную территорию в качестве стандартного злоумышленника (вора, грабителя и тому подобных неудачников) я, по правде говоря, не хочу: просто не желаю впутывать в это дело экспертов охранной фирмы, страховой или личных головорезов Максимилиана. Я чувствую, Шеппарду нужно в этот раз как можно меньше шумихи, газетной и телевизионной. Хотя отдел внутренних расследований всё равно озвереет. Их клиент слишком влиятельное лицо, а в качестве моей мишени он вообще подобен солнечному диску. И поэтому я должен устроить затмение. Навечно, так сказать. Расклад дерьмовый, не разгуляешься. Прости, Шеп, сымитировать самоубийство падением с лестницы или ударом тока не вариант, мы едем не как обычно, а по плану «B» — по старому, намеренно стёртому (не до конца, но я очень старался забыть) из памяти плану. Прекращаю цирк с невидимостью. Крепость меньше чем через три минуты будет моей, никто не помешает. Я отделился от стены и размеренной походкой пошел к наглухо запертым главным воротам. До них оставалось приблизительно метров пять. Пока шел, расстегивал свою полупрозрачную белую рубашку и стягивал ее с одного плеча. Штаны можно и не трогать: они и так сумасшедшие, штаны рок-звезды, словно нарисованы на теле, еле обведены по контуру и держатся на одном честном слове (ну, и еще кое на чем). Дошел. Нажал на кнопку звонка возле неприметной на фоне ворот калитки, первой из двух найденных. Вы там долго чесаться будете? Я подождал немного, придав лицу устало-чарующее выражение шлюхи, для которой это не первый и не последний вызов за ночь. Знаю-знаю, миокард, прекрасно знаю, как это выглядело. Глаза подернуты дымкой, в них и продажность, и скука, и похотливый цинизм — конечно, для тех, кто сможет прочесть. Обычно у всех при виде меня просто отключаются верхние мозги и уже не важно, что там за огромное желание я изображал — желание секса или денег? Шлюхам полагается быть жадными. И в то же время равнодушными, заставляющими поверить, что они хотят повеселиться с целым полком техасских рейнджеров — но при этом им плевать. Поэтому мне тоже плевать. Я не приглашен, но охранник обязан впустить меня. Я призывно приоткрыл губы, потрогал их пальцами, намекая на все остальное, что приоткрою, если мне — приоткроют дверь… Эй, ладно, хорошо, я замолкаю! Если бы ты тоже замолкал всякий раз, когда мне было больно, нам бы легче жилось вместе. Электронный замок щелкнул оглушительно — ввиду того, что пустынная улица усиливала все звуки эхом, но никто не вышел меня встречать. Несложно догадаться, что творилось с тем бугаем в тугом воротничке за непроницаемыми черными стеклами его будки. Решил поддержать его начинания и окончания: выразительно глянул прямо в объектив его персональной камеры наблюдения, закрепленной позади калитки. Губы слегка облизнул. Так, едва уловимое движение… Язык показался и тут же исчез. Но по не менее выразительным звукам я понял, что бедняга уделан. Сейчас ему придется менять запачканные брюки, а утром — работу. Никем не останавливаемый, я пошел по дорожке, выложенной ромбовидной плиткой, к террасе особняка, высокие двустворчатые двери, портик с колоннами. Без преувеличения архитектор задумывал настоящий королевский дворец. К входу вели широченные мраморные ступени, на самой нижней нашелся второй охранник. С ним надо будет приложить несколько больше усилий, чем с первым. Но только самую малость. — Стоять! — в висок мне уперлось холодное автоматное дуло. Я поднял голову, машинально откидывая длинные волосы назад, и встретился со злобным взглядом ражего детины в армейской форме. Его руки затряслись, едва он заглянул мне в глаза. Не говоря ни слова, я впечатал его в стену дома, прижавшись к нему на мгновение всем телом. Всего-навсего прикоснулся — то есть обжег жаром моей неутихающей ненависти, выданной за желание — и все, он готов. Автомат выпал из ослабевших пальцев, я поймал его на лету, избавляя приятную ночную тишину от металлического грохота. Аккуратно поставил вертикально рядом с очумевшим мужиком. По-прежнему приятно осознавать свою власть над похотью любого, независимо от пола и ориентации. Откуда взялось это во мне? Или злодейски посаженное и взращенное на военной базе семечко порока, или врожденное проклятье. Предпочитаю ломать голову над вопросами полегче. Я в доме. Прошло даже меньше трех минут, однако у меня всё равно мало времени. Подымаюсь на второй этаж (порядок расположения комнат я нашел в чертежах из длинного списка ТЗ на сайте у Макса — и запомнил, ровно на одну ночь). Встаю перед дверью в спальню клиента. Здесь тоже повсюду камеры. Но какой телохранитель, обративший внимание на соблазнительного и очень хрупкого на вид паренька по вызову, решит, что он — киллер? Люди предсказуемы, программируемы, и там, где не глупы и не доверчивы, то расслаблены и небрежны — даже на таком важном посту. У двери дремлет третий охранник. Моих мягко скользящих шагов он, конечно же, не слышит. — Привет, — шепчу я ему развязно прямо в ухо. — Можно мне дойти до рабочего места? Через него словно пропускает двести двадцать вольт. Очухивается от непрошеного сна и смотрит на меня как на привидение. Недолго — пока смысл увиденного и услышанного до него волей-неволей не доходит. Тогда он расплывается в противной липкой ухмылочке, нагло раздевает меня взглядом и хрипит: — Сначала проверю, нет ли при тебе оружия. И слепому видно, что в карманах у меня ничегошеньки нет (у меня и карманов-то нет). Всё равно этот волосатый тип сосредоточенно лапает меня за любые места, предпочитая те, что пониже, и наконец замечает наличие рюкзачка в одной руке. — Что здесь? — Только самое необходимое, — уверенно выдыхаю я ему в лицо, молюсь, чтоб глаза мои блестели не хуже наркоманских блеском ненормальным, и вытягиваю из рюкзака короткую плеть. — Хочешь попробовать на себе? — О, да… — кажется, он готов сожрать меня прямо здесь и сейчас. — Но только после хозяина, — я осторожно показал головой на дверь. — Чем быстрее он отпустит меня, тем быстрее я… — Зная, что это подействует лучше всяких слов, я сжал одну его ногу между своими бедрами и тут же отпрянул. Он задохнулся от переизбытка похоти и посторонился, пропуская к заветной цели. Липкий взгляд мучительно грел мне задницу еще пару секунд, а потом дверь, к моему облегчению, захлопнулась. Максимилиан Санктери, вопреки всем ожиданиям, не спал. Он сидел в кровати с лэптопом, и широкоугольный дисплей, являвшийся единственным источником света в комнате, озарял его лицо, делая кожу слегка голубоватой. Прежде чем он осознал мое присутствие, я рассмотрел своего клиента. Я видел в Интернете фотографии. Кучи фотографий, которых хватило бы на несколько полноценных галерей, нарыл в новостных статьях и снимки по отдельности, щелкнутые как семьёй и приближенными, так и папарацци. Но это, увиденное вживую… когда он не следил за собой, пребывая в полном одиночестве… Впечатляющая внешность: глубокие чёрные глаза и волосы цвета спелой пшеницы. И это был ещё не самый большой контраст. Верхняя половина лица выдавала острейший интеллект (ну еще бы, иначе как бы ему удалось подчинить себе Белый Дом и пол-Америки?), а нижняя — ужасающую по своей бесконтрольности развращенность. Эго у Максимилиана было не меньше, чем у какого-нибудь Людовика XIV, короля-солнца. Да… он, должно быть, необычайно себя любил, иначе бы не произвел впечатления человека, привыкшего абсолютно ни в чем себе не отказывать. На фото ему нельзя было дать больше сорока лет. Сейчас я понимал, что ему за пятьдесят. И что он прекрасно сохранился не прибегая к услугам пластической хирургии. Истинный возраст выдавали только глаза. Их удивленный взгляд, обратившийся на меня, был таким… таким… У меня просто все волоски на коже встали дыбом. Пока я подходил к постели, Макс изучал меня с не меньшим интересом, чем я его. Что-то странное промелькнуло в его глазах вслед за удивлением, похожее на попытку вспомнить. Давнее, сто лет как похороненное воспоминание. А потом он произнес фразу, которую я меньше всего ожидал услышать: — Ангел, вот ты и вернулся ко мне. Что это должно было означать? Я не знаю. Я натянул на губы самую невинную улыбку, которую только можно было придумать, подошел к нему вплотную и прошептал: — Я без понятия, о чем вы. Я вижу вас впервые. Однако если вы не хотите… Он хотел. Молниеносно свалил меня на подушки и придавил собой. Похоже, моя непосредственная близость совершенно опьянила его. Во взгляде появилась пугающая смесь безумия, радости… желания, смешанного с тоской и чем-то еще, болезненным, поранившим меня. Больше ничего я разглядеть не успел: Макс ворвался мне в рот, сметая все на своем пути, и почти заставил меня забыть о настоящей причине визита. Господи, я ненавидел секс по принуждению больше всего на свете! Для меня всегда было хуже смерти отдаваться какому-то очередному жирному, вонючему, обильно потеющему козлу. Но он не был ни жирным, ни противным. Тело, что ко мне прижалось, отличалось силой, гибкостью и худобой. Такое непросто оттолкнуть. И непонятно каким образом оно сумело пробудить во мне ответное желание, велевшее рассудку умолкнуть. Но сердце… этот дурной комок миокарда не подчиняется ведь даже мне. Не сразу, но у него получилось взять всё под контроль. А сначала… Я падал. Падал и падал, проваливаясь в пылающее ничто. Резкие поцелуи испепеляли, рвали меня на части и заставляли кричать без крика. Никто так горячо не вгрызался мне в рот ни до, ни после, клянусь. Кожа готова была стенать вместо меня, лишившегося голоса, ногти впивались в ладони в кровь и в мясо, сдерживая возбуждение, которое невозможно было удержать. И меня била крупная и мелкая дрожь, попеременно, как в лихорадке, под действием его очумевших ласк. О да, ласкать Максимилиан умел! Находить места, не подозревавшие, что если их тронуть, разожгутся костры инквизиции. В его руках я извивался угрем, задыхающийся и ужасно беззащитный, как встарь, на базе… смутно понимая, что он зашел чрезвычайно далеко от моего лица, блуждает губами уже в районе бедер, почему-то голых, почему-то не сожженных дотла… и совсем несопротивляющихся. Макс впился зубами мне в грудь, в сосок, отвлекая внимание от жадных пальцев, уже добравшихся до задницы и бесстыдно проникших в трепещущее отверстие. Не могу припомнить, что они там могли забыть. Было немного больно — и грязно приятно.

(Приятно?! Тебе никогда раньше не было это приятно! Почему же, мозг?)

Ох, да блин, он просто… он… Сил больше нет думать, спорить с собой, сопротивляться, отступать. Не сдержал стон и облизал пересохшие губы. Нестерпимость моего вожделения казалась наваждением, чьим-то гипнотическим трюком. А потом я услышал глухое рычание. В его тёмных безумных глазах полыхал неукротимый ад — беспросветность отчаяния, невозможность выбраться из этого ада. Удивиться такому дикому сочетанию я не успел, сброшенный на пол и грубо перевернутый на живот. Одним рывком сильных жилистых рук я был поставлен на колени и тесно прижат к его пылающей плоти. Бешено колотящееся на максимальных оборотах сердце Максимилиана отдавалось гулкими толчками в моей собственной грудной клетке, усиливая мое невозможное иррациональное желание не убить, а принять его. Похоже, свое сексуальное напряжение Макс довел до предела и теперь собирался снять его, прерывая прелюдии. Я был готов к этому, если уж начистоту. Но тут мой миокард поднял бунт на корабле: переключил меня, перехватил управление, готовясь отшвырнуть моего насильника, невзирая ни на что. И словно в подтверждение справедливости возникшего сопротивления вторая дверь в спальню, которую я не видел по причине окружающей темноты, с треском распахнулась. Выхватила голого меня и полуголого Максимилиана в жёлтый прямоугольник света. Невысокая фигурка, бросившая на нас расплывчатую тень, открыла было рот — и застыла в немом изумлении. Я понял, что это единственный шанс. Остолбеневший не менее пришельца Максимилиан просто не заметил, как моя рука потянулась к рюкзаку и вынула из бокового кармана малюсенький пистолет с неестественно длинным дулом. Мой любимый, серебряный, тяжелый, как гиря, с интегрированным глушителем, никогда не дающий осечки… Тихий хлопок. Точно посредине лба Макса зияет кругленькая черная дыра. Из нее нарочито медленной струйкой вытекает бордовая капля крови. Я смотрю на неё, подымаясь во весь рост и без суеты и спешки надевая обратно штаны и рубашку. Смотрю в неё, краем глаза замечая, что незваный гость оседает на пол — как был, с разинутым ртом. Застегнув рубашку до последней пуговки, я расслабляюсь (все-таки момент был кошмарный), отвожу взгляд от пулевого отверстия и навожу дымящийся пистолет на лежащую фигурку. Она неподвижна. Золотистые волосы, навязчиво напоминающие волосы Максимилиана, разлились по полу лужицей нехилых размеров. Очень длинные кудрявые локоны, однако ж. Меня слегка кольнула зависть. Не мальчик, а принцесска Рапунцель какая-то. Что ж. Ему недолго осталось мучиться с тяжелой шевелюрой. Я удобнее взялся за пистолет и положил указательный палец на спусковой крючок. В голове всплыл голос Шепа: «Запомни самую важную деталь — ты не должен оставлять свидетелей». Не оставлять свидетелей…

(Свидетелей.)

Свидетелей.

Но я хотя бы должен знать, кого убиваю. — Подыми голову, — я не узнал собственный голос. Пришелец повиновался. Я увидел детские надутые губы (да, рот малец наконец захлопнул), в этом не самом лучшем освещении казавшиеся влажными и накрашенными — в цвета пепельно-розовые, модные в этом сезоне. Нос в точности повторял такую же часть тела Максимилиана. А глаза… Чёрт, глаза! Зеленые, как глаза моего Кирсти! Прозрачный цвет, наркотический, неповторимый. Абсент. Притягательный и пугающий одновременно. Проклятье! За что на мою голову еще и это?!

* * *

Я чувствую, у меня вспотели обе ладони. И виски. Пытаюсь нажать на спусковой крючок и не могу. Эти несравненные глаза просто не дают мне сделать это. Еще целую мучительную минуту я слушаю свое хриплое дыхание, а потом с трудом выговариваю: — Беги. Прячься в свою комнату. Скажешь утром полиции, что ничего не слышал и не видел. Золотоволосое чудо медленно качает головой: — Я не хочу. Убей меня. — Зачем? Глаза расширяются, зеленея еще больше, в них мелькает недоумение: — Но ты же убил моего отца. Я зажмурился, внутренне корчась от нестерпимой боли

(Тупая козлина! Ну как же я не понял сразу?!)

и выстрелил.