Плененный Адепт

      - Господин, пожалуйста... Я ни в чем не виноват... Я же старался… Сяо стоял перед хозяином, и из его глаз уже начинали течь слезы. Он с трудом выговаривал слова, а всё его тело дрожало от страха. Он знал, что его накажут - и это наказание он не любил больше всего.       Господин жёстко прервал его, не дав оправдаться:       - Уведите! - подозвал он к себе пару слуг, - И бросьте в подвал.       - Господин, я сделаю всё, что вы прикажите! Пожалуйста, только не туда... - Сяо пытался умолять и вырываться, но пара слуг-мужчин крепко держали его за руки и вели в сторону подвала. Хозяин же даже не взглянул ему вслед. Не обернулся на доносящиеся до него крики и мольбы. Он добивался идеального служения от всех своих подчинённых, а этот мальчишка доставлял ему одни лишь сплошные проблемы. Держал он его только из-за обещания его матери, но с таким никчёмным слугой нужно было что-то делать. Сяо не боялся темноты, холода и голода. Ко всему этому он привык. Каменные ледяные стены этой тюрьмы уже стали для него обыденностью. Он касался их рукой, пытаясь на ощупь продвинуться вглубь помещения... Обычно он садился в одном из углов и, уткнувшись в колени, сидел так все три дня своего наказания. В это время ему не давали еды - лишь изредка приносили воду. Бегающие по подвалу крысы были более сытыми, чем он, и их писк врезался в голову Сяо, не давая спокойно заснуть и пережить эти дни. Крыс он боялся больше всего. Он думал, что если уснёт, то они тут же вгрызутся ему в глотку.       Сяо не знал, сколько времени прошло, но ему показалось, что дверь открылась раньше, чем следует. Свет от открытой двери ослепил его, а привыкшие к темноте глаза тут же заболели и заслезились, и пришлось пару раз усиленно моргнуть, чтобы рассмотреть своего освободителя. Освободителем же оказался сам господин Редрин. Он бросил небрежное “Выходи” и отошёл в сторону.       Юноша с трудом встал на ноги и сделал пару шагов. Из-за голода и обезвоживания силы быстро его покинули, он упал у самого входа и хозяин втащил его в комнату силой. Его лицо было полно презрения, но Сяо не мог его рассмотреть: он тут же закрыл глаза, позволяя себе уснуть.       - Просыпайся! - внезапный удар по щеке вырвал его из сладких грез. Хоть задремать получилось всего на мгновение, но Сяо успело присниться что-то приятное... Что-то тёплое и вкусное. Ему снился родной дом, голос матери. Пироги, которые она готовила. Он сглотнул слюну и с неохотой открыл глаза. Перед ним стоял его господин, всё такой же озлобленный, как и три дня назад (или два - Сяо не считал, сколько дней он провел в заточении). В руках господина он увидел прут, раскаленный настолько, что кончик его горел ярко-красным. Сяо зажмурился снова, но наваждение не пропало.       - Господин… - его голос был тихим, а сил сопротивляться не было. Железо коснулось оголенной кожи.       Боль затуманила разум. От шока сознание Сяо начало отключаться, но его привели в чувство очередным ударом по щеке. Сяо вздрогнул и закричал. Он уже испытывал эту боль. Тогда, когда в детстве случайно коснулся еще горячей кочерги. Он тут же отдёрнул руку, но и этого было достаточно, чтобы навсегда оставить след. Сейчас же огонь буквально поселился у него под кожей. Господину даже не нужно было вдавливать прут в его плоть. Он всего лишь едва касался его руки, и кожа плавилась под этим касанием, словно тающий на солнце лед. Редрин не останавливался на одном месте. Он проводил прутом от плеча до запястий Сяо, потому что места, где кожа уже потеряла свою чувствительность, больше не приносили боли. С каждым вырывающимся из горла криком Сяо терял все больше и больше сил. Вскоре он просто закрыл глаза, и ничто уже не могло привести его в сознание.

***

      - Господин, пожалуйста…       - Сяо? - услышав голос, Чжун Ли проснулся. Он придвинулся ближе (в течение ночи положение их тел изменилось) и коснулся щеки юноши. Сяо всё ещё спал, но вся его подушка промокла от слёз, а плечи слегка подрагивали. Чжун Ли попытался осторожно его разбудить, касаясь лица юноши своей рукой, и Сяо, наконец, медленно открыл глаза.       - Тебе приснился плохой сон? - господин посмотрел вопрошающе, и юноша отрицательно качнул головой в ответ.       - Нет... Не совсем, - Сяо прикусил губу: воспоминания о прошлом и о сне вызывали новый поток слез, которые он пытался сдержать. Чжун Ли притянул его к себе и заключил в объятья.       - Тише-тише... Я рядом, - он гладил его по голове и целовал в висок, пытаясь отдать всю свою теплоту, на которую был способен и, когда Сяо окончательно успокоился, снова спросил:       - Можешь рассказать мне, что произошло?       Тело Сяо напряглось, но через секунду он выдохнул и рассказал всё. Всё, с самого начала.

***

      - Мы можем кое-что сделать. Тебе станет легче, обещаю, - Чжун Ли вёл Сяо в гостиную, и тот покорно следовал за ним, не понимая, что господин задумал. Юноша рассказал ему о том, как почти три года жил в доме у господина Редрина и как тот издевался над ним, наказывая за любую мелкую провинность. Рассказ дался ему тяжело, но Чжун Ли ни разу не перебил его и ничего не спрашивал, только встал внезапно с постели, когда он закончил, и позвал пойти за собой.       Гостиная находилась в полумраке. Солнце медленно вставало из-за горизонта и едва освещало комнату. Чжун Ли усадил Сяо на диван и ненадолго отошёл в свой кабинет. Вернулся он держа в руках бумагу, перо и чернила. Он разложил всё это на небольшом столике, что стоял у дивана, и спросил:       - Ты умеешь писать?       Сяо качнул головой, и господин Ли, встав позади него, взял его руку в свою, вкладывая в неё другой рукой перо, с кончика которого капала чёрная краска. Он наклонился к уху Сяо и прошептал: “Что ты хочешь написать?”       Юноша вздрогнул. Дыхание Чжун Ли щекотало ему мочку. Медленно выговаривая слова, он сказал, то что так долго его волновало:       - Боль...       Господин кивнул, сжал его руку сильнее в своей и так - его же рукой - вывел нужные буквы. Руку Сяо слегка покалывало от напряжения и тепла чужого тела, но они на останавливались, продолжая писать снова и снова. Вскоре, на чистом ранее листе появились новые слова: “Ненависть”, “Одиночество”, “Огонь”, “Уродство”.       Чжун Ли разжал свою ладонь и, отпуская руку Сяо, отправился к камину. Он разжигал в нём огонь, пока юноша вчитывался в написанные ими слова. И слова эти были уродливые. Они растекались чёрными, кривыми кляксами по некогда идеальной бумаге, как шрамы, появившиеся на его руке, и испортившие его белизну. Они были уродливы - как внутри, так и снаружи. Они не были достойны портить вещь, предназначенную для чего-то более красивого. И Сяо не понимал, для чего господин это сделал, пока господин не подозвал его с листом к себе.       В камине горел огонь, а языки пламени плясали, пытаясь выбраться наружу. Дрова, сгорая потрескивали, и всё это создавало тепло, от которого не хотелось убегать.       Чжун Ли взял юношу за руку и, посмотрев в глаза, сказал лишь одно слово:       - Сожги.       И Сяо, наконец, понял, для чего всё это было. Он протянул руку к огню (хотя всё ещё боялся его) и, пересилив страх, бросил листок в пламя.       “Боль, ненависть, одиноче…” - от слов остался лишь пепел.