Шёлк на плечах

Игорь любит Серёжины плечи.       Стоит признать, что ему вообще многое в Серёже нравится. Начиная с остроумия и заканчивая пальцами на ногах. Но плечи — отдельная слабость.       Причём если Игорем это влечение не осознано, то для Серёжи оно является научно доказанным фактом. Который сам Серёжа и доказал, исключительно в научных, — ну разумеется, — целях оставляя открытыми разные участки тела и отслеживая чужую реакцию. Таким образом выяснилось, что длинными ногами в разлетевшихся полах халата Игорь будет любоваться со стороны, забавно отводя взгляд, будучи пойманным за этим занятием. Правда, если положить ноги ему на колени, он притянет ближе и будет гладить от ляжки до голени, изредка легонько проводя пальцами чуть выше, заставляя кожу покрываться мурашками, а Серёжу, делающего вид, что это не он тут, не-а, ставит совершенно ненаучные опыты, сбиваться с мысли и чуть розоветь щеками. Кажется, здоровый смущённый румянец нравится Игорю больше всяких откровенно вызывающих действий, но Серёже нужна более серьёзная доказательная база, так что в своих экспериментах он пока продолжит пользоваться и тем, и другим.       Так вот, на ключицы в вырезе просторной футболки Игорь будет бросать взгляды, но всё же постарается смотреть Серёже в глаза. Подвздошных костей он осторожно коснётся, обняв со спины. С вероятностью в 63,333334% — Разумовский считал, — опустит ладонь чуть ниже, но лишь чтобы тут же вернуть её назад и коснуться носом непроизвольно порозовевшего Серёжиного уха.       Серёжа не знает, почему краснеет как невинность после каждого такого жеста. На самом деле он может преспокойно выслушать или высказать любую пошлость, но лёгкое прикосновение к внутренней стороне бедра и тихий выдох на ухо каждый раз заставляют его довольно разрумяниться.       Опыты в этой области Серёжа пока не проводил, но чисто в теории их с Громом общая незацикленность на пошлости могла объясняться тем, что оба достаточно сталкивались с ней, чтобы выработать некий иммунитет. Игорь работает на изнанке города и этим всё сказано. Разумовский же наслушался всякого в детдоме, а когда сбегал погулять один — кто только ни зазывал его в машины, подъезды, за гаражи; гопники в подворотне не раз сочли его за девчонку. Когда он уже снимал квартиру, а не жил в общежитии, к соседу в 50-ю регулярно приезжала проститутка, у которой от Сони Мармеладовой было только имя: она не плела грустных историй о своей несчастной судьбе, если перед ней был не клиент, читала Куприна, Фрейда и Бунина и зачем-то носила на цепочке обручальные кольца родителей. А потом был запуск Vmeste, и Серёжа понял, что даже в приличном деловом обществе неприличные предложения поступают и поступают не только женщинам…       Так же чисто в теории Серёжа предполагает, что Игорь видит в нём нечто более чистое и светлое, нежели он сам. Будто всё то время, что они мучились с Серёжиными проблемами, искупило в чужих глазах грехи и его, и Птицы за компанию. Серёжа всё никак не может собраться с духом, чтобы Грома разубедить: ему слишком нравится быть прощённым и любимым, даже если причин его любить, по его же мнению, нет. Серёжа не знает второго человека, в котором так же сочетались бы социофобия, переходящая в социопатию, и любовь быть объектом внимания, симпатии и желания, как в нём самом.

***

      Игорь приходит домой около десяти и застаёт Разумовского сидящим на кровати в наполовину спущенных брюках и, очевидно, пытающимся проникнуть взглядом в десятое измерение по теории суперструн. На прикроватной тумбочке, к ножке которой прислонён рабочий рюкзак, натюрморт: наушники, закрытый ноутбук, планшет со стилусом и очки. Гаджеты ещё не на зарядке, значит, Серёжа сам только вернулся. Тем временем тот наконец выныривает из слоёв пространства и времени и фокусирует свой взгляд на Громе, смотрит долго и внимательно, будто что-то прикидывает. На самом деле пытается вспомнить, была ли эта ссадина под чужим глазом вчера или же она свежая. Решает, что видел её вчера. Заметив, куда направлен васильково-синий взгляд, Игорь касается неглубокого росчерка и говорит: — Это утром один шизик…       Значит, вчера её не было. Серёжа только чуть слышно вздыхает и откидывается на покрывало. Тяжело. Шея неприятно ноет от напряжения. Поток рутины превратился в цунами и грозится накрыть с головой, если уже не накрыл, потому что про ужин Разумовский вспоминает только сейчас. По договорённости его готовит или заказывает тот, кто вернулся домой раньше. — Ужина нет, — констатирует Серёжа, глядя в потолок. — У нас сегодня корпоратив был — еле сбежал, так что я сыт.       А, кажется, Игорь что-то про это говорил. Что ж, это к лучшему. Но Серёжа всё равно ненавидит свою забывчивость от переутомления, которое чувствует очень явно, но в котором он ни себе, ни Игорю не признаётся. — Иди в душ, — Игорь садится рядом и тоже начинает стягивать джинсы, через секунду уже пребывая мыслями где-то далеко.       Серёжа лежит ещё с минуту, собираясь с силами, дабы преодолеть притяжение мягкого матраса. По ощущениям ему требуется несколько мегаджоулей энергии, чтобы принять сидячее положение и ещё в два раза больше, чтобы дойти до ванной.       Душ немного бодрит его, и по возвращении в комнату Серёжа окидывает Игоря уже оценивающим взглядом. Оценивает, правда, на ноль ловеласов из десяти, потому что потрёпанный усталый вид, синяки под глазами и всклокоченные волосы вызывают лишь желание приковать наручниками к кровати и дать человеку как следует выспаться. Впрочем, себя Серёжа тоже оценивает примерно так же, ну, может, на одного ловеласа, который тем не менее не может пробиться через стену усталости и изнеможения.       Однако наука создана людьми не просто так и исправно им служит. Так что Серёжа решает обратиться к собственноручно составленной теоретической и практической базе, чтобы последний вечер пятницы в этом году не закончился как обычно в последние месяцы: полным отрубом или обоюдной бессонницей двух трудоголиков. Против отруба Серёжа ровным счётом ничего не имеет, но всё же хочет немного его оттянуть. Он просчитывает среднюю длительность громовского мытья, сколько времени осталось, с какой скоростью тот движется по коридору и насколько устал, чтобы понимать намёки. Результат неутешителен. Серёжа слышит, как выключают воду в душе — нужно действовать быстро. Усталость услужливо отступает на время, уступая место неизвестно откуда взявшемуся азарту.       Комнату освещают только ночник и фонари за окном. Там в их оранжевом свете крупными хлопьями валит снег. Ветра почти нет и холодная белая вата плавно движется вниз по криволинейным траекториям, укрывая двор-колодец и бесконечность крыш за ним. А на кровати спиной к двери сидит Серёжин силуэт. И всё это вдруг кажется почти ирреальным, как кадр из фильма или почтовая открытка. Игорь останавливается в проёме, чтобы запечатлеть её в памяти.       Серёжа тянется, наклоняет голову в одну, затем — в другую сторону, вперёд-назад, касается пальцами шеи и мнет кожу. — Шея? — не сразу догадывается Гром.       Серёжа оборачивается — меж бровей пролегла морщинка — и кивает. — Размять?       Серёжа кивает снова и отворачивается. И только теперь позволяет себе довольную ухмылку, прислушиваясь к шагам, шелесту одеяла и движению за спиной. — Серёж, — раздаётся справа. — М?       Сосредоточенный на предвкушении, тот и забыл, что ещё с самого начала их сожительства, перед тем как прикоснуться со спины, Гром звал его по имени, дабы не испугать. Про шею тогда речи и не шло: такого уровня доверия они достигли лишь со временем.       На основание шеи, куда-то туда, где проходит трапециевидная мышца, легли тёплые сухие ладони, слегка надавливая и растирая. Ворот халата, на который Серёжа сменил футболку для сна, чуть потянули назад, и основания ладоней проскользнули ниже, ближе к лопаткам, разминая мышцы круговыми движениями. Но Серёже мало. Он ведёт плечами, и расписной шёлк плавно скользит по бледной — какие веснушки в питерском декабре? — коже, обнажая одно из них. Разумовский слышит, как Игорь сзади тихо выдыхает, а затем шепчет прямо в ухо: — Может, тебе и плечи размять, м? — Может… — лукавая улыбка в Серёжином голосе звучит слишком явно.       По открытой коже немного щекотно скользит кончик носа: от шеи до выступающей косточки акромиона, на которой остаётся едва ощутимый поцелуй, а затем — ещё один, там, где плотью скрыта округлость плечевой кости. Серёжа теперь тренируется вместе с Громом, восстанавливая форму, и мышцы делают эту округлость более заметной, изгиб — более плавным. Игорь мягко бодает это место, а затем отстраняется, чтобы скользнуть рукой под ткань, прикрывающую второе плечо, и с нажимом провести по обоим от шеи в стороны. Халат, не выдержав неравной борьбы, стекает вниз, на скрещенные по-турецки Серёжины ноги. Серёжа снова поводит плечами. Руки возвращаются: четыре пальца давят с внешней стороны, а большой — сзади, так что Серёжа невольно выгибается, ведомый ими. Он прикрывает глаза, чтобы лучше чувствовать.       Руки пропадают, Игорь хмыкает и тянется к прикроватной тумбочке. — Сейчас всё по высшему разряду сделаем, — бубнит он то ли себе, то ли Серёже.       Тот только нечленораздельно угукает: специально поставил на тумбочку жирный крем за неимением массажного масла и догадливость Грома сработала безотказно. Серёжа уже ждёт прохладного прикосновения крема, когда атланта неожиданно касаются губы, и по спине от этого прикосновения пробегают мурашки.       Ладони — уже в креме — снова широко огладили плечи, но на этот раз Игорь всерьёз принялся за дело, заставляя Серёжу то выпрямляться, то вновь расслабляться, бросая плечи вниз — руки Игоря вновь их ловили, разминали, гладили, надавливали, растирали и снова, и снова — оба потеряли счёт времени: Гром будто выпал из реальности, а Серёжа даже почти задремал… и пропустил момент, когда к правому плечу притёрлась щека с только-только пробившейся щетиной, а затем к другому прижался лоб. Наконец Игорь уткнулся лицом между шеей и плечом и замер. Серёжа выпутал руку из нежных объятий шёлка и запустил ему в волосы, осторожно поглаживая, пропуская короткие жёсткие пряди сквозь пальцы. Руки Игоря обняли со спины, и в таком положении они по ощущениям провели тягучую вечность.       Кто бы знал, что у кого-то из них отыщется за душой столько нежности? У Разумовского есть этому только одно объяснение: до их встречи она пребывала в разряде потенциальной энергии, а после работой двух сердец постепенно перешла в кинетическую. И теперь толкает их из прежнего состояния покоя на всякую сентиментальность. Это странно, — им обоим, должно быть, — но ощущается приятно. Очень. Снег все продолжал падать.       Серёжину кожу защекотали дрогнувшие Игоревы ресницы, а вслед за этим Гром, не расцепляя рук, начал осторожно заваливать их на бок, на одеяло. — Марго, выключи свет и задвинь шторы, — пробормотал Серёжа.       Он завозился и освободился от объятий только для того, чтобы заползти под одеяло и вновь оказаться притянутым к себе сонным Игорем, который, пробормотав нечто наподобие «спокойной ночи», поцеловал его плечо и, кажется, сразу провалился в сон.       Серёжа же ещё некоторое время лежал и формулировал проблему нового исследования: что в его плечах такого особенного? Но каким бы ни был результат, ему определённо нравилось и даже льстило такое трогательное отношение к ним. Это не фетиш, не каприз, не вожделение, это когда любят просто так.       Игорь любит Серёжины плечи — это Серёжа понял. То, что это распространяется на всего Серёжу, ему ещё предстоит осознать в полной мере. Может, в наступающем году.