маслиная пастель

недавно обретённая масляная пастель толстым слоем зелёного света прожектора ложилась на слегка зацветшую бумагу в старом блокноте, отдавая ей свой краситель, вырисовывая чудные иголки у елей, на которых, чертыхалась от ветра алюминиевая радуга, и запах юности, что догорал на пару вместе с купленной на последние олеговы деньги гирляндой из фикспрайса. легкие длинные волосы, которые были похожи на огонь, что выглядывает меж сосен в лесу, так и норовили упасть тяжелым камнем на рисунок хозяина, на что разумовский послушно убирал их назад, даже не думая решить свою проблему резинкой. точнее, не отвлекаясь на решение этой проблемы. сергей сидит на подоконнике вблизь к украшенной живой ели, на макушке которой так красиво блестит кровавая звезда – «олицетворение этого года», – усмехался волков, завидев только елочную игрушку, которых, в прочем, было и так немного – откуда, спрашивается, брать то их на первом курсе – откуда с одной подработкой серёжи и двумя олега – все деньги ушли на еду и съемную квартиру в родном городе, что они решили снять по обоюдному желанию отпраздновать новый год дома. средств все равно критически мало было для квартиры – друзья понимают это, когда слышат на утро перфоратор соседей (кто вообще делает ремонт 31 декабря?), тявканье породистой собачонки, что наверняка принадлежит той девушке через две квартиры от них, смех маленьких детей и улыбающееся голоса их родителей, что точно вместе наряжали ёлку – с подоконника, по нескромному мнению разумовского, можно услышать так же все, даже больше. например, эту метель, что метёт, метёт, метёт прямо как в той песне ротару, которую им так часто включали в детском доме наряду с январской вьюгой и last christmas. завывания метели порой прерывали, и так прерывистые, волны голубого огонька, что явно включил олег, дабы не так скучно готовить было. а метель звала все кого то, звала. разумовский оглядывает комнату с ног до головы (в пер. от потолка до пола), оборачивается на олега позади, на кухню, и останавливает взгляд на тумбочке, которая была именована на целых 10 дней «его». наконец спрыгивая с подоконника и ступая босыми ступнями на отрезвляющий пол, сергей пытается бесшумно пробраться к этой самой тумбочке и открыть небольшой ящичек маленьким ключиком, на который, с беспокойством, переходящим в недоверие, смотрел волков, когда рыжий попросил его у хозяйки жилища. в небольшой щелочке показывается 2 пачки, ещё запакованного в прозрачную пленку, парламента, и помятую футболку, отсылающую к группе “sistem of a down”, которая была куплена на уделке за символическую цену – тому парню явно ни к черту было стоять на морозе с единственным непроданным товаром. все это тихо и постоянно оглядываясь назад, на олега, берётся в цепкие руки с почти невидимыми зимой веснушками и несётся под ту самую елочку, формируя некую кучку того, что та девушка со шпицом, живущая через 2 квартиры от них, наверняка бы назвала хламом. нахмуря фигурные рыжие брови, от мысли с подобным заявлением, разумовский возвращается на свое место – подоконник с метелью, зовущей близкого своего. возвращается – к блокноту с зацветшеми страницами и маслянной пастели. оставляя более тонкие мазки белым и серым мелками, в попытке обозначить крохотные снежинки, похожие на те, что в детстве они с волковым так часто вырезали из бумаги, разумовский ежесекундно оглядывает работу, будто смотря сквозь неё – будто ища какие то недостатки. работа должна быть идеальной, ибо послужит открыткой, отправившись под елку, снегом чистым ложась поверх основного подарка. разумовский чувствует вину – последней стипендии и верстки сайта для очередного магазина одежды, с конкурентами и без будущего, хватило только на футболку и сигареты. лазуриты, что потухли внезапно от этой мысли, опять становятся ярким океаном и сергей тянется за очередным мелком к прямоугольной коробке, на этот раз за рыжим, как огонь, что медленно превращается в пепел, темнея, и коричневым, как горький бабаевский шоколад. зов олега через несколько минут он не услышал, увлечённо и с еле заметной дрожью в пальцах рассматривая мелки, что лежали рядом с медовым. голубой или желтый, голубой или желтый, голубой или желтый.. –серый! и серый тут как тут, будто из транса вышедший – заправляет прядку непослушного огня за ухо, вновь спрыгивает с подоконника, опять ступая босыми ступнями на отрезвляющий пол, и бежит на подобие кухни так быстро, как может – лишь бы олег не пришёл сам и не увидел, раньше положенного, под ёлкой, с кровавой макушкой, причину сережиного шмыганья носом и отсутствия, несколько дней назад, дома почти 5 часов. первое, что предстаёт в отражении лазуритовых глаз – магнитофон, на котором играет «не хочешь – не верь мне» излюбленной волковской группы, сменивший телевизор уже как минут 10, но разумовский это, конечно же, не заметил, так упорно продолжая рисовать. лишь потом виднеется волкова спина в какой то рубашке, что уж больно выделялась из его привычного ежедневного гардероба, но, стоит заметить, невероятно ему шла. далее удивленную олегову гримасу, которую сергей точно бы принял на свой счёт, мол, дескать, круто, что идти за тобой не надо, я в шоке, не будь таким запыхавшимся. быстро меняясь в лице и вставая чуть ли не столбом, так уж прямо, разум улыбается уголком губ, всем видом показывая, что он вот здесь и готов слушать. –можешь помочь мне отнести еду на стол и расставить посуду? я один долго буду возиться. –конечно, волче, а сейчас не ран..– договорить вопрос не получается – слова тоннами кирпичей, что появились прямиком из задачек по математике, застревают в горле, не давая ни выдохнуть, ни вдохнуть, ни слова сказать, ни шаг сделать. разумовский смотрит на часы, что висят на месте вытяжки, над плитой, и чуть не падает, ловя на себе удивленный взгляд волкова. черт. 23.48 по местному времени – приплыли, господа. в случае сергея – утонули по пути. кирпичи с тяжестью падают на дно желудка, перенося боль и лёгкое покалывание иголок страха туда – говорить выходит плохо, но уже получается. прогресс, за последние пару суток, с момента, как он стал ведущим шоу «лучший подарок олегу волкову». –хорошо, только я сейчас схожу в..сейчас вернусь! и, не дожидаясь ответа, убегает в ту самую комнату с ёлкой, где стоит и стол, за которым уже через 10 минут им предстоит отпраздновать ещё один новый год. буквально запрыгивает на подоконник, хватает голубой мелок, рисует два океана и дописывает «с новым годом» излюбленным фиолетовым. берет рисунок и укладывает поверх футболки, отходя незамедлительно в сторону, дабы посмотреть – найти недостатки/полюбоваться, и, когда все оказывается «лучше, чем он думал», уходит прочь, гася свет — остается только сожженная гирлянда из фикспрайса. уходит – возвращается к олегу и помогает, как послушная птаха, с посудой и другими мелочами. именно так проходят 8 минут до прощания с проблемами – новые появятся только 2 января, на пару со скорым олеговым отчислением и гнетущим голосом в его голове, дав прожить вместе ровно одни сутки и две минуты. бумажек и ручек на столе нет, как и самих желаний. желаний – что им желать, если все равно не сбудется ничегошеньки? олег с серёжей знают – они проверяли. самого презедента не включают – стандартную речь они наслушались и раньше. но у олега и правда часы внутренние работают лучше, чем что либо – канал он включает секунда в секунду на моменте с курантами и, просмотрев в телеэкран мгновений тянущихся 5, оглядывается на серёжу, что стоит и с тревогой в лазуритах уже давно наблюдает за другом. волков ему заправляет только прядь огненную за ухо, отдергивает руку, обжигаясь красивой улыбкой напротив и обнимает ровно на 10 выстреле, прикрывая глаза. сводит руки на спине и держит крепко крепко, полностью отдавая контроль лису с птичьими глазами – и над душой, и над телом, и над всем, чем угодно. давно отдал, на самом деле. но в новом году обязательно появляется что то новое – и волков не раздумывая отдаёт и это самое новое. бабушка, которую олег помнит еще хуже, чем отца, говорила, что надо делиться с близкими людьми. олег и делится. делится – обнимает крепче ещё, сжимая в порезанных ладонях, с шершавыми, от чертовых am и f, пальцев, смешной свитер фиолетовый так сильно, будто от этого его жизнь зависит. а может и зависит – волков не знает также, как и разумовский. да и знать не хочет. и они стоят так, кажется, целую вечность. для них она наверняка собою была, но опомниться удалось, к сожалению. к тому моменту от гимна остались скудные последние си и до, когда они выпутываются из бездны, так быстро ставшего им, прошлого. год отпускает и их, и воспоминания, что были в нем – новая эпоха именно в эту секунду приходит ко власти и олег, с улыбкой мотает головой, дабы махнуть слежавшимися, за время объятий, волосами, когда его взгляд нежным липким пухом тополиным падает на кучку вещей с разноцветным свёртком наверху и двумя людьми на нем. вопросов глупых, мол, «это мне?», не задаёт. не задаёт – кому ещё это может предназначаться, если его подарок разумовскому лежит отнюдь в другом месте? в один шаг, будто прыжком, олег добирается до зелёного яблока раздора в новогоднюю ночь и достаёт оттуда все, что там имеется (за исключением каких то пылинок, очевидно). рывком расправляя чёрный элемент одежды с символами и надписью, сразу же узнавая эти самые символы и надпись, волков разглядывает футболку и карие его тут же превращаются в звёздное полотно, на котором так ярко играют искорки-звезды. олег даже не утруждается – или не хочет – откладывать подарок и сразу же, через, особенно тяжёлых для сергея, 30 секунд, осматривает, что было под тканью – 2 пачки парламента, и хватает эксклюзивную самодельную открытку. на чистой, что аж можно увидеть в отражение улыбку волковскую до ушей, бумаге виднеется два силуэта – рыжий и шатен, елка с кровавой макушкой, крохотные снежинки и надпись фиолетовым «с новым годом!». от грохота две пары глаз прилипают к подоконнику, на котором до сих пор пластом лежит коробка от невской палитры, и, через мгновение, к окну, где на небе, яркими рыжими искрами новых счастливых дней вместе распадается на мелкие мелкие частицы натрий или медь. в квартире с плохой звукоизоляцией и отоплением, становится тепло вдруг и тихо. тихо – только выстрелы фейерверков слышно.