Возлюби ближнего.

      На улице только-только начало марта и, соответственно, снег лежит везде огромными сугробами. Но это не стало причиной для того, чтобы отменить прогулку в лес с ночёвкой в уютных палатках с чаем для двух друзей, — Таумана и Байэла. Предложил, конечно же, более малый, более проворный и, в целом, интересующийся всем необычным, — барс.       — Ну, Байэл, быстрее давай. А то, пока ты тут выйдешь из своей хаты, стемнеет! — недовольно фырчит младший.       — Иду я, иду… — янтароглазый с тихим зевком покидает своё жильё, волоча за собой достаточно большую ткань, которая на данный момент была несколько раз сложена. Также в другой подмышке было тёплое, дорогое одеяло из овечьей шерсти.       Тауман же в руках держал два подобия подушки, которые были сделаны из подручных средств, — из старого пледа, скатанные в два маленьких цилиндрика. Они погружают всё это добро на своих лошадей. Взбираются наверх на своих верных друзей и скачут в ближайший лес, что был в десяти километрах от места их жития.       Ровно к вечеру те добираются, наконец, до назначенного места, до этого делая каждые три километра привал, в основном, чтобы лошади попили, а наездники — размяли немного затёкшие части тела.       — Фу-ух. Ура, наконец-то добрались. — выдыхает снежный барс, чуть дёрнув ушками, улыбаясь своему другу, немного задерживаясь на ответной улыбке того взглядом, а после слезает с коня. Странные ощущения. Друзья такое к другу не чувствуют.       — Не ворчи, а то состаришься. — немного угрюмо тот произносит, а после сразу же улыбается в ответ Тауману, следуя его примеру и слезая с коня. Аккуратно избавляет круп коня от огромной сумки со всеми принадлежностями и нужными вещами на оставшийся вечер и на целую ночь.       — Так. Я за камнями. — отчитывается перед другом синеглазый, вмиг пропадая с места, будто бы и вовсе испарившись. Лишь следы указывают его путь.       — Тебе по. — он осекается, не находя уже взглядом фигуру такого же роста, как и он, и смотрит бездумно на следы. — мочь… — глупо добавляет от практически шёпотом, себе под нос. — я с него поражаюсь… — он смеётся себе под нос, комментируя данную ситуацию и до сих пор не привыкнув к его выскочкам. сняв с лошади соответствующий груз, он раскрывает рюкзак, достав огромное плотное полотно, которое будет максимально мало пропускать холода, чтобы они тут не замёрзли и не окоченели заживо. Пока он решает сделать костёр, желая пообедать, поскольку никто из них сегодня не ел, не считая завтрака в пять утра.       Проходит около двадцати минут, и любитель исчезать за долю секунды приносит настолько тяжёлые камни, чтобы можно было положить на края полотна и не бояться, что камень не выдержит. После чего, они вместе приступают к построению палатки.       Каждый раз, когда барс касался ладонью беркута, его ушки слегка прижимались к голове, будто бы в стыде, а сам он немного отворачивался, а на лице проступал румянец, который не был виден лишь благодаря морозу, который делал щёки и нос и так красными. А беркут то ли не замечал, то ли просто не брал это на свой счёт. Почему-то это и радовало, и раздражало младшего. Странные ощущения.       Беркут же ощущал неловкость, а потому больше пребывал в своих мыслях, не реагируя на то, что его друг отворачивался, пряча своё смущение. Потому что сам в это время тонул в смущении. Столько лет знают друг друга, а смущаются.       И ведь началось у обоих это совсем недавно, без какой-либо на то причины. Синеглазый свои глазки прячет уже месяца четыре, а вот Байэл прячется за крыльями всего второй месяц. Каждый справлялся со смущением по-своему.       Спустя около получаса небольших ругани между ними они, всё же, поставили эту несчастную палатку, подкрепляя её полы с помощью принесённых барсом камней.       — Отлично. А теперь, — обедать! — довольно произносит Байэл, и они наливают себе вкуснейший суп с мясом и картошкой в деревянные мисочки, усевшись на давно упавшее бревно, которое идеально походило в качестве скамейки.       Тауман с лёгким смешком его энтузиазму аккуратно отпивает из блюдечка жидкость, отводя ото рта, вернув в горизонтальное положение, довольно облизывает губы с остатками жидкости. На это залипает птиц, пребывая в прострации ещё пару секунд, а после отворачивается к своему блюдечку. Этого не видно за шапкой, но его ушки пылают красноватым оттенком.       Наконец, когда они отобедали, а красивый закат сменяет достаточно холодная ночь, так что парни поспешили укрыться в самодельной палатке, внутри которой было одно огромное одеяло, выступавшее очень слабым намёком на кровать, да подушки с одеялами по одному комплекту каждому.       Они, сняв шапки, они садятся на мягкое подобие покрывала, лицом друг к другу. Сидят, смотрят друг на друга около минуты. Абсолютная тишина. Однако, для них эта тишина была более, чем комфортна.

Любовь — это когда даже в тишине комфортно.

      А потом, Тауман вспоминает, что ему нужно было уже давненько заточить нож, но всё не находил время за целые сутки подготовки к этому мини-походу. Так что тот, отведя взгляд от глаз напротив, прерывая их безмолвный контакт, достаёт небольшое орудие для бытовых дел, и начинает точить.       Чёрноволосый с лёгкой улыбкой наблюдает за его действиями несколько секунд, а после взгляд его падает на чуть махающий хвост в сосредоточенном состоянии, что также отображается в опущенных ушках и высунувшемся кончике язычка в уголке губ. Руки прохладные, так что беркут, подсев ближе, запускает руки в вечно тёплый хвост, согревая свои голые ладони в шерсти. Синеглазый даже не дёргается, — привык уже к таким действам своего друга.       Когда тот, закончив заточку и отложив нож в сторону, поднимает голову, то их лица достаточно близко друг к другу. Тауман не дёргается, поскольку ничего такого в этом не видит.       Взгляд брюнета падает всего лишь на долю секунды на губы напротив. На второй секунде Байэл вдыхает в себя немножечко кислорода. На третьей секунде их губы прижимаются друг к другу. Когда беркут отрывается на пятой секунде, на лице Таумана ничего не отображается. Ни агрессии, ни одобрения. И это не очень хорошо, поскольку непонятны и не читаемы эмоции.

Зато сердца обоих бьются одинаково: быстро, будто бы желая выпрыгнуть из грудной клетки.

      Чёртова минута длится, будто бы, целую вечность. А после Тауман приближается и целует. Вселенная внутри сердец всхлопывается. Они не замечают, как из вертикального положения оба оказываются в горизонтальном: один лежит на одеяле, второй — опирается руками по обе стороны Байэла, присев на бёдра того.       Барс кладёт руки тому под чапан, на рубашку, оглаживая эту часть тела, пусть и не в первый раз, но сейчас с другими чувствами внутри, а не в шутливой форме. А в очень даже… любовной?       Байэл перенимает инициативу, меняясь с ним позициями, теперь нависая над младшим. Целует его сладкие, по ощущениям, губы, а после его ладони оглаживают воротничок шапана. Стягивает верх, вернее, развязывает узелок на поясе и распахивает полы в разные стороны, переходя от губ на шею того. Одновременно вдыхает запах синеглазого, запоминая каждый раз как в первый.       На улице минус двадцать, а между ними, по ощущениям, градусов сто, не меньше.       Байэл слегка прикусывает смуглую кожицу у ключиц, а после, выпрямившись, помогает избавиться сначала от шапана, а после и от рубашки. Тауман, видимо, отойдя от попыток принять данную ситуацию, обнимает того за шею одной рукой, а второй рукой также распахивает его чапан, перед этим повозившись около полминуты, ворча под нос что-то под хрипловатый тихий смех беркута, проводя ладонью по низу животу под рубашкой, также стягивая, вновь утянув в жаркий поцелуй, завершая насмешки того.       Через пару минут оба остаются без верха, будучи голыми друг перед другом. Байэл нависает над Тауманом; чёрные, как смоль, глаза в синие, как небо, глаза; их сердца, будто бы, соединились в воедино, бьются в одном ритме; один кислород на двоих. Любовь во взгляде напротив, пусть они об этом и не догадываются. И у каждого штаны топорщатся, и каждый это ощущение знает.       Тауман с лёгкой усмешкой чуть склоняет голову к плечу, чуть дёрнув ушками, а кончик хвоста постоянно мотает из стороны в сторону.       — Так и будем лежать? — подкалывает старшего тот, за что в ответ сразу получает поцелуй, который мгновенно углубляется, и одновременно с него стаскивают штаны до обуви, а после переворачивают на живот. Тауман прогибается в пояснице, утыкаясь лбом в подушку, украв ту со стороны Байэла, а из груди вырывается громкий выдох, а ушки прижимаются к голове.       Байэл радуется тому, что хоть немного смог смутить Таумана, и его прям гордость берёт. Он проводит большими ладонями по пояснице, приближаясь к заднице того, а после слегка шлёпает по одной из половинке, завороженно наблюдая, как тот вздрагивает от неожиданности. Старший виснет на несколько секунд, тупя всё это время, а после он облизывает собственные пальцы, аккуратно приставляя к колечку мышц, оглаживая указательным пальцем, чтобы тот расслабился.       — Расслабься, я не сделаю больно. — говорит тот тихо и нежно, прямо как в сказках, — с любовью.       Тауман даже не огрызается, послушно расслабляясь, прикусывая нижнюю губу, ощущая, как в него входит палец, отчего слегка шипит. Принимает второй через несколько минут, как привыкнув к одному. На растягивание тремя пальцев с тихими нашёптываниями, в которые пассив не вслушивался, просто расслабляясь под тихий, спокойный голос, которому он доверял, ушло порядка семи минут. Члены обоих уже изнывали от желания хоть какого-нибудь. Но ни один не прикасался к себе, поскольку оба были слишком сосредоточены на одном деле.       Байэл, сдвинув собственные штаны до колен, проводит пару раз ладонью по органу с тихим шипением, поскольку возбуждение уже ощущалось болезненно. Пододвигается ближе к бёдрам того, проводя головкой органа по входу, а после, аккуратно направляет внутрь, положив одну руку тому на бедро, чуть сжимая, чтобы тот не двигался, пытаясь сбежать от болезненных ощущений. Барс выпускает коготочки и зубки на волю, вцепляясь всем в бедную подушку, грозясь её разорвать, стараясь перетерпеть эту боль.       Тауман, расслабившись полностью, с едва слышным стоном говорит: «давай», и Байэл делает толчок, погружаясь сразу наполовину, отчего первый резко поднимается от ощущений, а хвост бешено мотает около лица последнего. Байэл, успевая взглядом смотреть на кончик, аккуратно прикусывает самый кончик, несильно, чтобы успокоить его хоть как-то. Синеглазый расслабляется спустя долгую минуту и, вытащив хвост изо рта актива, расслабляет его, укладывая тому на руку, утыкаясь личиком в подушку. И личико его горит в смущении всех этих действий и от сильного возбуждения, что скручивало низ живота.       Байэл начинает делать покачивающие движения бёдрами, медленно выходя и немного грубовато входя обратно, оглаживая руками спину любимого существа, смотря тому в затылок, а после, повинуясь своему порыву, запускает одну из рук тому в волосы, аккуратно поглаживая, что немного не сходилось с его грубоватыми толчками. И Тауман терялся, но в хорошем смысле, ловя везде кайф, поскольку птиц нашёл правильный угол, при котором постоянно задевает изнутри членом какую-то точку, от прикосновения к которой становится безумно приятно, и это ощущение проходит электрическим импульсом по всему телу прямиком к члену. А в волосах орудует рука, что делает лёгкий и чертовски приятный массаж. Столько нежности и сколько силы в этих жестах.       Не желая как-то растягивать на слишком большое количество времени весь процесс, поскольку Байэл, сам того не подозревая, каждый раз представлял его, как просыпался утром после неосознанного сна, в котором они уже спали. Поэтому, янтароглазый начинает ускоряться примерно каждые два-три толчка, а после, прижавшись своей грудью к спине младшего, поднимает их обоих в вертикальное положение, складывая руки на его груди, обнимая. Тауман, зажмурив глаза, постанывает от ощущений, отчего неосознанно обвивает хвостом талию Байэла, а тот, в свою очередь, кладёт руку тому на шею, сжимая лишь едва ощутимо, подливая немного масла в огонь ощущений.       — Б-байэл~ — парень кончает от новых ощущений, познав асфиксию на своём опыте. Подставил перед этим руку, чтобы ничего не запачкать.       Байэл, готов поклясться, не слышал ничего сексуальнее и красивее, чем стон с собственным именем. Он срывается, как пёс с цепи, уже достаточно быстро двигаясь внутри того, практически даже не выходя, рыча тому на ухо, а после резко выходит, кончив тому на ягодицы со стоном.       Оба шумно дышат. Байэл держит Таумана, утыкаясь тому в шею и лениво целуя ту, собирая губами бисеринки пота, после чего он помогает тому лечь, укрывая того своим одеялом после того, как вытирает его руку и ягодицы собственной рубашкой, абсолютно наплевав на всё, а штаны обоих были возвращены на место, и укладывается рядом. Тауман укладывается тому на грудь, а после закидывает ещё и ногу на его бёдра, положив хвост где-то рядом с его телом. Глаза закрыты, ушки опущены в умиротворении. Дыхание того было равномерно.       — Я тебя люблю. — говорит Байэл, едва ли слышно, но Тауман его слышит, и улыбается.       — Я тебя тоже люблю. А теперь, спи. — тот усмехается, так и не открывая глаза, но переплетает свои пальцы с его.       Вдвоём они так и засыпают.

Любить — это когда он спит на твоей груди, а ты — уткнувшись в его макушку.