Девятая Парковая Авеню

****** Часть 1 — Личности ******

Моя рука судорожно дернулась. Пуля попала в плечо и прошла навылет, раздробив ему левую ключицу. Но это я узнал потом. Абсолютно не понимая, что делаю, я схватил его на руки и сиганул из окна второго этажа на рыхлую землю. Каблуки спружинили под нужным углом, так что ноги я не переломал, хотя по ощущениям — был к тому близок. Понесся через сад к стене, совершенно не заботясь о том, видит меня кто-нибудь или нет, с легкостью перемахнул через трехметровый забор (я под пытками не вспомню, как я это сделал) и бросился к Феррари. Внешние камеры? К чёрту, я гнал наравне с молниями, пронесся сумасшедшим вихрем, даже замедленная перемотка отснятого материала не даст им ни лица, ни приметных элементов гардероба — размазанные пятна и перекошенные линии. Но, повторяю, в тот момент я не думал, не мыслил, ни с чем не спорил и не сомневался. Целиком превратился в ветер и скорость. И только положив нежную бездыханную златоволосую добычу на заднее сиденье автомобиля, я ощутил свое колотящееся на пределе людских возможностей сердце. И осознал, что натворил. «Что, обосрался, мозг? А мне до лампочки всё, ха-ха-ха! Я делал что хотел, и мою кашу расхлебывать придётся тебе! Вот и занимайся, умник недоделанный». Как мило, миокард. Я всегда подозревал, что ты очень заботливый. Но времени препираться нет. Сейчас ты мне не нужен. Ничего не нужно, кроме мощи бесшумного мотора. Делаем ноги. Плавно отъезжаем, три скучных квартала форы, прочь из Бель-Эйр — и можно рвать когти, сжигая резину. Через десять минут мы были дома. Со стороны — просто дерзкий киллер-дезертир с бесчувственным красивым лицом, несущий на плече краденого израненного ребенка. Жуть? А то. Но на самом деле… Мои мысли и чувства ожили все до последнего, болели и стонали, пока не пришли в причудливую мешанину. Живой шевелящийся клубок, перекатывающийся с боку на бок во внезапно опустевшей чёрной комнате — моей голове. Мне нельзя сейчас думать. Я сам себя не понимаю. И сам себя боюсь. Я боюсь, я так боюсь… хотя не знаю, чего конкретно. Сколько я стою на пороге в мучительном ступоре? Оказывается, недолго — минуты четыре-пять. Что ж, если пришел в себя, значит, пора расхлебывать несъедобное варево, которое впору называть не кашей, а полной жопой. Кулинар из тебя так себе, знаешь ли, миокард. Вызвать 911 нельзя было. И вообще никого вызвать нельзя было, ни захудалого ветеринара, ни спившегося водителя неотложки: несмотря на более чем щедрую плату за молчание, любой из них под пытками и давлением расколется. То есть после оказания первой помощи мне пришлось бы их прикончить. Невинных. А с меня довольно и одной ошибки. Лишний, оставшийся в живых человек. Правда, он ещё может умереть от потери крови и болевого шока, почти без моего участия. Но, по-хорошему — хочу ли я его смерти? То, что я сделал… это не просто нарушение инструкций, совершенно не допустимое — это первый внутренний саботаж! С тех пор, как я вообще взялся за ремесло убийцы. И почему моя рука дернулась? Я попадаю в красное яблочко учебных мишеней с закрытыми глазами девять раз из десяти, я как робот, как терминатор, я… взял и промазал вдруг на добрый десяток дюймов. Ну где была моя голова?! Хваленые отточенные рефлексы? И как это случилось со мной помимо собственной воли? Как вышло из-под контроля разума? «А что тут непонятного? Сам сказал — мимо башки, мимо мозгов, проскочило, пронеслось. Нарвался, дружок, на неприятности. А всё потому, что не надо меня постоянно в задницу засовывать. Всё сделано правильно и по моему желанию». А не провалиться бы тебе в тартарары через канализацию? Там среди дрейфующего дерьма, миокард, ты, возможно, поймешь, какую чудовищную ошибку совершил. Однако стоп. А почему я мучаюсь? Малец без сознания, никто о том, что я прихватил его с собой, не знает. Пока не знает. И сейчас я смогу всё исправить. Я вытащил пистолет, осмотрел его — пули на месте, затвор не клинит — взвел курок и прицелился. В процессе препирательств мы покинули холл и поднялись на второй этаж, сын Максимилиана в ожидании расправы лежал не шевелясь, заливая кровью мою кровать. Кукла куклой, не подслушивал, не комментировал. Прийти в сознание с такой серьёзной раной он и не мог. До сих пор в толк взять не могу, какого хрена я тащил его с собой. Нет, по-честному! Что мной двигало? Ну всё, хорош размокать. Подотрём сопли. Я переложил внезапно ставший скользким и неудобным пистолет в левую руку и ещё раз прицелился. С глухим нарастающим отчаянием я держался за спусковой крючок и понимал, что не выстрелю. Что толку стараться и уговаривать себя? Пинать, угрожать, умолять? Я. Не. Выстрелю. Мне уже плевать на причину, я просто НЕ МОГУ. Отбросив оружие, я помчался в коридор, в шкафчик у лестницы, нашарил аптечку и инструкцию по перевязке, мимоходом поразился методу перевязывания человеческих ключиц и попортил половину запасов бинтов. С третьей попытки у меня получилось остановить кровь и перевязать рану. Едва я закончил, с плеч свалилась огромная тяжесть. Подумать только: чтобы успокоиться, мне всего лишь нужно было увидеть ровно вздымавшуюся худенькую грудь малого! Я стащил с него носки и окровавленный белый блейзер, точнее, то, что осталось от блейзера, порезанное на куски после отклеивания от раны и долгой неумелой перевязки. Джинсы не трогал, побоявшись не справиться с системой застежек, ну и… просто пусть не валяется в моих хоромах голый. Накрыл одеялом. Крайней заботливости собственных рук не замечал, точнее, заставлял себя не замечать. Укутав свидетеля по самый подбородок, я вспомнил, что весна уже вступила в права, и сдернул одеяло до пояса. Обратил особое внимание на кулон, висевший на шее. Странно, что я не заметил его раньше: в длинной, предположительно платиновой цепочке запутался изумруд, большой — по меньшей мере на двадцать карат — искусно ограненный в форме умопомрачительной греческой буквы ξ (кси). Интригующий и слишком дорогой аксессуар для мальчишки. Папаша перестарался. Я отпустил цепочку и растянулся рядом.

* * *

Утром раненый проснулся. Разбудил меня тихим возмущенным возгласом: — Твою мать, куда это я загремел?! — В задницу Аллаха. Как твоя ключица? — Хреново. Что я здесь делаю? — Мешаешь мне дрыхнуть сладким сном, сопляк. — А ещё что? — Никак не можешь заткнуться. — А какого чёрта ты дрыхнешь в моей постели? — В твоей?! ЭТО МОЯ ПОСТЕЛЬ! И ты лучше бы спросил, что сам в ней делаешь! — Ладно. Что я забыл в твоей постели? — Здоровье. Ты кофе будешь? — Лучше какао. — У меня нет какао. А кроме него? — Я больше ничего по утрам не пью. — Ну и катись ко всем чертям со своими капризами! — Между прочим, раз уж оставил меня в живых, мог бы хотя бы ради приличия поменять несвежие простыни… Лучшее знакомство всех времен и народов! Так меня спросонья еще не выводили из себя, педаль газа в пол, с нуля сразу до ста миль в час. Я выбежал из спальни, не чувствуя под собой ног. Щеки заливала краска. До чего же он нахальный, этот непрошеный подарочек судьбы! Маленький простреленный мерзавец! Он, видите ли, кофе не пьет! Ему, видите ли, простыня показалась недостаточно… белой? Не-ет… Этот щенок просто издевается надо мной! Моя постель застелена чёрными шелковыми простынями! Я ворвался в собственную кухню, до смерти перепугав повара (верно, по разным не зависящим от меня причинам я заимел в доме повара). Вообще Франциск невозмутим, как озерная гладь в летнюю жару, но когда я влетел в его святая святых в таком «разобранном» виде, он ответил на мой грозный взрыв эмоций звоном разбитой посуды. — Простите, месье, — бесстрастно и очень тихо сказал повар, хотя в его карих глазах плавали островки страха. — Я заплачу из своего кармана. — Незачем, просто подмети здесь, — я нарочно наступил на пару острых осколков фарфора босыми ступнями. От боли дернулось почему-то лицо Франциска, а не мое. Он быстро схватил меня и бросил на кухонный диванчик за столом. Потом моих изрядно кровоточащих ног коснулись его деликатные пальцы, а укоризненный голос с лёгким прононсом вымолвил: — Не надо себя мучить, Анжэ. Что бы ни случилось. Оно не стоит твоей крови. — Возможно, — я вздрогнул от неожиданности — Франциск приложил к моим подошвам пакет со льдом. — Однако я хотел бы знать, нет ли у нас какао? — Где-то видел. Какао-порошок, — повар оставил мне пакет и полез в свои шкафчики и тумбочки. — А что? Сварить? — Свари одну чашку. Для моего… моего нового друга. — Хорошо. Я готовил десерт и смешивал крем. Хочешь помочь? Заправить трубочки? Кивнул молча. Уголки рта сами уползли вверх — славный усатый толстяк знает, что меня успокоит и без вопросов поднимет настроение. Я взял большой кондитерский шприц, доверху наполненный шоколадно-ванильным кремом, и уселся на пол перед духовкой — трубочки как раз испеклись. Меланхолично выдавливаю в них, очень горячие, крем и слушаю краем уха, как Франциск подметает бренные останки посуды. Оглушительный лязг — это повар шмякнул черепки в металлическое мусорное ведро и произнес у меня за спиной: — Я съезжу в торговый центр. Куплю новый кофейный сервиз. Я удивленно вскинул брови, перевернув трубочку в расслабившейся руке (уже выдавленный туда крем весьма нелепо шлепнулся мне на штанину), и наклонил голову назад, глянув на него вверх тормашками: — Новый? Кофейный? Что за причуды… Теперь уже Франциск проявил признаки оживления, недоуменно возразив: — Но ведь разбилось блюдце из-под твоей любимой чашки. Теперь сервиз безнадежно испорчен и… — Да забудь ты об этом сраном сервизе! Иди лучше купи запасное какао и как можно больше, — я почесал шприцом левое ухо. — Купи две упаковки. То есть две коробки. В них по двадцать-тридцать пачек, да? — Зачем так много? Я ядовито усмехнулся: — Боюсь, вредоносный субъект, который будет по утрам хлестать этот гребаный напиток, слишком уж надолго задержится в моем доме. На это повар ничего не ответил, а я невольно дал себе пищу для размышлений. А ведь верно! Куда я дену свидетеля своего преступления? Убить его мне мешает сердце (сволочь ты! чтоб тебя инфаркт сразил!), отпустить я его не могу по вполне понятным причинам (интересно, успею ли я посчитать до десяти до того, как он наберет полицию и адвокатов и сдаст убийцу своего отца?), значит… Срань Господня, придется держать его своим пленником до конца его (и моих) дней. Но ведь это просто ни в какие ворота не пролазит никаким боком! Как я смогу его держать тут? Свяжу, рот заткну и буду по стеночке в туалет водить? Повар ушел, но я поначалу не заметил, полностью поглощенный открывшейся безрадостной перспективой. День за днем, год за годом. Держать его под замком в комнате по соседству со спальней; поить по утрам какао, водить на прогулки, привязав к себе, как на коротком поводке, и крепко прижав ему между ребер пистолет; сидеть напротив него за ужином — и видеть в наркотических зеленых глазах смертельную ненависть. Быть всегда на взводе, держать оружие наготове, каждую секунду ожидать от него подвоха, ножа в спину, попыток бегства, самого бегства. Зачем мне это? Если я не могу его убить, то должен как-то всё равно избавиться. Как?

* * *

Я сидел на полу, раскачиваясь из стороны в сторону и в диком отчаянии пытаясь найти выход, еще целую вечность (что-то вроде четверти часа). Горка фаршированных кремом трубочек росла на глазах (только не на моих — я смотрел куда-то под плинтусы), пока крем (и трубочки) не закончились. Еще минут пятнадцать я не мог осознать тот факт, что шприц укатился под стол, что он пуст и что моему (тоже пустому) желудку не мешало бы поесть. А когда осознал, осознал также и то, что на плече у меня лежит чья-то мокрая рука. — Я имел наглость принять душ, — произнес чуть дрожащий голос. Такой себе церковный тенорок. Певучесть его девчачьего голоса, которую я не мог заметить ночью по причинам — всё тем же, никак от меня не зависящим — сейчас больно резанула слух. — Мало ли кто спал на твоих несвежих простынях. Не хочу чем-нибудь заразиться. Было довольно тяжело не упасть и не поскользнуться… учитывая, что меня шатает от температурного зашквара и орудовать я могу лишь одной верхней конечностью. Надеюсь, ты не делал мне никаких уколов. А если делал — надеюсь, что стерильной иглой. — Не делал. В ванной мог бы и помощи попросить. — Ещё чего… — он сменил тон на предельно дерзкий и раздражающий: — Могу я поинтересоваться, почему до сих пор хожу без пули в виске? — Потому же, почему на ключице у тебя домик из бинтов, — побоявшись, что это прозвучало слишком мягко, я кровожадно добавил: — Я собрался откормить тебя и съесть. — В каком смысле? — спокойно спросил юнец, подобравшись ко мне ближе и начав лениво перебирать мои волосы, немногим короче его собственных. Делал он это бессознательно или с каким-то тайным (и без сомнения подлым) умыслом, я не знаю, но ощущение, рождавшееся от этих прикосновений, мне ужасно не понравилось. — На каннибала ты не похож. — В прямом. Собрался высосать из тебя кровь и все соки, но для начала должен тебя ими наполнить. Буду откармливать к Рождеству, а потом зарежу как обыкновенного гуся. — Я что, домашняя птица?! — чистый дразнящий голос наполнялся противным напускным весельем. — Может, страус? — Нет, ты… — я помедлил, пытаясь сравнить его хоть с кем-нибудь. В голову лез только Кирсти, — ты — цыпленок. Такой же жёлтенький, пушистый и маленький. — Да? — я почувствовал, что задел его за живое. — Между прочим, к твоему сведению, мне шестнадцать лет. — А мне двадцать пять. И как твой хозяин, несвоевременно вспомнивший о приличиях и вежливости, хотел бы представиться. Эйнджел Инститорис, чистильщик класса Z-13-AR, работаю в «чёрном» отделе подпольной корпорации «Compare2State¹». Думаю, название говорит само за себя. Мы с твоим отцом находились во вражеских лагерях подполья. Вели войну как полагается — с переговорами, предательствами, перестрелками и трупами парламентеров. Но рано или поздно мой босс устал бы от пустых слов и отправил бы меня или кого-то другого из отдела убрать Максимилиана. К счастью или несчастью, — это как и на кого посмотреть, — он устал «раньше». Поскольку я всё равно тебя убью, почему бы тебе не узнать правду? — Какая откровенность, — он фыркнул. — Что ж. меня зовут Ксавьер. О моем отце ты, кажется, отлично знал даже то, о чем я лишь начинал догадываться, а обо мне… как ты сам справедливо отметил, всё равно я буду убит. Зачем тебе знать что-то ещё сверх? — Твоя правда, — я был разочарован, но постарался поизящнее скрыть это. — Однако кое-что я имею право знать. Мое задание чуть не сорвалось из-за твоего внезапного появления. Ты что, всегда так врываешься… врывался к отцу среди ночи? — Нет, конечно, — его рука зарылась в мои волосы глубже, мешая думать. — Просто тебе в некотором роде не повезло. Когда папа оставался на ночь дома, то рано ложился спать. Он вообще сильно уставал на работе… Пропадал на ней неделями. Вчера у него чудом выдался выходной, который он по возможности провел со мной, я ради этого даже пропустил школу. Но вечером меня позвали на гулянку, я просто не мог от нее отказаться: меня позвала сама Рашель… А я ее так обожаю… — он запнулся. — Кто?! — Рашель. Знаешь такую? Прелестная афроамериканка на какую-то половину или четверть, из группы «Fortune’s child», сейчас поет сольно. R’n’B, soul, рэп… Ты что, не слышал никогда ее песен? А хит «Love’s amnesia»? Она же самая популярная! — Ну-ну, — мои брови скептически сдвинулись, правда, Ксавьер не мог этого видеть. — Я такой отстой не воспринимаю и предпочитаю тяжеляк. Альтернативу, понял? Готику и блэк из Европы. Из Северной Европы. Но музыку ладно, проехали. Эта девка позвала тебя на вечеринку, ты пошел. Что было потом? — Да ничего. Я хочу сказать, на вечеринке всё было отпадно, танцы-обжиманцы. А дома… папа никогда не спал, ожидая моего возвращения с гулянок. Он очень волновался за меня всегда. С тех пор как мама умерла… Короче, он не мог заснуть, беспокоясь, пока точно не знал, что я уже вернулся. Вторая дверь в его спальню никогда не запиралась на ключ, для меня. Чтобы я каждый раз мог зайти к нему, рапортуя, так сказать, что всё в порядке, я целый, невредимый и протрезвевший на ночном воздухе. Зашел и вчера. Увидел тебя. С ним. И тут, по-моему, всё оборвалось. Я до боли сжал веки. Значит, мне действительно не подфартило. Будь отпрыск Максимилиана дома в эту ночь, он бы ни за что, ни за что не стал следующим в списке смертников. Господи, что за злая судьба? А еще будь его папаша чуть менее заботливым… Да, Макс бодрствовал в ожидании маленького сынишки. Маленького? Ну, не то чтобы совсем, перед законом Ксавьер уже заимел какую-никакую ответственность. Как парень вполне сформировался, обычный шкет из средней школы, хотя на лицо — сама невинность. Короче, созревший мальчик. Звёзды американской попсы успели проявить к нему живейший интерес. Красивый, богатый, с положением в обществе… Интересно, насколько по правде он был не в курсе деятельности Максимилиана? Да, ему можно было только позавидовать до сегодняшнего утра. А теперь? Что теперь? Его жизнь принадлежит мне. Он. Целиком. Со всеми потрохами. Принадлежит мне. В результате весьма нелепого, незапланированного, но успешного похищения. Какое-то странное чувство возникло от этой мысли. «Обладание кем-то»… Да разве я обладаю им? Ну, нет. Ограничил свободу его передвижения, да и то… Нет, я обладаю чем-то другим. Тем, что принуждает его сейчас стоять за моей спиной и маниакально перебирать мои волосы. Вот только принуждение ли это? — Они у тебя такие мягкие и душистые, — прошептал Ксавьер мне в макушку, будто в сонном забытьи (честно говоря, у меня глаза оквадратились от услышанного, от всей нелогичности его поведения). — У Рашель насмерть засохшая проволока, она носит парик. Знаешь, у ее соплеменников патлы отстой, я сам видел, сталкерил за кулисами шоу. Уверен, втайне они нам завидуют. Я соскучился по нормальным волосам. Твои не самые прямые, но гладкие, будто мокрые. Блестящие. Крутые. Мне бы такие. Я чуть не поперхнулся. ОН хочет МОИ волосы?! Да у него точно жар, лихорадка, не дай бог если заражение крови! А если нет, то… какая муха его укусила? Временное помутнение рассудка от перемены обстановки? Потому что он в плену? Всё, я больше не могу это терпеть! Вскочив, я отбросил его руку. Постарался не делать это грубо. Выпрямился во весь рост. В глазах мелкого неадеквата засквозил здравый смысл. И что-то похожее на уважение — видимо, он осознал, где он, кто он, кто я… и что я взрослый чувак, а не его школьный приятель. А еще я довольно-таки высокий чувак, если сравнивать с ним. — Послушай, Ксавьер… — Можно просто Кси. — Что? — Кси — это сокращенно Ксавьер, — он многозначительно потрепал свой кулон. — Не знал? — Нет. Почему ты на меня так смотришь? — Как? — он улыбается вполне невинно одними кончиками губ, изображает паиньку. Я не могу ответить как. Я просто не понимаю, что с ним происходит. Если у него едет крыша, если его рана так серьезна, а я же не врач, я… Начнем с того, что я никогда не приглашаю гостей. И сам не хожу в гости. Не умею вести светские беседы. Не назначаю свиданий, не встречаюсь с друзьями в барах, на концертах или бейсбольных матчах. И нет у меня друзей — кроме Ламарка, а он мне в отцы годится, пусть и с натяжкой. Шеппард заботится обо мне на работе, а Франциск — дома. И я не просил трогать размеренную рутину работа-дом-работа-дом. Менять. Обрывать. Или взрывать своим появлением! Ксавьер грубит, дерзит, храбрится. Но почему-то не ненавидит меня так, как должен бы, не крушит мебель, не орет, не паникует, не плачет от злости. Грустный усталый видок. Избалованный, куда ж без этого. Но не самодовольный. Спокойный. Будь я на его месте — воспринял бы похищение и огнестрельное ранение как приключение? (Но семнадцать лет назад ты уже побывал на его месте…) Так, не отвлекаемся на неизлечимые травмы детства, миокард. Ксавьер испытывает ко мне интерес, который, судя по инциденту с волосами, ему не очень-то удается скрывать и сдерживать. Если он и переживает смерть отца, то очень глубоко внутри себя. Рискнуть ли? Забыть на секунду весь свой прошлый горький опыт и поверить (всего лишь на секунду!), что он и правда так хорош, так чист и наивен, как кажется? Кроме того, понятно теперь, зачем Максимилиан распорядился повесить дорогостоящий булыжник на грудь сынка. Потешить раздутое родительское эго. Воспеть имя… спрятанное от не самых догадливых в изгибах зеленых граней. Почти таких же зеленых, как и его глаза. Страшно признавать, но, кажется, я приклеился к ним даже крепче, чем к гляделкам Кирсти Лайта. Однако хорошенького понемножку. Сделал над собой усилие, вспомнил вопрос. Отвел взгляд. — Не важно. Я чудом выкопал для тебя какао из старых закромов. Не гарантирую, что не просроченное. Пить будешь? — Да, — ого, что я вижу: в зеленом болоте радость. И стыд. — Конечно да. Прости за то, что устроил там, в спальне. Понимаешь… — он глянул в окно, нервно потрогав свою вторую, обездвиженную, руку, потом вздохнул и договорил: — Я просто ожидал, что не проснусь. Или проснусь в аду. Или где-нибудь еще в похожем сильно отапливаемом месте. И совсем не подготовился валяться на твоих странноватых черных простынях. Более того — я никогда в жизни не спал на таких скользких… Ну, в общем, я до того застремался, что должен был… — Хватит, хватит, — я подтолкнул его к столу, рывком усадил на диванчик. — Жди свой завтрак. Отвернувшись к плите, я уже знал, что буду делать. Сердце сжималось (теперь ты понял, миокард?! — всё стало только хуже из-за твоих бестолковых игр) и разваливалось на куски от боли. Откуда она взялась, тупая и отвлекающая меня от дела? Когда это я успел привязаться к шкету? Почему со мной происходит лажа, лажа и ничего кроме лажи? Всё неправильно, всё нехорошо! И почему, несмотря на все мои старания быть нормальным и просто жить, это происходит? Не заканчивается! Я налил из кофейника какао в чёрную чашку с мордашкой Кирсти времен альбома «Mystic Shadows & Diamond Glow». Открыл сахарницу и послушал как будто со стороны свой придушенный голос: — Сколько тебе ложек? — Три с половиной. Можно четыре. — Любишь сладкое? — Очень. Как у него не слипается… Я насыпал сахар — три ложки с горкой. Нет, все-таки четыре. Должно хватить. Потом выдвинул ящичек стола, не глядя пошарил рукой и вытащил маленький прозрачный пакетик с тремя овальными синими таблетками. Набор с говорящим названием «скупой Морфей», припрятанный на особый случай — галлюциногенное снотворное без цвета и запаха, но с характерным горьковатым привкусом. В составе несколько очень сильных растительных алкалоидов, сущий яд. Потом мальцу будет очень плохо. Но выбора нет. С отсутствующим выражением лица достаю одну таблетку, бросаю в какао. Со стуком мешаю ложечкой. Эта гадость полностью растворилась. Разворачиваюсь и замираю почти в испуге: голова Кси лежит на столе, обхваченная одной бледной рукой, а все его тело сотрясается в ужасных беззвучных рыданиях. Не в силах смотреть на это, я просто поставил чашку на стол и пулей вылетел из кухни. Нет… Господи, нет! Зря я похвалил его за выдержку. Он ведь всего лишь маленький мальчик. Стою на балконе. Еще минут пять пытки — и можно возвращаться. В доме тишина. Да, Ксавьер всё выпил и уснул. Пора приниматься за дело.

* * *

Я надел на него свою рубашку и носки. Еле-еле обнаружил обувь нужного размера, в подвале, из числа древних не выброшенных коробок: у юного сорванца Максимилиана нога меньше, чем была у меня в его возрасте. Закончив с последними деталями гардероба, уложил мирно дрыхнущее тело в машину и привез на Девятую Парковую авеню, да-да, туда, к знакомой до отвращения калитке. Увидев незнакомое лицо охранника, заступившего на дневное дежурство, вздохнул с облегчением. Сценарий с пьяным другом-оболтусом в деле, еще не все потеряно. — Здравия вам, — сказал я, придав лицу как можно более глупое и беззаботное выражение. — Привез вам тут мальчика… Я Эндж. Двоюродная кузина Рашель передавала привет и просила позаботиться о нем. Он так наклюкался ночью, что не соображал, где находится. Подрался, пристав к черномазым, ну, не к нашим, понимаете? И тут слово за слово, не драка, так поножовщина, не поножовщина, так… Схлопотал пулю в плечо ваш мальчик. Но нет, нет, всё путём! И, к счастью, обошлось без полиции. Обработали быстро как сумели, когда сумели найти посреди ночи. Кого сумели… — я убедительно поскреб себе затылок, изображая полного кретина. — Надеюсь, я привез его по правильному адресу? — Да, — отрывисто бросил охранник и забрал Кси с рук на руки. — Большое вам спасибо. Калитка захлопнулась. Камеры над ней и над воротами отвернулись, обозревая парочку, идущую по другой стороне улицы. Ко мне — ноль внимания. Славно? Да если бы… Я сел в Феррари и поехал домой. Самочувствие просто омерзительное. Проснувшись ближе к вечеру, Кси почувствует убийственную головную боль. А еще обнаружит дивные провалы в памяти — и целый калейдоскоп нереальных видений о прошедшей ночке. Большинство из них будет вымыслом его растревоженного таблеткой сознания. Возможно, он будет помнить о смерти отца… и не будет в этом уверен на все сто. Он вообще ни в чем не будет уверен даже наполовину. Важно тут одно — меня он помнить не будет. По крайней мере, не должен: в инструкции к «скупому Морфею» черным по белому говорилось о стирании воспоминаний за последние восемь-десять часов. С гарантией. Надежно. Отчего же мне так плохо, а?