История первая. Глава 2. Люди из Ордена Deus Venantium.
7 мая 2023 г., 06:04
— Так, слушаем сюда! — крикнул Рейх, перебив всех сидящих за столом. Он сел на своё место и продолжил: — Я договорился с самим Deus Venantium, они возьмут нас на службу!
— Ничего себе! — все были в шоке, в особенности Чехия, который от этой новости даже пивом подавился.
— Что?! Это не сказки?
— Ага! — Третий улыбнулся.
— Как? — Финляндия тоже челюсть отвесил.
— Да так, слово за слово, и договорились. Допивайте пиво быстрее! — Рейх опять посмотрел в сторону наёмников.
Те о чём-то переговаривались. Единственное, что немец разобрал было предложение чернокнижника-московита:
«— Может, ну его? Только время зря потеряем…»
«— Я тебе сейчас дам, ну его!» — воскликнул Гюнтер и вставил подзатыльник Мирославу.
Наёмники то и дело поглядывали за тот стол, за которым сидели «ландскнехты». И, почему-то, не у всех они вызывали доверие. Особенно у Хуго Мортенса и отца Йожина. Хуго — это тот колдун, которого увидел немец, подходя к столу пару минут назад.
После бурного обсуждения, некоторые опустили головы. Капитан всё-таки сказал своё грозное «гав!» и стран решили взять с собой. Зато Адам, Отакар и Гавел были довольны: новые люди — новые приключения! Почему бы и не взять? Кристина тоже была не против — перспектива знакомства с новыми людьми была ей интересна.
Но вот Хуго с Йожином были против — уж слишком подозрительны были те «ландскнехты»…
***
Капитан с наёмниками и новобранцами шли к их месту обитания. Наёмники что-то обсуждали, страны осматривали город. — Как давно вы тут, путники? — спросил Гюнтер, идя впереди всех. Действительно, а сколько они тут? Ведь чёрт его знает, сколько они в отключке пролежали. Может, долго пролежали. День, полтора… Реально, чёрт знает! Советы уже что-то хотел сказать, но его перебил капитан. — Московит? — в ответ последовал лишь кивок. Капитан сплюнул. — Ещё один… — И, не дай бог, тоже чернокнижник! — воскликнул монах, идущий хоть и позади, но громкий, зараза… Финн аж подпрыгнул! — Я не чернокнижник! — сказали Союз и Мирослав одновременно, на что путешественники остановились и странно уставились на них двоих. — Господи… свалились тут на нашу голову! — Хуго был сильно доволен, что в отряд подобрали приезжих. — Бывший, привыкнешь! — Бывший? — Рейх посмотрел на Хуго, а затем на ведьмака. — А от чего он «Бывший»? — Сначала студент, пикинёр, медик и ещё что-то там… В общем — он везде бывший, — Мирослав развёл руками. — Ясно… Чехия, мать твою! Не спи, поторапливайся! — Иду я, иду! — парень еле догонял взрослых и быстрых стран и ландскнехтов. Советы оглянулся и не заметил поляка. Может, просто отстаёт?.. — Слушай, а где Польша?.. — Блин… А да, кстати. Поляк! — Третий остановился и начал звать Польшу. — Polska! — Меня подождите! — «крылатый» так же, как и Чехия, отставал от других. — Я вот смотрю на них, — начал рассуждать Бывший. — И думаю… Почему они так странно себя называют? — Может, клички? Или прозвища? — Отакар попытался влезть в разговор. — Бывший, реально, — заявил вдруг капитан. — Это, вероятней всего, прозвища. Так что хватит тут дурака валять! — Есть, херр капитан… Хуго хоть и не сильно покладистый, но в такие моменты, когда капитан вообще ничего не говорил, а тут заткнул кого-то, лучше действительно замолчать, а то Гюнтер и кое-что отрезать может. Характер у Швальбе такой. Да и часть отряда, что шла позади капитана и слышала его, ненадолго замолчала. Сам Гюнтер Швальбе был чуть ниже среднего роста, с каштановыми волосами, немного падающими на глаза и светло-карими глазами, усами и маленькой бородкой. Одежда у него тоже была городской — серо-буро-малиновый жилет, тёмно-зелёная, немного порванная у горловины. Пистолей имелось три штуки, кинжал, мешочки с порохом, шпага — как и полагается на все случаи нападения. Страны же сначала пребывали в неком смятении: что делать дальше и что их ждёт? Может, их вообще по прибытию убьют? А куда их ведут, кстати?..***
Полторы дюжины людей идут по улицам вечернего Дечина и говорят о чём-то своём. Отакар с Гавелом опять смеются с какой-то нелепой шутки, брошенной Мирославом. Наверно, шутка опять была про медведя с балалайкой… Сам Мирослав беседует с Союзом. Хоть оба и не сильно понимают друг друга, но Рейх какие-то слова Мирославу объясняет на немецком, а Третий пытается завести разговор с Гюнтером, дабы обсудить дальнейшие планы. Пусть даже если бы они не сильно понимали друг друга… Мортенс и Йожин недовольно смотрят на стран, которых принимают за простых людей. Но откуда у них тогда такие одежды? И подобное оружие? Умеют ли они с ним обращаться?.. Или это просто какие-то варвары-скандинавы, пытающиеся проникнуть в доверие Ордену, дабы потом убить всех? Польша, Чехия и Финляндия обсуждают окрестности города и абсурдность ситуации, в которой они оказались. Это действительно выглядит нелепо: они, вернее их товарищи убили настоящих ландскнехтов и притворились ими, дабы не вызывать подозрений. А сейчас идут с настоящими! Реальный абсурд! Кому расскажешь — не поверят! Кристина шла рядом с Францией, рассказывая что-то и смеясь с шуток Мирослава. Француженку привлекала внешность наёмницы: рыжие волосы, голубые глаза. Она чем-то напоминала подругу Франции из XXI-ого века — Кэтрин. А тёмно-серый плащ и штуцер на плече внушали чувство безопасности рядом с Кристиной. Румыния обсуждал наёмничество с Адамом на ломанном немецком. Не смотря на это, ландскнехт прекрасно понимал своего собеседника и иногда поправлял его в неправильно построенных предложений на немецком. Румыния даже перестал боятся этих наёмников. Люди, как люди, ничего особенного. Адам один из самых высоких в их банде, после Хуго с Мирославом. Бледная кожа, будто мертвец восстал из могилы, чёрные, как смола, волосы и тёмно-карие глаза, усы и борода тоже имелись. Ходил он в одежде настоящего ландскнехта: большая чёрная рубаха с зелёными капельками ткани, пришитыми изнутри. Обширный «пух» на руках до локтя, далее — облегающие рукава тёмно-синего цвета. Штаны тёмно-голубые с такими же капельками из ткани, только уже из голубой. Моргенштерн свисал с пояса, внушая некую опасность для окружающих. Лишь капитан не проронил ни слова за весь их путь. Он что-то бурчал себе под нос, когда Рейх пытался завести разговор.***
— Пришли… Ну, вот ваш новый дом. Добро пожаловать! — Мирослав вышел вперёд и чуть поклонился. Перед странами и наёмниками возвысилось что-то на подобие замка. В окнах уже тускло горел свет, другие люди из Ордена были в главном зале, ждали эту десятку. Здание было похоже на Пражскую Лорету, только больше и выше; белые стены, высокая башня, на которой были огромные часы. А в свете уходящего солнца здание было необычайно живописным. У всех отвисла челюсть от такой красоты. — Ни хрена… И мы здесь будем… Жить? — немец первый вышел из шокового состояния. Третий был готов богохульно выругаться на немецком, но не стал. А то пошлют потом куда-нибудь далеко и надолго! — Ну, вообще да, херр… А-а-а… — Мирослав не знал имени прибывших, так что не знал, как к каждому обращаться. — Адольф. Это Иосиф, — немец показал на Союза и продолжил перечисление, показывая на каждого своего товарища. — Анджей, Мария, Саули, Клаус и Милош. — Интересные имена… А прозвища почему такие? — спросил Хуго, уже намериваясь что-то сделать. — Это из каких стран мы родом, — уточнил Саули-финн. — Единственный Союз хоть и русский, но имя форма еврейского Йе-хо-сеф… Я же правильно сказал? — А Союз-то он почему? — Йожин скрестил руки на груди и всматривался в лица новеньких. — Проспорил нам. Вот теперь и зовём Союзом, — Третий ухмыльнулся, смотря на то, как коммунист еле сдерживает смех. — Ладно, — вмешался Гюнтер. — Давайте новоиспечённым ландскнехтам комнаты сразу раздадим, а потом все на ужин пойдём? Капитана чуть не оглушил громкий возглас стран, которые всей семёркой кричали «да». — Я с вами оглохну… — подытожил Швальбе сам себе и направился ко входу. Гюнтер постучал в ворота и, сказав что-то на немецком, отошёл. Врата открыли два высоких наёмника, среднего возраста. Весь отряд вошёл в здание, а страны осматривались. Внутри, конечно, не так красиво; серо-голубые стены, бордовая ткань за место ковра, портреты наёмников из всего Ордена. Но главное ведь не красота, верно? Наёмники стали провожать новых ландскнехтов по комнатам. Союза решил проводить Мирослав. «Земляки, с одной стороны. Но с другой…» — подумал Союз; «Мы из разных веков, из разного времени. И всё же земляки…» Зайдя в комнату, Союз был приятно удивлён: односпальная кровать у стенки, тумбочка, куда можно было сложить вещи, письменный стол под окном с чернилами, пером и бумагой. Шкаф с правой стороны, который был наполнен сменной одеждой, дополнял эту картину уюта и гостеприимства. Когда Советы подошёл к столу, открылся прекрасный вид из окна: ночное небо, усеянное звёздами, полная луна и башенки с бело-жёлто-красными флажочками… Красота неописуемая! Комнаты других почти ничем не отличались от комнаты СССР, просто немного другое построение и расставление мебели. Но пейзаж один и тот же. Красиво же! Вскоре стран пригласили на ужин. Франция быстренько собралась, но пришла самой последней из всех. Но это её не волновало — есть хотелось всем. А тут на ужин свинка копчёная, немного фруктов и вино. Грех тут не поесть, да ещё в такой душевной компании из наёмников! Француженка присела рядом с Кристиной и принялась есть. Накинулась на мясо, как хищник на жертву. Патрик её прекрасно понимал: с голодухи можно и товарищей съесть. И родню…***
Никогда в жизни рыжий ирландец Патрик О’Брайен, прозванный Медведем за рост и крепость рук, не сомневался ни в чём. Много лет назад в холодную и страшную зиму умерли родители. И на руках у Патрика остались братья и сёстры; мал мала меньше, иссиня-бледные, истончавшие от голода, как привидения. Деревню занесло снегом, метели выли день и ночь. Съели даже крыс, даже выкопанный из-под снега мёрзлый, хрусткий мох… Патрик взял нож и тайком пошёл в пустую овчарню, где лежали завёрнутые в драную мешковину трупы родителей — не выкопать могилу в промерзшей земле. Братьям и сёстрам сказал, что поймал собаку. А по весне, когда рыл могилы, никому не разрешил отвернуть мешковину и напоследок взглянуть отцу и матери в лица. Хотя знал, что всё можно списать на крыс…***
— Спасибо за ужин, господа! Он был отменный! — Союз встал из-за стола. Все в это время только доедали. Он попрощался со всеми и отправился в свою комнатку, которую ему выделили для проживания.***
Часы, возможно, уже давно пробили полночь, а Третий Рейх до сих пор вертится на своей кровати. Его тело переполняют силы, из-за которых он не может уснуть. Почему-то хочется прогуляться по замку, узнать его получше. Хотя, когда он сам жил в замке в детстве, он предпочитал знать только где уборная, зал для гостей, столовая и его комната. Всё чаще и чаще немец стал вспоминать детство и отца с братом… Отличные отношения с Веймаром и прекрасные отношения с отцом сыграли положительную роль в его жизни. Уроки игры на музыкальных инструментах, уроки стрельбы и вокала — всё это было частью повседневной жизни немца в детстве, но каждый из этих дней был чем-то особен… Интересно, если бы брат и отец были живы, они волновались бы за жизнь Рейха? Третий, тяжело выдохнув, встал с кровати. Он не переодевался из ночной одежды и так вышел из комнаты. Дверь противно скрипнула, отчего немец скривился. Он пошёл по коридору. Из комнат доносились возгласы наёмников, которые бурно что-то обсуждали. Слышны были и голоса стран. Они, видать, собрались у кого-то и думали что делать дальше. От этого немец даже усмехнулся. Он сам не знал, что делать, но это сейчас было не столь важно. Важно было то, как найти выход из этой ситуации и как вернуться обратно? Адольф остановился у комнаты монаха. Он тревожно выдохнул и постучался. Услышав в ответ простое «войдите», Рейх опять выдохнул и приоткрыл дверь. Отец Йожин стоял посреди своей кельи и смотрел на дверь. — Входи уже, Адольф, — тихонько сказал монах, присаживаясь на свою кровать. Голова Рейха показалась в дверном проёме. — Присаживайся. Не бойся, сын мой, я не кусаюсь. Войдя в комнату, Рейх даже не оглянулся на дверь, которую закрыл за собой. Его будто в один миг окутал мрак, который осветляет лишь слабо зажжённая свеча на столе монаха. Луна была по ту сторону замка, не одаривая своим ликом покои монаха. Само помещение было довольно маленьким по размерам и скромным по интерьеру, которого фактически и не было. Возможно, монаху и не нужна была роскошь: достаточно лишь письменного стола и постели, чтобы чувствовать себя счастливым. Может, из-за этого покои кажутся такими просторными. Монахи всегда были скромными и отказывались от всех даров земных… будто они всегда живут небытии. Эпоха Средневековья всегда овеяна тайными, которыми не постижимы уму Рейха. Сейчас, когда наступила ночь и все силы тьмы бродят по Земле, ему становится очень не комфортно рядом с Йожином. Но тревожит его щепетильное сердце совсем другое… Рейху необходимо сейчас же успокоится, пока монах не заподозрил что-то неладное. Немец считал лучшей защитой — нападение, а потому он решил пройти вглубь комнаты. Подойдя к кровати, он присел чуть дальше от Трансильванца. Из его рта вырывался небрежный вздох, который заинтересовал Йожина. В такую ночь его новый путчик о чём-то сильно беспокоится, даже слово проронить не имеет в силах. — Что такое, сын мой? — спросил Йожин, посмотрев на Третьего. Тот был необычайно подавлен, и это немного смутило Святого Отца. Ведь за ужином немец смеялся и сам шутил, а сейчас он словно задумался о смысле своей жизни. Таких людей в жизни монаха были сотни: те, кто сбился со своего пути; потеряли близкого человека, с которым они сами были готовы умереть. Но больнее всего видеть то, как они надевают на себя счастливые маски, чтобы никто не заметил их печаль в глазах. И чтобы не плакать — они всегда смеются… — Отец Йожин… — начал было Третий, но остановился. Страх того, что всех, кто с ним оказался здесь, сожгут на костре, был силён. Но чувство одиночества, когда ему не с кем обсудить хоть что-то, терзает его неспокойную душу. Он оказался не просто среди чужаков, а и рядом со своими злейшими врагами. Его никто не понимает, да и желать не хочет. Все видят в нём монстра, неудачника, психа. Разве он, как человек, может столько лет терпеть подобное отношение к себе? Он совершил ужасные ошибки, что отняли множество невинных душ… Однако он не желает признавать то, что где-то ошибся. Гордость его превыше всего, но с каждой минутой она начинает его губить, делая изгоем. Рейх это понимает, но не желает признавать. Это ясно даёт немцу понять само отношение всех государств к нему: такое пренебрежительное отношение со стороны СССР и Франции, обида Польши и Чехии, непонимание Румынии и Финляндии. Все они кажутся ему придурками на одно лицо, которые не способны понять его пылающую от боли одиночества душу… Видимо, в поисках поддержки Рейх и пришёл к Йожину. — Так как вы монах, я надеюсь, что вы поймёте меня и наш разговор не выйдет за пределы этой комнаты. — Я внимательно тебя слушаю, — полушепотом ответил Иосиф, а так по-настоящему звали Отца Йожина, устроился поудобней и навострил уши. — Проще говоря… Не поймите меня неправильно, но мы с другими из будущего. — Что?! Как это возможно? — монах был в полном шоке. Йожин не поверил. Но почему-то любопытство взяло верх, и он решил подыграть немцу, что бы узнать побольше… — Я сам не знаю! Мы все очнулись на одной поляне в лесу и потом вот… Святой Отец, прошу, не говорите никому об этом! — Для начала скажи мне, сын мой — ты точно уверен в том, что вы из будущего? — Точно!.. — Рейх отвернул голову и посмотрел в окно. Он не хотел смотреть монаху в глаза. Боялся, что увидит в них фальшивую заинтересованность. Или он боялся за свою жизнь? По телу немца пробежалась целая орда мурашек, заставив нелепо дрогнуть. — Допустим я не скажу, но ты объясни мне, сын мой — откуда у вас одежда ландскнехтовская? — этот вопрос поставил немца в неудобное положение. — Это всё Союз придумал, грешен он сильно… — всё-таки дал правдивый ответ Третий. — Пришлось убить честных ландскнехтов, чтобы получить их одежду. И оружие… — То есть, пользоваться им не все умеют? — монаху становилось всё интересней и интересней общаться с немцем. Вроде логичная цепочка событий, но он до сих пор не понимал одного: как такое могло произойти? Вера к немцу была тоже не сильно велика, но он говорил это так, словно отчаянный кузнец, потерявший жену и скорбящий по ней. Йожин вспомнил себя в годы, когда был помладше. Вспомнил свою ошибку молодости…***
Отец Иосиф проснулся от шума. Так-то, Зарожье село тихое. Люди приличные, богобоязненные. Не сказать, что ангелы во плоти, но и не грешники заклятые. Простые люди, что сказать. Пастухи, земледельцы, охотники… Живут себе, никого не трогают, проповеди слушают, с голоду священнику помереть не дают. Но сейчас творилось что-то непонятное. Не надеясь разглядеть что-то в крохотное мутное окошко, сквозь которое и в ясный день разве что солнце видно, наскоро оделся. Накинув рясу — мокрую еще после стирки, непросохшую, Иосиф сунул босые ноги в опанки — с сапогами мороки много. Портянки, опять же, пока намотаешь — можно и не успеть! — Что там, Сосо? — потянулась под тяжелым одеялом Любица. — Спи, — не оборачиваясь, произнес Иосиф. — Шумят, кричат чего-то. Выйду, гляну. Все равно, проснулся… — Ну а я подремлю пока… — зевнула сладко. — Совсем ты меня измучил, батюшка! Уморил, затейник! Любица перевернулась на бок, уткнулась в подушку, засопела… Иосиф, выходя, все же не удержался, обернулся. Эх, и красива же! Верно говорят, что чужую жену черт медом вымазал! В который раз пообещал себе грешную связь оборвать, зная, что слова не сдержит, даже пытаться не будет. Заманила в сети, ох, заманила! Да и сам рад, что врать-то? Никто ведь за курец не хватал, не тянул… Потоптавшись, выскочил во двор. Обдало морозцем, мигом выдув непотребные мысли. Толпа, чьи крики молодого священника и разбудили, пока он собирался, успела отойти на несколько домов. Маячили впереди спины и головы. Качались над ними косы и вилы… Пришлось догонять, скользя по утоптанному грязному снегу раскатанными подошвами опанок. Не уследишь, так и падешь ниц, нос расквасив. Снег, набившись в обувку, неприятно холодил. Мелькали на дороге капли крови. Иосиф прибавил шаг, понимая, что происходит нечто нехорошее и в корне неправильное. Просто так вилы среди зимы не достают! Толпа шла быстро, почти бежала. Священник догонял, чудом ни разу не упав. Но все равно, не успевал. — Да стойте же! Стойте! Как ни странно, но услышали. Остановились, по-прежнему сбившись в тесный круг бессловесной отарой. Иосиф доскользил. Паства расступалась неохотно, неспешно — и куда только быстрота недавняя делась! Не выдержав, попер кабаном, нагло. Протолкался сквозь жупаны и кожухи, воняющие мокрой псиной, смолой, курами, свиньями и перегаром. Чуть не вывалился в середину круга. Обомлел. Драган Рушница, прозванный так за то, что от отца в наследство досталась чудесная охотничья аркебуза венской работы. Избитый в кровь и в мясо. Стоит коленями в снег. В подранных штанах, босиком. Руки примотаны за спиной к черенку метельному — от самой метлы десяток прутиков осталось, прочие по дороге растерялись. От черенка к шее тянется серебряная цепь. Тонкая, но звенья крепкие — не порвать руками. Цепь натянута туго — Драган еле-еле воздух глотает. Ртом, в который еще одна палка вставлена. Изгрызенная, окровавленная — губы-то, разбиты, будто оладьи! — Это что тут такое? — наконец, нашел хоть какие-то слова Иосиф. — Что за злодеяния творите?! — Уйди, оче Иосиф, Христом Богом прошу, уйди! — шагнул к священнику старый Мирча. Встал между ним и Рушницей. — Вы что творите?! — сорвался на крик священник. — Что надо, оче Иосиф, то и делаем! — отрезал гайдук. Толпа поддержала сдавленным гулом. Драган же, услыхав множество голосов, зарычал утробно. Совсем не по-людски. Завращал выпученными, как у жабы, глазами, задергался. Из разбитого рта потекла слюна с кровью и пеной. — Отлучу, — коротко бросил Иосиф, шагнув к несчастному. — Болен человек! А вы его, будто пса бешеного?! — Так он бешеный и есть! — радостно подсказали со спины. Разъяренный священник обернулся. — Кто сказал?! Но храбреца не нашлось — толпа стояла мрачной стеной. — Это вы бешеные! Библию забыли! Человеколюбие забыли! — взъярился Иосиф.***
По лицу Иосифа прыгали тени — в Зарожье что-то горело. Священник раскрыл глаза, тут же закрыл –мутило — вроде в сугроб упал, а всяко приложился. Перевернулся на живот, поднялся на четвереньки… Над Зарожьем стоял неумолкающий вопль ужаса, перемежаемый радостным хохотом, выходящим из глотки, не принадлежащей человеку. Раздалось несколько выстрелов. А через миг — снова торжествующий вой. Священник встал, отряхнул снег. С трудом поднял голову. И побрел к погибающему селу. Пока дошел, стихли последние крики. Но Иосиф упрямо передвигал ноги. И сам не зная, зачем. Совесть?.. Первая со стороны церкви хата. Плотник Ангелар там живет, с женой Тияной, да тремя детьми. Жил. Теперь мертвый лежит. Одной половиной на крыльце, второй у забора. Между половинами кишки тянутся. А там и супруга. Что осталось от бедняжки… Иосиф замер. Его скрутило от неописуемой боли. Преодолев себя, священник шагнул к крыльцу. Вывернул из цепкой холодной ладони мертвеца здоровенный мясницкий нож — почти польский корд, разве что клинок еще шире. Трупов было множество. Их рвали, грызли, выкручивали, словно мокрое белье. Иосифа даже не тошнило — нечем! И сердце больше не болело. Словно обросло непрошибаемой броней льда, толщиною в ладонь. А вот и Мирча лежит! Левой рукой старик ухватился за серебряную цепь, глубоко пропахавшую горло. Правой сжимает короткий ятаган. Клинок измазан чем-то черным. Что ж, гайдук как жил, так и умер! От москаля убежал, а от смерти — зась! — Ну здравствуй ещё раз, отец Иосиф! Священник медленно обернулся. За спиной стоял Драган в облике человека. Весь в крови. Словно купался! Улыбается — видны удлинившиеся клыки. Хищные! Белые! Острые! — Боюсь, не смогу быть искренним и пожелать того же, — ответил Иосиф. В голосе священника не было ни ярости, ни гнева. Лишь тоска и ненависть к себе. Виноват в гибели всех только он один. Тварь, что напротив него — тоже виновна. Но не в той степени… — Вы мне всегда нравились, отец Иосиф! Не поверите, но нравились! — тварь вдруг оказалась на расстоянии вытянутой руки. Неестественная белизна клыков завораживала, притягивала взор так, что и не оторвать. — Позвольте, я помогу вам. Ведь вы же страдаете от осознания своей вины, я знаю, я чувствую! Иосиф и сам не понял, как получилось. Снизу вверх ударил клинок, разваливая нечисти грудь, точно не нож в руках, но огненный меч. Вампир отшатнулся, испуганно глядя на тлеющие края раны. Второй удар снес половину черепа, а третий отрубил голову, упавшую на дорогу…***
— Совершенно верно, — голос немца вывел Йожина из воспоминаний. — Мы… Я хотел научить их, но тут ваш Орден подвернулся… Святой Отец, вы же никому не расскажите? Мне сейчас важна конфиденциальность… — Сын мой, я буду держать наш разговор в секрете. И даже перед смертной казнью я никому не расскажу то, что услышал. — Спасибо, отец Йожин, — Рейх впервые за весь разговор посмотрел на Йожина. Его глаза… они были чёрными, но складывалось ощущение, что они, наоборот, сверяться ангельским светом. Возможно, немцу это мерещиться, ибо его впервые за столько лет наконец смогли выслушать. За весь этот день этот рассказал стал для него криком души, который наконец мог вырываться наружу. И всё благодаря Отцу… Иосиф прослыл в народе Иржи Мясником, но по какой причине — некоторые не знали, или только строили догадки. Но сам по себе, Йожин считался добряком и понимающим человеком, часто выступая в роли слушателя. В целом такое поведение оправдано его титулом — Святым Отцом. Но Средневековье — не тот период, когда все люди были безгрешными и почитали Господа Бога. И даже в таком на вид благоразумном блудном монахе похоти было хоть отбавляй. Даже не вериться, что этот «светлейший» человек может убивать. Под маской добряка на деле скрывается жестокая натура, готовая порезать на куски любого, кто встанет на пути. Но не смотря на такой пугающий до дрожи факт, Йожин довольно хорошо общается с наёмниками, в особенности с отцом Лукасом, который здесь является лидером. — Обращайся, Адольф. А теперь иди спать, время уже позднее. — Доброй ночи, Святой Отец, — попрощался немец и вышел из комнаты монаха. Закрыв дверь покоев, Рейх почувствовал, как с него спал тот самый камень, который готов был вовсе раздавить его искалеченную душу. Почему же она «искалеченная», когда столько бед он причинял всем остальным. Разве с самого рождения его душа была пустой, не способная испытывать что-либо хорошее? Его детскую нежную душу словно растерзали десятки хищных волков, отобрав то самый огонёк счастья и всех его несбывшихся мечт. И чтобы вселить в себе надежду, он решил отобрать её у других… Йожин был прав: уже слишком поздно, чтобы заполонять свою голову лишними мыслями. Рейх и так должен был благодарен, что его впервые решили выслушать. Это… вселяет в него надежду на помощь? Забавно.
