Deadly flourish

– Люцерн. Вставай, чёрт возьми, Люцерн! Ацуши – или Люцерн, поскольку им не разрешалось использовать свои собственные имена, — хмыкнул и плюхнулся на другую сторону кровати. Он был в настроении игнорировать Акутагаву. – Клянусь, если ты любимец босса – это не значит, что тебе позволено опаздывать! Вста– Акутагава – или же Пион – получил сумкой прямо в лицо. Постельных принадлежностей им тоже не дали, так что сумка, набитая какой-то одеждой, была как нельзя лучше. – Знаешь что? Пошел ты. Я не знаю, зачем бужу тебя каждую ночь. Он уже был готов выйти за дверь, когда сонный голос Ацуши ударил по его ушам: – Вероятно потому, что господин Мори считает тебя своим лучшим слугой. Уверен, что не ты его любимчик? Ацуши сел, прикрытый одной лишь рваной простыней. Даже потягиваясь и зевая, Акутагава все еще мог изобразить на лице самодовольную улыбку. – Продолжай говорить себе это, когда у меня почти нет клиентов, а в довершение всего я должен быть чертовым барменом. Ты просто играешь на этих качелях все ночи и ебёшься с тем, кто больше платит. Акутагава хотел, чтобы это звучало обидно, и чистое отвращение на лице Ацуши было настолько приятным, что он хотел бы его запечатлеть, чтобы никогда не забыть. – Ты говоришь так, будто меня устраивает заниматься этим дерьмом. Не заставляй меня снова начинать о том, почему мы оба делаем это, – Ацуши встал с кровати, чтобы обыскать ближайший ящик. – Единственная причина, по которой мы здесь, состоит в том, что иначе мы были бы мертвы. Так что... – он взял первое найденное платье и пару рваных черных чулков, – Ты должен быть счастлив, что тебе не нужно наряжаться, чтобы заняться работой. – Довольно мило, что ты думаешь, что мне легче, чем тебе. Но это так далеко от истины. Я терплю тебя, не переходи границы, – у Акутагавы больше не хватало терпения смотреть на Ацуши, поэтому он ушел, закрыв дверь как можно громче. – Пошёл нахуй, Пион! – крик Ацуши прокатился эхом по всему зданию, и Акутагава лишь тихонько рассмеялся. Подобные споры были их повседневной рутиной. На самом деле это было единственное время, которое у них было в борделе для себя; после этого каждый из них занимался своими делами, и Ацуши был слишком особенным для общения с кем-то вроде Акутагавы, даже если они пришли в это место вместе в прошлом. Они знали друг друга с улицы, но никогда хорошо не ладили. Было похоже, что неприятности притягивали их обоих в одно и то же место. Даже если через какое-то время они стали жадно избегать мест, где мог бы находиться другой, в конце-концов они будут в нулевой точке, нанося друг другу удары руками и ногами по самым мелочным причинам, словно монета, которую оба будут требовать, как нашедшую. Когда человек по имени Дазай предложил им работу, это выглядело слишком идеально, чтобы быть правдой. В итоге они не могли решить, что же ненавидят больше: свою новую работу по продаже своих тел или то, что Дазай просил их обоих сразу, иначе они не были бы кому-то нужны. Как было возможно, они старались забыть свои первые дни там. Акутагава особенно ненавидел вспоминать, потому что Ацуши с самого начала хорошо начинал, в то время как он разрушал свои шансы с каждым клиентом, который к нему обращался. Однажды Мори, их настоящий босс, пришел к нему и сказал, что он может перестать краситься и носить парики и вычурные платья. Он думал, что вот-вот потеряет свой единственный доход, но Мори сказал, что некоторые клиенты проявили к нему интерес. Не как импровизированная женщины, а как мужчина, которым он был. Этих клиентов, пусть и влиятельных и богатых, было недостаточно, чтобы сделать его доход прибыльно активным, поэтому он получил должность бармена, чтобы компенсировать расходы. Для людей, приходивших в первый раз, он был просто мальчиком, подающим выпивку. Для более опытных он был единственным доступным мужчиной. Единственным, кто будет трахаться или быть трахнутым, ведя себя так, каковы бы ни были их фантазии о мужчине. Его всегда старательное, но в то же время раздраженное выражение лица было чем-то уникальным и настоящим сокровищем для некоторых. Он так и не понял, почему. У Ацуши всегда было нежное лицо; в сочетании с его длинными волосами и плохо нанесенным макияжем его легко можно было принять за женщину. Это, а также тот факт, что несмотря ни на что, он все еще сохранял яркую улыбку, вероятно, были причинами, по которым он загребал клиентов. Постояльцы иногда вступали в драку за право уложить его спать той ночью. Время от времени они даже приносили подарки, крича из своих пьяных легких, как сильно они его любят. Если подарки стоили каких-то денег, Мори брал их и гладил Ацуши по голове. Если они были бесполезны — как цветы, как его новое имя, — он просто выбрасывал их, бросая презрительные взгляды на Люцерна. Мори действительно предоставлял им то, что он считал минимумом, но его представление об абсолютном минимуме сильно отличалось между Ацуши и Акутагавы. В то время как Ацуши получил несколько старых, но красивых платьев, корсеты, которые едва ему подходили, юбки, которые вполне могли быть тряпками и сломанными подвязками, Акутагава получит лишь одну сигарету. Две, если ему повезет. Хотя в чем-то они могли согласиться. По крайней мере, они были живы и имели немного лишних денег на еду. Они оба знали, что могло быть и хуже, что на самом деле всё было ещё ужаснее до того, как Дазай привел их сюда. На улицах их насиловали бесплатно. Тот факт, что Мори был хорошо известен в округе, также давал им защиту. Банды пожилых мужчин больше не бьют их до полусмерти, а некоторые даже бросают им несколько монет, когда они ходят по магазинам. Хотя вместе. Все, что им было нужно или что они хотели делать на улице, должно было происходить вместе. Они никогда не знали, боялся ли Мори, что один из них попытается сбежать, или ему просто нравилось придумывать случайные правила, но факт оставался фактом. И они ненавидели это. Горячие споры всегда будут возникать, и если они не будут хорошо знать, что их тела являются ценным товаром, они вернутся к своим старым дням физического насилия друг над другом. Ацуши это особо не волновало, не то чтобы некоторые покупатели не стали бы бить его вместо этого, но Акутагава придерживался любых правил, которые давал ему Мори, даже самых абсурдных. В ту же ночь был аншлаг. "The Slide" — так называлось их «рабочее место» — был известен и никогда не пустовал, но в эту особенную ночь люди начали выстраиваться в очередь снаружи. Среди них были даже две-три женщины, а женщины здесь были редкостью. Единственная причина, по которой кто-то мог там оказаться, заключалась в их любопытстве или желании попробовать что-то необычное. Акутагава был занят как никогда из-за большого количества людей, поэтому у него было меньше возможностей украдкой взглянуть на Ацуши. Ему не хотелось признавать, он никогда не говорил этого даже себе, но было ясно, что он заботится о благополучии Ацуши. Правда заключалась в том, что он не только видел в нем много от себя. Он также видел в нём того, кем хотел бы быть, но никогда не сможет. Он до сих пор помнил, когда они впервые встретились. Ацуши собирал паршивые маргаритки, его руки были багровыми аз-за гематом, но он все равно изо всех сил пытался собрать цветы; он мог даже улыбаться при этом. Акутагава возненавидел его именно с того момента. Ацуши выглядел таким худым, будто мог упасть замертво в любой момент. Руки, лицо и предплечья вбыли изранены. И все же он улыбался. Акутагава насмешливо крикнул, что несколько маргариток не станут для него пищей. Младший бросил на него недовольный взгляд, его двухцветные глаза сверкнули, и произнёс, что не собирается их есть. Он счёл их достаточно хорошенькими, чтобы взять их с собой. И Акутагава не нашел, что ответить. Даже сейчас он не мог бы этого сделать. – Пион, ты кусок мусора! Акутагава посмотрел вверх. Он так погрузился в свои воспоминания, что пропустил патрона — того, который всегда окружал Ацуши, — выкрикивающего его имя с другой стороны салона. Ацуши был рядом с ним, сидя за пианино, в то время как мужчина сжимал его бедро. Ноги Ацуши были связаны розовой подвязкой. Его наряд завершали шорты с рюшами и красный корсет. Его длинные серебристые волосы были заправлены за уши, а щеки покраснели от румянца. На этот раз на губах у него была какая-то розовая помада, чего Акутагава никогда раньше не видел. Он слишком походил на миниатюрную симпатичную девушку. – Иди сюда, кусок дерьма, — мужчина махнул свободной рукой в ​​сторону Акутагавы. На его пухлом лице была широкая и отвратительная улыбка. Краснота указывало на то, что он был пьян, но Акутагава даже не помнил, как обслуживал его. Не то чтобы его это волновало, он просто должен был пойти к нему. – Иди, иди! – крикнул он, снова махнув рукой. Ацуши спрыгнул с пианино с широкой улыбкой, которая исчезла, как только он приблизился к Акутагаве. Прежде чем он успел что-либо сказать, Ацуши обхватил его лицо обеими руками, прошептал что-то похожее на «извини» и соединил их губы. Акутагаве потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что происходит. Ацуши не просто прижимал их губы друг к другу, он готовился к полноценному поцелую. Он мог слышать смех со всего салона, но в голове у него начало пустеть. – Пожалуйста, просто поцелуй меня уже, – голос Ацуши дрожал, он был испуган. Еще через секунду Акутагава позволил поцелую случиться. Это было как угодно, но определённо не приятно. Громкая болтовня, смех повсюду, люди подбадривают их и кричат. Он почувствовал что-то теплое и влажное на своих щеках и понял, что Ацуши плачет. Акутагава не мог пошевелить губами. Он не мог притвориться, хотя Ацуши изо всех сил старался выглядеть убедительным. Повезло им, что все эти несносные мужики были в состоянии алкогольного опьянения. Они ликовали так, будто это было что-то реально стоящее. – Давай же, Пион, еще немного! – Акутагава почувствовал, как кто-то толкнул его сзади, и тот чуть не упал вместе с Ацуши. Когда они отстранились — Акутагава как можно мягче толкнул Ацуши, — до них донеслись насмешки. Человек, затеявший всю эту сцену, встал и толкнул Акутагаву: – Какого черта, Пион? Разве ты не мужчина? Ты знаешь, что должно быть дальше – выеби его. Акутагаве удалось лишь тихо произнести «что?» между вздохами. Секс был обычным делом в этом месте, но его никогда не просили принять участие в нем с другим сотрудником. Его растерянные глаза метались по помещению, пока он не нашел Мори, стоявшего на втором этаже. Одним только взглядом он дал понять Акутагаве, что не имеет права возражать, он должен подчиниться. Но Ацуши был быстрее. Его рука небрежно схватила член Акутагавы, заставив его ахнуть от внезапного прикосновения. – Нам нужно уединение, — слова Ацуши были успокаивающими, но также звучали почти как низкий стон, – Никто из вас не делал это у меня глазах у всех, верно? – он немного хихикнул, кусая губы. Один из его пальцев запутался в серебристых локонах. Если бы Акутагава его не знал, он бы легко попался на это выступление. В течение всего времени, проведенного в борделе, Ацуши каждую ночь оттачивал образ «милой девушки». В какой-то момент даже другие сотрудники начали верить, что это действительно он. Акутагава знал лучше. Он не был таким дружелюбным или послушным. Предыдущий патрон громко расхохотался: – Ты прав, Люцерна! Но не возражай против нашей попытки немного подглядеть! — пока он говорил, у него изо рта вылетала слюна, и Акутагава недоумевал, как Ацуши умудряется с этим справляться. По крайней мере, его клиенты всегда были прямолинейными, а не мешаниной из алкоголя и невоспитанности. Ацуши мягко рассмеялся, его мозолистая рука схватила руку Акутагавы. Он не удосужился или, может быть, у него не хватило терпения ответить мужчинам. Его тонкие пальцы потянули Акутагаву в направлении, которое он очень хорошо знал – комната Ацуши. Акутагава знал, что должен подчиниться, но тревога внутри него росла слишком сильно, чтобы он мог смириться с этим. Платный сек с людьми, которых он воспринимал как совершенно незнакомых людей, было его повседневной жизнью, он привык. Секс с Ацуши - это совсем другое дело. Его разум изо всех сил пытался изобразить это неправильным и отвратительным, но его тело начинало не соглашаться с этим все больше и больше. Ацуши слегка подмигнул своему патрону, прежде чем закрыть дверь и позволить своему образу исчезнуть; страх появился на его лице. Он упал рядом со своей кроватью и молчаливым жестом приглашает Акутагаву сесть рядом с ним. – Стони, – Ацуши заткнул его, и Акутагава снова был застигнут врасплох. – Почему?.. – Просто стони, блять. Я уверен, ты умеешь изображать стоны, – тон Ацуши был встревоженным; он избегал смотреть прямо на Акутагаву, – Если мы не притворимся, они придут, и нам нужно будет сделать это перед ними. Вздох сорвался с его губ: – И я знаю, что это не то, чего ты хочешь, – внезапно он тоже расстроился. Акутагаве не терпелось спросить, почему, но насущная необходимость угодить клиентам стояла на первом месте. Было просто глупо стонать в пустоту. Когда они оказывали услуги, по крайней мере, у них было что-то, от чего можно было отталкиваться; что-то, что позволяло им адекватно оценить свою игру. Однако это было простое актёрство, и Акутагава не был так хорош в этом, как Ацуши. Люцерн закрыл глаза, из розовых губ вырывались откровенные стоны. Он мог идеально соответствовать попыткам Акутагавы, так, будто всю свою жизнь тренировался изображать собственное удовольствие. Это было заманчиво, мягко говоря. – Люцерн, я не могу... Это смешно. Если бы я был с кем-то, возможно, я мог бы сделать... Ацуши наклонился, его рука схватила плечо Акутагавы, и он приблизился к его уху: – Я бы не хотел, но... Если хочешь, я могу тебе помочь. Акутагава отшатнулся. То, что его тело отреагировало на это позитивно, привело его в ярость. – Иди нахуй! Я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне. Еще раз, – мимолётная мысль, которой удалось вырваться из его уст. Лицо Ацуши превратилось в смесь уныния и горечи: – Хорошо, просто продолжай это делать. Пожалуйста, я не хочу, чтобы они заставляли нас. Смотреть на такого Ацуши было больно. Акутагава мог сказать, что он едва сдерживал слезы. И Акутагава чертовски устал от этой тирады; его беспокоило то, как обиженно выглядел Ацуши, но больше всего он злился на себя за то, что всего несколько секунд назад обращался с ним, как с кем-то грязным. Он снова приблизился к Ацуши: — Кончи после меня. Преобладал тот же низкий тон, что и раньше, и Акутагава чувствовал, как горит его лицо, пока он набирался смелости, чтобы изобразить свой самый громкий стон. Может быть, это его разум шутил, но он мог поклясться, что в этот момент все тело Ацуши вздрогнуло. Какой бы ответ младший ни приготовил, он испарился, пока тот явно позволял себе насладиться звуком. Он знал, что краснеет, но теперь и Ацуши тоже. Наконец Атсуши вспомнил, что это их последний акт, и он должен его закончить. Его стон был даже громче, чем у Акутагавы. На этот раз было заметно, что он немного дрожит от этого. Акутагава был поражен тем, что Атсуши не кончил по-настоящему; его лицо было красным, он задыхался, а его голос звучал так, словно он испытал лучший оргазм в своей жизни. Он был так очарован, что даже не заметил, что наклонился к Ацуши – их лица были ближе, чем должны быть – когда смех и аплодисменты снаружи вернули его к реальности. Они услышали несколько поздравительных слов за дверью: – Эй, Люцерна, впусти меня! Я хочу быть следующим! – лицо Ацуши исказилось от ярости, но его тон был как всегда мил, – Я немного устал... Не могли бы вы немного подождать, пожалуйста? Еще одна порция смешков, и, наконец, они услышали шаги мужчин, возвращающихся в салон. Ацуши бросил озадаченный взгляд на Акутагаву: – Что ты делаешь? В их близости Акутагава заметил, как красиво выглядит Ацуши. Его длинный волосы все еще были заправлены за уши, лицо раскраснелось от румянца, а губы почти пылали. Даже в изодранной одежде он все еще сохранял в себе что-то грубое. Он больше не выглядел грустным, вместо этого он выглядел любопытным. Такое же лицо было у него, когда Акутагава впервые встретил его. В то время ему были любопытны маргаритки, а теперь ему был интересен Акутагава. Впервые он так посмотрел на Акутагаву. — Прости, — не отступая, пробормотал Акутагава, — Мне жаль, что сказал, что не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Глаза Ацуши расширились, но вскоре его губы изогнулись в улыбке. – Так ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? – Сказал он небрежно, почти так, как сказал бы Акутагаве заткнуться и каждый день выходить из своей комнаты. Ацуши был тем, кто наклонился, его губы почти касались Акутагавы: – Ответь мне, Пион, — Акутагава не мог. Он хотел сказать да или просто кивнуть, но его тело будто парализовало. Парень, похоже, не заботился об ответе, он просто застыл на расстоянии их рта и как можно мягче молча попросил Акутагаву позволить ему продолжать. Акутагава восхищался мягкими губами Ацуши. Он думал, что его лицо было таким же гладким, но когда он искал его, он был награжден болью в левой щеке, а затем полным отсутствием контакта. Ацуши только что ударил его. Сильно. – Убирайся нахуй из моей комнаты, меня тошнит от тебя! – Ацуши не мог кричать, но его голос был резким, а лицо было залито слезами, – Ты просто хотел сделать меня таким, как все, хотя считаешь меня отвратительным! Акутагава открыл рот, чтобы что-то сказать. Но слова не выходили наружу; он не знал, что он хотел сказать в первую очередь. Он подумал, что, может быть, его извинения были просто чушью, он вовсе этого не имел в виду. Может быть, он действительно хотел потрахаться с Ацуши, а затем просто бросить его, словно как делают все остальные. Акутагава никогда не извинялся, потому что никогда не считал себя неправым. На этот раз он знал, что сделал что-то ужасное, но не знал, что сказать, поэтому просто встал и ушел. Он все еще слышал, как Ацуши всхлипывает, возвращаясь в салон. Туда, где он должен был остановиться в первую очередь. В ту ночь Ацуши не вернулся из своей комнаты. Тот самый паршивый покровитель наверняка пошел за ним, но даже после того, как он ушел, Ацуши остался там. Акутагава воспринял это как сигнал просто оставить его в покое, не беспокоить больше, чем он уже делал. В ту ночь они больше не разговаривали друг с другом. Или на следующее утро. Дни шли и шли, и даже их утренняя рутина была нарушена. Акутагава хотел извиниться. Но что еще он должен был сказать, кроме «извини», так это то, что съедало его заживо каждую ночь и день. – "Прости, что поступил с тобой, как со всеми," – неправильно. – " Прости, я мог бы заняться с тобой сексом и ничем иным " , – Худшее. – " Мне жаль, что я был зол, потому что ты трахался со всеми с улыбкой во всё лицо , но когда у тебя был шанс со мной, ты начал плакать, " – Это, вероятно, принесло бы ему заслуженную пощёчину. Ацуши конечно все эти дни приходил на работу. Им не давали выходных. Но обычно его глаза время от времени встречались с глазами Акутагавы, и он улыбался ярче солнца. Теперь казалось, что бара в салоне никогда не существовало, и Акутагавы тоже точно не существовало. Он также редко употреблял алкоголь. Теперь он умолял этих покровителей подарить ему выпивку, и ни разу за эти ночи он не пошел в свою спальню, не будучи таким же пьяным, как его нынешние клиенты. В те дни Ацуши тоже почти никогда не опаздывал. Не то чтобы ему удавалось вставать в нужный час; Акутагава очень хорошо понял по его красным глазам, что он почти не спал и что он плакал больше, чем когда-либо. Ощущение, что он отравил самый красивый цветок и молча наблюдает, как он увядает, не покидало Акутагаву. знал насквозь, что в конечном итоге они пойдут вместе исполнять свои поручения. И если он не успел извиниться в то время, он мог бы просто покончить с собой навсегда. Он боялся этого дня и в то же время тосковал по нему. В конце концов, этот день настал. Ацуши не стал приглашать его на свидание, как делал всегда, когда ему что-то было нужно, вместо этого он послал одного из новичков, блондина по имени Нарцисс. Он сказал, что и когда нужно Ацуши, и ушел. Если было назначено на следующее утро, что необычно, поскольку Ацуши всегда предупреждал его за несколько дней до этого. Каждый раз, когда у них были дела за пределами Ацуши, он носил свой единственный комплект мужской одежды. С его волосами, заправленными под кепку, никто не догадывается, что он одевается как женщина и при этом продает свое тело. Ацуши нуждался в кое-каких запасах еды — есть только то, что давал Мори, было достаточно хорошей еды, чтобы они могли стоять на ногах — А Акутагаве нужно было ещё плюс сигареты. Это не должно быть долгой дорогой. Если бы не Ацуши, остановившийся у какой-то захудалой клумбы, чтобы посмотреть на маргаритки, когда они возвращались. Напряжение между ними было почти ощутимым и ощущалось как стальной кинжал, вращающийся в груди Акутагавы. - Они тебе все еще нравятся? – Тяжело было вдыхать его сигарету, тяжело думать, еще труднее говорить, — Я вижу в твоей спальне всевозможные цветы, но эти никогда. В спальне Ацуши было много цветов. Плохо уложенные в пустые спиртовые бутылки с водой, они долго не жили. Но он всегда хранил их, даже когда они увядали, до тех пор, пока он не мог найти или заплатить за более свежие. Он не двинулся с клумбы, и Акутагава замер у стены, к которой прислонился. Когда Акутагава подумал, что никогда не ответит, никогда больше не посмотрит на него и даже не признает его существования, Ацуши отвернулся. У него было какое-то пустое выражение лица, которое все еще было окрашено болью: – Да. Но я не хочу иметь маргаритки в моей спальне. – Почему? — Акутагава попытался выбросить из головы их текущую ситуацию, продолжать разговор где-то было лучше, чем нигде. – Они заставляют меня задуматься. Они напоминают мне о вещах. Акутагава решил, что ему не обязательно знать, что имел в виду он под "вещами". Он никогда не считал себя человеком, достойным чего-либо, будь то похвала, внимание, забота. Они много ссорились, даже после того, как попали в бордель, но в них все еще была забота друг о друге. И маргаритки, эти простые и скучные цветы, были тем, что объединяло их в первую очередь. Может быть, его имя должно быть не Пион, а Маргаритка. Они были обычными, скучными и бесполезными. Как и он. В то же время это заставило его задуматься, почему они выбрали для него Пион. Он никогда не понимал причину или рифму названий цветов. – Могу ли я задать вопрос? – Ацуши только что вернулся к разглядыванию цветов, но его лицо снова было обращено к Акутагаве. Все еще пустое выражение, но теперь с легким оттенком испуга. Ацуши наверняка думал, что Акутагава начнет рассказывать об их последней ночи вместе. Иногда его так же легко было читать. Младший только кивнул. Он выглядел как человек, страдающий от боли, человек, который даже не мог говорить. – Знаешь, почему меня назвали Пион? – Ацуши, казалось, смягчился, та часть его, которую он так устал скрывать, исчезла. – Я всегда думал, что ты когда-нибудь спросишь меня об этом. Улыбки не было видно, но пустота в его лице постепенно прояснялась: – Цветы имеют значение. А пионы в основном означают гнев. Я думаю, что они забывают, почему они выбирают это. Все действительно видели в нем безжалостную душу, которая ничего не брала, не нанося ответного удара. Акутагава ничуть не удивился. – а ты, почему Люцерн? – это означает больше или меньше жизни, – Его это тоже не удивило. Ацуши начинал как застенчивый, но он всегда приносил столько жизни в это здание, что в какой-то момент стал жизнью самого места. –Оу, это не мило. Ацуши явно не позабавила его попытка пошутить: - Зачем ты это сказал? Акутагава нахмурил брови. Он думал, что не замечает: – Потому что это.... Очаровательно. И подходит, так как ты действительно жизнь, в этом адском месте. Он мог видеть, как щеки Ацуши слегка вспыхнули алым, но он все еще смотрел ему в глаза. – Нет. Нет. Почему ты... – Голос Ацуши становился все ниже с каждым словом, и Акутагава мог поклясться, что его даже немного трясло. – Ты считаешь меня отвратительным? Это ударило его гораздо сильнее, чем та пощечина, которую дал ему Ацуши. Он имел в виду это. Акутагава хотел посмотреть куда угодно, кроме пустых глаз Ацуши, но это было невозможно. Ему нужно было посмотреть на Ацуши. Нужно было пойти к нему и сказать, какой он жалкий и глупый. – Прости. Я не это имел в виду... – Было все, что он успел подумать. – Ты не..? Так ты, ты не... Ненавидишь меня, верно? – Ацуши встал. Его беспорядочные слова, наконец, стали немного веселее. – Ты мне нравишься. Я сделал для тебя то, что не сделал бы даже для себя, – Акутагава бросил окурок сигареты в другую сторону, собираясь с силами, чтобы вырваться из этих чертовски красивых глаз. Ему не повезло, потому что эти глаза хотели его внимания. Ацуши подошел ближе, остановившись перед ним. – Я думал, ты... Ты хотел меня, потому что я похож на девушку. Но потом ты вспомнил, что я не такой, поэтому тебе стало противно, – Теперь его голос уже не был низким или беспорядочным, а торопливым. Акутагава перебил его, снова встретившись с ним взглядом. – Так почему ты плакала?! Ты был зол на меня за то, что я сказал, но ты плакал, когда хотел поцеловать меня. Я мог подумать то же самое, что тебя тошнит от меня. Ацуши покраснел, и его глаза умоляли Акутагаву выслушать, чтобы он не понял неправильно, чтобы он сказал, что его «нравится» значит больше. – Потому что ты мне нравишься, и я бы предпочел никогда не целовать тебя, чем получить наш... Первый такой поцелуй. Акутагава на секунду забыл, как дышать, прежде чем его собственные поспешные слова сорвались с его губ: – Ты не можешь ничего переделать, но ты можешь не обращать внимания на этот поцелуй, ты можешь не признавать его нашим первым поцелуем. И если ты готов это сделать, то... Он чувствовал, как краснеет, но подобная мелочь не остановила бы его теперь, когда он зашел так далеко: – Тогда позвольте мне спросить тебя кое о чем? Могу я поцеловать тебя сейчас, Ацуши? Прошло так много лет с тех пор, как он в последний раз произносил это имя. Все, что он мог сделать, это думать об этом имени, но никогда не произносить его. Ацуши называл его «Рюноскэ», когда они были вне здания, он всегда считал правила мусором, когда их не было внутри. Но Акутагава всегда отказывался называть его по имени, так как это было нарушением. Ацуши выглядел более чем удивленным. Он явно был рад услышать свое имя; его имя так произнес Акутагава. Его глаза снова наполнились жизнью, а улыбка стала ярче. Его дрожащие руки коснулись подбородка Акутагавы, но они все равно были теплыми. Когда его губы встретились со ртом Акутагавы, они были мягче всего на свете. Все происходило так медленно, но почему-то так быстро. Акутагава почувствовал, как его лицо стало мокрым, и понял, что Ацуши плачет. Они оба не обращали на это внимания, они знали, что он не расстроен. Честно говоря, это было забавное чувство. Когда его щеки становились влажными и теплыми, когда он не плакал, в то время как губы Ацуши были связаны с его собственными. Им потребовалось некоторое время, чтобы перестать продолжать это простое прикосновение губ и захотеть большего. Акутагава уперся руками в бедра Ацуши, приглашая его подойти поближе. Он с радостью согласился, но когда Акутагава надеялся, что они собираются поцеловаться, Ацуши отстранился. Ровно настолько, чтобы уткнуться носом во все еще влажные щеки Акутагавы, бормоча случайные слова, которые звучали как все виды благодарности. Когда Акутагава спросил, почему он благодарит его, Ацуши снова только пробормотал: - За то, что подарил мне мой первый поцелуй и сделал его таким идеальным. Акутагава чуть не подавился слюной, его лицо горело. Он знал, что это был не первый поцелуй Ацуши, и то, что он отнесся к этому так, было чистым блаженством. – Я уверен, что это было похоже на сигареты, и мы просто... – Ацуши заткнул его, снова переплетя их губы. Акутагава не хотел снова ждать; его руки сильнее обняли Ацуши, и он прикусил нижнюю губу, давая ему четкий сигнал. Где-то в глубине души Акутагава представил себе, что Ацуши будет на вкус как цветы, конфеты, что-то такое же сладкое, как он сам. Он не был. У него был свой уникальный вкус, и это было лучше, чем что-либо еще, невеянное любовными романами. Он хотел попробовать его всегда. Хотел прижать это теплое, хрупкое тело к своему, пока не рассеется весь туман в его голове. Но он не мог. Они были снаружи, кто-то мог их видеть. Иногда за защиту от Мори приходилось платить горькую цену. – Ацуши, — Акутагава снова почувствовал, как он дергается. Все из-за имени. – Мы можем пойти в твою спальню? — Теперь Ацуши не только вздрогнул, его лицо покраснело еще больше и на нем была написана застенчивость. – Ты хочешь, чтобы?... Акутагава понял, какую сомнительную фразу он только что произнёс. "Нет!" настала его очередь смутиться и запнуться на своих словах. – я имею в виду... я просто хочу быть с тобой. Мы снаружи. Я хочу иметь возможность... Обнять тебя, целовать и... – Поцелуй в губы заставил Акутагаву остановиться. Ацуши снова улыбался, как всегда. – Идём тогда.