темнота

      у неё разбиты коленки. всё из-за того, что гуляет она часто в дождь, а из-за своей невнимательности частенько падает спотыкаясь либо об бордюр, либо об лужи. костяшки рук тоже разбиты. только причины травм запястей в том, что синьянь трёт ими об кирпичные стены домов или об осыпающуюся штукатурку в подъезде. это как хруст пальцами. еще будучи совсем малышкой, мама однажды сказала ей такую фразу: "ты не должна была родится, так сделай так, чтоб твое существование стало достойным и значимым, заслужи свою жизнь, иначе ты никто". я кураями искала, искала смысл своего существования. идя в младшую школу она ставила перед собой цель, максимальные результаты на учебе и карате. быть лучше везде. тогда она смогла бы заполучить уважение матери и заслужить свою жизнь. и она была таковой. показывала лучшие баллы везде. в школе считалась самым сильным и талантливым учеником, на киокусинкай одним из самых лучших бойцов, даже среди парней, а девушек там и не было. все девчонки в её возрасте выбирали рисование, музыку, но точно не борьбу. не женское это дело. но кураями шла, ради собственной защиты. до младшей школы она была "слабачкой" как её прозвали дворовые, за что и глумились. а издевались за многое, за мать, за неблагополучную семью, за не совсем стандартную для японии внешность, за то, что не могла дать отпора. дети в таком возрасте удивительно жестоки, а родители же стояли в стороне и говорили: "не подходи к той девочке, гайдзин никому не нужны в токио". она жила в самой дыре роппонги. вначале в борделе, а когда мать оттуда выгнали они переехали в старый дом семьи аки. только вот суть не поменялась, мама водила клиентов и туда. по рассказам матери, когда та была в адекватном состоянии, она узнала, что её отец из чехии, потому у нее не совсем стандартная внешность. кураями не нравились её глаза, серебрянные. этот цвет ассоциировался у нее с чем-то плохим. именно такого цвета была труба, к которой её привязали дети во дворе, именно такого цвета были бутылки алкоголя, стоящего на кухне, куда было страшно сунуться лишний раз, именно такого цвета была её жизнь. с детства она привыкла к самостоятельности. всегда готовила сама. когда-то ей это нравилось. хоть обычный рис не назовешь хорошей едой, но выжить можно было и она не жаловалась. думала, что это нормально.       в младшей школе лучше не стало. дети, видя, что она не такая как они издевались как могли. клади кнопки на стул, измазывали шкафчик грязью и кидали туда цикад, убирали стул из под ног, дергали за волосы, а одна девочка, приревновав к объекту своего обожания даже облила ей руку кипятком, где до сих пор находится шрам. только после записи в клуб по интересам от неё отстали, но насмешки не закончились. еще бы они успокоились. когда денег стало не хватать даже на элементарное выживание, синьянь стала воровать. шарилась по карманам, после чего её вызывали к директору, но ничего не предпринимали, так как семья итак не благополучная.       после убийства она попала в колонию, где ей пытались указать место. каждого недовольного она избила и принять смогла только казутору. под ними ходила вся колония, но продолжалось это недолго. девушку отпустили и отправили домой, где мать была в наркотическом опьянении и пыталась избить дочь, за что поплатилась ударом в челюсть. спустя неделю кураями сдали в приют. видя наказания, желание как либо разговаривать и контактировать с людьми там отпало, из-за страха камеры или риса, после которого дети возвращались либо с обморожением, либо с ужасными коленями. ни то ни то особо не притягивало и выбор пал на тихий образ жизни. дружить она явно ни с кем не собиралась. наказывали её всего два раза. за разговор с ханемией и за пользование имуществом приюта без разрешения, тогда ночь в холодильной камере была самой ужасной. она сбегала оттуда, зная полное расписание. если она где-то и гуляла, то чаще всего это заброшенные просторные здания, в которые она приходила для успокоения и фантомного чувства защищенности. выход из приюта был поистине праздником. никогда синьянь не чувствовала такой свободы. квартира осталась ей, а мать умерла в тюрьме.       за годы самостоятельной жизни та много чему научилась и много что открыла для себя. наконец смогла почувствовать себя ребенком и позволить то, что в её возрасте уже переросли. она полюбила рамуне. точнее не столь сам напиток, а шарики в бутылках. у неё даже появился маленький контейнер на полке куда она их складывает. а в шкафу у неё стоит несколько форменных бутылочек из под напитка, в которые налита покрашенная вода. эту идею она увидела в кафе, когда осматривала район. после голода и скудного рациона детстве, желудок не принимал ничего тяжелее чем рис. да и она была не против. синьянь любит рис. в бенто, который она брала на пары, она всегда клала либо рис, либо онигири, купленные в киоске рядом с домом. их продавала очень милая женщина, которая всегда была добра к ней. рядом с киоском часто обшивался котенок, которому та дала кличку хана — цветок. но после закрытия ларька, она его не видела.       сидеть на крыше под музыку — её любимое занятие. чаще всего она сидит там на закате, пока в наушниках играет спокойная и успокаивающая музыка. она не любит японских исполнителей. всегда в её плеере играли иностранцы. именно на крышах её хорошо. ветер обволакивает кожу и колышет волосы, а солнце уходит за горизонт, оставляя освещение фонарям да луне со звездами. да и на крыше шанс того, что к ней захочет подойти незнакомец с попыткой познакомиться и нелепым диалог значительно меньше, что действительно упрощает жизнь ей и нервы людям, которые спустя множество проигнорированных вопросов считают её немой. да и пускай считают. синьянь так легче. кураями не ярый фанат алкоголя, но после тяжёлого дня часто выпивает бокальчик вина, что-то большее ей пробовать намного страшнее из-за воспоминаний, связанных с матерью алкоголичкой и наркоманкой. она стыдилась её, говорила, что на самом деле из очень даже хорошей семьи, просто папа у нее часто в командировках в других странах, а мама владеет бизнесом на дому, из-за чего не может забирать дочь со школы. правда вскрылась когда девочка начала приходить в порванной одежде второй год и ничего не есть на обеденных переменах. всё тайное всегда становится явным.       кураями ненавидит крики. в такие моменты ей хочется исчезнуть. зарыться комочком под одеяло, закрыть уши и качаться в разные стороны. как в детстве, когда на мать поднимали руку те же мужчины, которых она сама и приводила в их квартиру. чтобы дочь не высовывалась из своей комнаты, ака поставила ей холодильник в комнате и горшок, в который той приходилось ходить аж до 10 лет, от чего синьянь становилось мерзко, от самой себя. в попытках отвлечься и абстрагироваться от этой реальности, та часто уходила в свои мысли. переходя дорогу, ями могла легко впасть в свои раздумья и остановится прямо на середине, от чего ей сигналили проезжающие машины и чуть ли не давили, но та во время собиралась и отскакивала на ближайший тротуар.       когда-то было время, когда книги были главным её увлечением. янь могла часами пропадать в библиотеках с компанией книг и вкусного рамена вместе с клубничным молоком. сейчас же её интерес пропал, когда все интересующие в той библиотеке книги были прочитаны, а вкус молока приелся и стал противен. с того момента оно больше не появлялось в стенах её квартиры.

sticks and stones in my bodyi close my eyes, i want to leave my body

      встав с колен кураями осмотрела свои волосы. темная смола теперь свисала ниже плеч, а в раковине покоились, как будто мертвые пряди. она всегда бережно относилась к своим волосам, трепетно ухаживала за ними, но эти мерзкие прикосновения невозможно было смыть с них и выхода не было, кроме как обрезать. ножницы выпали из рук и девушка по новой захлебнулась е слезах, беря в белоснежные кисти рук безжизненные волоски. сквозь пелену рыданий послышался звонок в квартиру. синьянь никогда и никого не ждала и встав с пола поспешила открыть дверь. на пороге стоял никто иной как ран хайтани со своей привычной ублюдской ухмылкой. расслабленная поза выдавала его спокойствие, которое пропало, увидев неровно обрезанную прическу. на его молчаливо-вопрошающий взгляд она вновь зарыдала и сделала шаг в сторону, приглашая войти. ран же не упуская возможности прошел в квартиру, закрыв за собой в дверь. девушка прижалась к его груди не прекращая плакать и хлюпать носом. ран никогда не умел успокаивать плачущих. да и ему не требовалось. риндо почти не плакал, только в детстве, но тогда и у них все было по другому, а сталкиваясь с этим в осознанном возрасте он даже растерялся. кураями же не видя препятствий зарылась пальцами в его серый свитшот, держась за него, как за спасательный круг. пытаясь хоть что-то сделать, тот приобнял её за плечи и потащил к дивану. он ждал пока она успокоится чтоб сама все рассказала, а он держал её за руку в поддерживающем жесте, так как не мог сделать что либо еще, да и не требовалось этого.       — почему ты обрезала волосы? — бархатный прокуренный голос разрезал тишину в гостиной, он посмотрел ей в глаза ожидая ответа. синьянь потихоньку приходила в себя и успокаивалась.       — эта свинья притронулась своими мерзкими жирными пальцами к моим волосам. эту грязь не смыть. как ты нашел мою квартиру? — она протерла красные, опухшие глаза и не прерывая зрительного контакта села на диван, в то время как парень на корточки, чтоб видеть её лицо.       — если ты забыла, кичигай-тян, то этой мой район. найти кого либо мне не составит труда. к тому же ты работаешь на меня, кураями, все это есть в твоем резюме. если тебе интересны все подробности того, что было после того как ты ушла, то мы сожгли тот склад. я зашел проверить не собиралась ли ты сбежать. я восхищен твоей силой. где ты научилась киокусинкай?       — когда я была в младшей школе, то нужно было выбрать клуб по интересам. я хотела быть лучшей во всем, чем занимаюсь, чтобы заслужить подаренную мне жизнь и была в тройке лучших. ну а потом ты итак знаешь, что случилось. — она махнула рукой и отвернулась к окну, наблюдая за встающим солнцем. за всей этой суматохой она даже не заметила, как наступил рассвет. люди начинали просыпаться, птицы петь, а цикады петь свои песни.       — знаю. — это был ответ в никуда. он кивнул своим словами и обхватив получше кисть кураями побрел по квартире к её комнате. найти ту не составило труда, все остальные двери были открыты, а девушка, чтоб облегчить ему задачу, показала свободной рукой свою комнату. хайтани зашел в то направление, задернул шторы, а ту кинул на кровать, намекая ложиться спать. — завтра можешь не работать, освобожу тебя. на пары на твоём месте, я бы тоже не ходил.       — но ты не на моём месте, хайтани. — она выдала подобие улыбки и посмотрела в его сторону.       — да, ты права, синьянь. — он хмыкнул и скрылся, услышав звук хлопка входной двери, она убедилась, что он ушел. из его уст её имя звучало слишком сладко, тягуче распространяясь по телу в сладкой истоме. ушам и мозгу хотелось еще раз услышать это. её имя ещё никогда не звучало так приторно и вкусно. под теплыми мыслями кураями уснула.

***

      — куда ты ходил? — риндо еще с детства был любопытным и ненавидел когда от него что-то скрывали. особенно его брат, который сразу же после поджога уехал от него в другую сторону, сказав, что позже объяснит. теперь и настало время объяснений.       — к звезде сегодняшнего вечера. сам не знаю почему подорвался. — в словаре хайтани никогда не было таких слов, как симпатия или жалость. потому он и не мог найти причину своих действий. рану почему-то казалось, что ему нужно было что-то сказать ей. поговорить.       — не влюбись придурок. она хоть и неплохая, но боком по любому тебе обойдется. не хочу потом смотреть, как ты загибаешься в своей комнате под какую нибудь грустную песню. я тебе салфетки приносить не буду. и слюни твои утирать тоже. — риндо рассмеялся, а брат кинул в него подушкой усмехаясь. не попал, младший успел скрыться в коридоре.

***

i feel like i'm dying, close my eyes and i'm flying.take my blood, raise it high, i see doves from the sky.

      даже несмотря на подаренный ей щедрый выходной, кураями вышла на работу. деньги были нужны всегда, а уж свои неудачи она как нибудь переживет. протирая стаканы она подняла взгляд и столкнулась с пронзительными острыми аметистами, не предвещающими ничего хорошего. пошевелиться стало страшно, а что-то сказать еще страшнее. каменное, нечитаемое лицо старшего хайтани возвышалось над ней, испепеляя взглядом.       — я вроде велел тебе сидеть дома и не выходить на работу. почему ты ослушалась, кураями? — он был зол не из-за того, что она пришла, а из-за того, что ослушалась его. ран терпеть не мог, когда его приказы ударялись об стенку, словно горох.       — ран, мне нужны деньги, я не могу не выйти. мне нужно на что-то выживать. даже если вы заплатили мне за ту работу, это не значит, что я теперь могу не работать. мне сейчас намного лучше, так почему не выйти на смену. — она говорила мягко, успокаивающе и со страхом смотрела ему в глаза. он не хотел чтобы она его боялась. — к тому же если тебе так принципиально, я не на полную смену. — девушка хотела прикоснуться к его руке, покоящейся на барной стойке, но вовремя осеклась. — и спасибо, что пришел ночью. мне действительно стало легче.       — не за что благодарить, дура. лучше бы дома сидела. отсыпалась в конце концов. меня раздражает когда мои приказы не выполняют. — он сжал ладонь в кулак и угрожающе посмотрел на синьянь.       — так вот оно что. это был приказ. — она закатила глаза и грустно усмехнулась. — тебя просто раздражает, когда кто-то смеет ослушаться твоих приказов. в следующий раз так и говори, хайтани. — девушка протянула последний слог фамилии и продолжила протирать бокалы, что-то напевая себе под нос. ран ушел, не удостоив кураями взглядом.

right on time, you were right on time. you're stuck in my brain forever.

      смена подошла к концу и девушка вышла через черный вход, параллельно поджигая кончик шоколадной сигареты. рядом с дверью стоял черный силуэт, курящий и смотрящий прямо на неё. в силуэте слишком точно узнавался хайтани. девушка поморщилась от запаха его дедовских, как такие называли, сигарет и вдохнула шоколадный дым. так они и стояли в молчании пока оба не дошли до фильтра. первым прервал тишину именно парень, надевая куртку.       — пошли, подвезу, а то еще изнасилуют где нибудь. — даже не оборачиваясь, парень прошел в сторону байка, протягивая синьянь шлем. та уселась на мотоцикл и зацепила руки на груди рана. тот же долго не церемонясь, рванул в сторону её дома.       приехав на место девушка встала, держась за голову. на земле та покачнулась, но устояла на ногах. поездка была слишком скоростной. к такому кураями не привыкла. посмотрев на рана та задумалась, и долго взвешивала все за и против прежде чем подойти и обнять того. парень лишь усмехнулся и не вставая с байка погладил ту по спине, пока девушка не отстранилась.       — спасибо. — она кивнула, развернувшись на пятках и убежала домой.

i'd kill for your love, i'd die for your love.