История первая. Глава 3. Вперёд, на встречу приключениям!
7 мая 2023 г., 06:04
Спустя неделю.
Всю эту неделю государства, что не сильно умели обращаться с оружием, без перерыва тренировались и учились стрелять. Гранаты тоже поучились кидать, правда, не все — Польше с Румынией Отакар побоялся отдавать некоторые запасы. Разнесут ещё тут всё! В щит Писи Камушкина постреляли, и дострелялись… Отец Йожин одобрил, Мир тоже, а капитан сказал: «слабовато, но для начинающих наёмников нормально». И тут же у него встал весьма логичный вопрос: откуда у этой семёрки пистоли с таким-то непрофессионализмом? Откуда одежда ландскнехтов у таких бездарей, по мнению капитана? И, куда, чёрт его дери, запропастился Матиас Вальц?!
После изнурительных тренировок страны и другие наёмники сидели в огромном зале и смеялись с рассказов друг друга. В основном интересные истории рассказывали люди, что логично. В данный момент настала очередь рассказывать Густава Вольфрама. Он, присев на стул «рассказчика», ненадолго задумался, подбирая как можно более смешную.
— Вот помню, — начал он спустя полминуты. — Стояли мы под Брайтенфельдом, когда шведы так врезали, что аж уши у нас завернулись. От скуки, окрестные деревни потрошили. Там и брать нечего — война всё прибрала. Но жрать-то хочется. И вот, одного упрямого мельника на ветряке за кишки его же и подвесили. Крутится, орёт… — рассказывал Густав.
Все слушали Густава внимательно, и иногда посмеивались с моментов той истории. Рейх на одном моменте даже за живот схватился — уж очень смешно было. Интересно Вольфрам рассказывает, тут и не поспоришь! Пусть даже и жестокие вещи, но наёмники всегда могут их превратить в смешные. А вот другие страны немного даже начали шугаться от подобных рассказов — не по нраву они приходились новоиспечённым ландскнехтам. Самим наёмникам же было интересно; когда Вольфрам молчал больше десяти секунд его спрашивали «а что дальше было-то?».
… — И тогда я говорю: «годная баба так скалиться не станет! Зря ты, Клаус, её в чулан затащил, — порченная она». И действительно: назавтра глядим, а наш здоровяк-то за брюхо держится, — негромко продолжал предаваться воспоминаниям Густав. — Два дня и всё — стух кишками…
— А отчего стух-то? — задал вопрос Йожин, появившись в зале.
— Ох, Йожин! — окликнул монаха Мирослав. — Присаживайся, тут весело!
— Откажусь от твоего предложения, чернокнижник, — немного грубо ответил Святой Отец и обратился ко всем. — Дорогие мои! Собираемся, нам дело поручили. Уже заплатили, так что подъём!
— И что за дело? — Союз резко встал и подбежал к отцу Йожину. Тот немного отпрянул.
— По дороге узнаете, — отрезал монах и ушёл, оставив всех.
***
— Капитан! — Советы подбежал к Гюнтеру. — Может, хоть ты объяснишь — какого лешего нас вытянули сюда? — Дело у нас. Садитесь на коней, расскажу когда из города выедем. Люди не должны слышать это, — подытожил Швальбе и запрыгнул на коня. — Быстрей, быстрей!***
Дечин уже был далеко позади и наёмники вовсю болтали друг с другом, а капитан объяснял ситуацию надоедливому коммунисту. И именно надоедливому, ибо задолбал спрашивать про задачу. — Короче, в Трансильвании завелась какая-то тварюка. Вот… Уже некоторые мелкие сёла сгубила. И нам нужно аннигилировать нечисть в тех краях. Добираться примерно седмицу, — капитан ехал в середине отряда. Всего в поход отправили тридцать двух ландскнехтов. Ехали налегке, разве что оружие прихватили. Задание, как-никак, извести нечисть в тех краях, куда они едут. — Семь дней… Главное, не подохнуть за это время! — воскликнул Советы, ехавший позади Гюнтера. Ни звука. В наступившей тишине Союз болезненно крикнул — от подзатыльника, отвешенного тяжелой рукой отца Йожина. — Молчать, Иосиф! — приказным тоном сказал монах. — Не у себя дома, а в отряде! А если мы у ворот врага были бы — ты так же орал? Ну как, со стены кипящим варом окатили бы? Ты-то заслужил, а нас и своих побратимов за что так подставлять? — А чего сразу варом-то? Да и не ору я, отец Йожин! — начал оправдываться коммунист, за что получил второй подзатыльник, и на сей раз от финна. — Ауч! — Не ори, тебе говорят! — всё это уже надоело и капитану, и Третьему. — Halt die Klappe, Arschlöcher! — крикнули оба немца в один голос. — Пора бы вам наконец языки поотрезать! — подытожил Рейх, отворачиваясь от всех и вновь погрузившись в детство…***
— Не догонишь, братишка! — кричал мальчик, чуть ли спотыкаясь на каждом шагу. Третьему было на тот момент пять лет, Веймарской Республике — двенадцать. И на выходных у них всегда был день игр. И делали они что угодно — звали друзей Веймара и играли в карты; играли с отцом в жмурки, а если отец был занят, то одни. С братом он часто играл в прятки-догонялки, и сей день не является исключением. И вот, немец попался. Пришлось убегать. — Погоди-погоди! Ты у меня не убежишь далеко! — Веймар резко завернул и напрыгнул на Третьего. Оба повалились на пол. — Чёрт! Так нечестно! Ты старше и быстрее! — А ты чего ожидал? — брат мальчишки улыбнулся. И потом оба рассмеялись то ли от глупости ситуации, то ли просто так.***
От этой истории немец улыбнулся. Братишка Веймар… Как он там, на небесах? Скучает, наверно. Отношения Веймара и Рейха всегда были очень тёплыми, они помогали друг другу, старший учил Третьего играть на органе и петь в хоре, иногда они пели вдвоём. Республика хорошо придумывал рифмы и сочинял музыку на инструментах под придуманный текст. А потом они перед отцом играли и пели. Если инструментов должно было быть больше двух, то звали друзей Веймара и они, как ученики музыкальной школы, играли. Кто на скрипке, кто на флейте, кто на контрабасе… Из весёлых воспоминаний вывел возглас капитана. — Ребята! Привал на полчаса и едем дальше! — сказал Гюнтер, слезая с лошади. Все наёмники спрыгнули с лошадей и привязали их к дереву, чтобы те тоже отдохнули. Банда расселась в круг и каждый достал свою еду. Путь предстоял ещё долгий, поэтому нужно было подкрепиться. Вечер не скоро, поэтому нужно найти хотя бы пригодный для ночлега холм или деревеньку с трактиром. Куда же им без последнего деваться? — Эй, капитан! — окликнул Гюнтера Медведь. — Разреши на лютне сыграть! Душа песни просит, сил нет! — Отставить! — рявкнул капитан. — Вечером сыграешь, а сейчас — жри, пока время есть! — Да ладно тебе, Гюнтер, — Мирослав присоединился к разговору. — Пусть сыграет. Хотя бы повеселее будет! — Мир, иди ты на кудыкину гору! Времени мало, а вы тут: «играть, играть»! Тьфу на вас! — Гюнтер отошёл в сторону и достал трубку. — Играй, разрешаю, — шёпотом сказал Союз. Патрик улыбнулся сквозь рыжую бороду и как ударит по струнам — аж капитан подпрыгнул от неожиданности! «Кто это в стену стучится в ночи ко мне, Кто это в стену стучится в ночи ко мне, Кто это в стену стучится в ночи ко мне? «О, это я», шепчет Кунла! Кунла, милый, не подходи ко мне! Кунла, милый, не подходи ко мне Кунла, милый, не подходи ко мне!.. «Я уже тут», шепчет Кунла! Кто это ночью маячит в моём окне, Кто это ночью маячит в моём окне, Кто это ночью маячит в моём окне? «О, это я!» шепчет Кунла! Кунла, милый, не подходи ко мне! Кунла, милый, не подходи ко мне! Кунла, милый, не подходи ко мне!.. «Я уже тут», шепчет Кунла!» На струнах Медведь, к всеобщему изумлению, бряцал очень недурно (хотя Мирослав и пошутил про медведя с балалайкой). Но вот петь не умел совершенно — возмещая неумение столь великим рвением, что от первого «Кун-ла-миИИИИ!..» некоторые попадали в траву, прикрыв руками головы. — Сдурел орать, косолапый?! — воскликнула Кристина. — Ты сейчас докричишься — вся нечисть дневная сбежится на рёв! — воскликнул Гюнтер, потирая заложенные от Медвежьего ора уши. — Наоборот! — Гавел сам чуть не оглох на одно ухо. А так было бы на отряд два глухих — Отакар и Гавел! — Разбежится так далеко, что не докричишься потом! Или подумают, что у людоеда гон — орёт, невесту ищет! — Главное, чтоб людоедиха не явилась! — со смехом ввернул финн. — Иначе придётся нам Медведеву свадьбу справлять. Отче, вы как — венчальные молитвы-то знаете? — Никшни, сыне, чирей тебе на язык!.. — отец Йожин от смеха утёр слёзы рукавом рясы: хохотали уже все. Кто-то обсуждал, какие у счастливой четы пойдут детишки, выдумывал имена. Адам ткнул локтём Гюнтера и ехидно напомнил про окаянную книжку Мортенса, в которой бывший студиозус мстительно женил капитана на троллихе — не простил выволочки, которую получил за скандал с соблазнением дочки сельского головы. (Тогда толпа с вилами и топорами гнала Мортенса без штанов через всё село, а отряду пришлось раскошеливаться, откупая хрониста от женитьбы…) Гюнтер засмеялся с остальными. А Медведь, положив лютню на колени, смотрел на остальных с улыбкой человека, довольного своими трудами. И Гавел, увидев это, подумал: а так ли беспросветно глуп рыжий громила, как иногда кажется? — Так, всё! — Гюнтер подошёл к Медведю и забрал лютню. Патрик, конечно, хотел что-то сказать, но капитан опередил: — Вечером отдам, не волнует! Только сыграй что-то поприличней, умоляю! — Есть у меня идейка, что он может сыграть! — Рейх ухмыльнулся.***
По дороге все обсуждали Медведеву игру и вспоминали книжку Мортенса, которую тот писал. Да и сам Хуго участвовал в обсуждении своего недо-творения. Вспоминали, как в последней главе все померли, один только Мирослав в живых остался! — Слушай, а я не понимаю: почему ты Мирослава помиловал? — спросил Финляндия — Да тоже по ерунде. Мы тогда в карты резались, я всех до шоссов раздел. Мирослав единственный меня обыграл… А как гроши закончились, стали на желания резаться. Вот Мирослав и пожелал, чтобы концовка про него одного была, — объяснил студиозус. — И меня тоже не пожалел! — с тоской отозвался отец Йожин. Когда раздался его голос, команда невольно направила на него свои удивлённые глаза. Тот, пребывая, как всегда, в хорошем настроении, помахал им рукой. Вообще, у Святого отца было неспокойно на душе. Что-то должно было пойти не так, но вот что — Йожин не понимал. Как и не понимал того, почему у него предчувствие, что он после выполнения задания… не увидит большинство из них? Из неоткуда взялись такие весьма мрачные мысли, от которых само сердце сжималось, глядя на свою отряд. Йожин, что глубоко привязан к своим товарищам, глубоко переживает за дельнейшую судьбу. Монах сам удивлялся тому, что его голову заполонили тревожные мысли о будущем. Будто кто-то специально заставляет его думать о ещё более трагичных последствиях. Такое бывало перед тем, как должна была произойти стычка с врагом, но таковой на ближайшее время не намечалось. И откуда же предчувствие скорого бедствия?.. Йожин вспоминал разговор с Рейхом недельной давности. Монах до сих пор не понимал как такое могло произойти, и возможно это ли вообще? Как можно ни с того ни с сего оказаться в другой временной петле?! На этот вопрос не смог бы ответить даже Хуго… Рейх, что ехал рядом с монахом, заметил его грустный взгляд и завёл разговор: — Святой Отец, Вы в порядке? — спросил немец первым делом. — А?.. Да, сын мой, всё в порядке, — Йожин улыбнулся. Не настоящей, искренней улыбкой, а поддельной, чтобы скрыть свои переживания. Если он осмелится показать свои истинные эмоции — считай, что все в беде. Однако Рейх слишком внимательный, чтобы его можно было способно обдурить. — Врёте ведь. Не бойтесь, рассказывайте. Всё равно позади всех едем, — и тут монах опять поник. Ему очень не хотелось говорить на эту тему, но довериться кому-то хотелось больше. — Понимаешь, Адольф… Я боюсь. Предчувствие у меня гадкое. Словно поляжем мы тут все… — Что вы такое говорите, Святой Отец?! — Рейх немного напрягся. У него самого тоже было данное предчувствие, но увидев, что монаху плохо на душе, все эти сомнения улетучились. Ненадолго… — Чтобы нас, отряд из почти трёх дюжин, положила какая-то гадина? Йожин сомневался, стоит ли рассказывать Рейху то, что на душе, и тем самым нагружать его? Монах мысленно бегал из стороны в сторону, пытаясь наконец решить: довериться пришельцу или нет? С одной стороны, монах выслушал его, теперь очередь немца, но с другой… Нет, он должен хотя бы предупредить, что их может ждать. — Слышал про такое проклятье как Totentanz? — немец задумался, а потом с ошарашенным лицом кивнул. — Вот… — Вы подозреваете, что это и есть то задание?.. — На которое нас отправили. Да, я так и думаю… — Йожин посмотрел на Рейха своими янтарными глазами. В них читалась безысходность и отчаяние. Повисло недолгое молчание, разбавляемое только возгласами и смехом других наёмников. Первым решился заговорить Рейх, не смотря на свою гордость. — М-да… Не унывайте, Святой Отец, — попытался подбодрить монаха Адольф. — Уныние — грех. И нельзя ни в коем случае поддаваться ему! — Я знаю, сын мой. Но я сам грешен, и настолько, что врата в Рай мне никогда не откроют, — Йожин грустно улыбнулся. — Все грешны, но Господь Бог милостлив. Он прощает грехи умершим и отправляет их в Рай, где они обретают вечный покой. Не отчаивайтесь, Святой отец. Всё будет хорошо. Нададим мы по заднице этой нечисти, и вернёмся. Отпразднуем нашу победу! — Рейх улыбнулся, обнажив маленькие клычки. Монах улыбнулся в ответ, только уже искренне. Весь страх начал испаряться, чему Йожин был несказанно удивлён. Никогда до этого страх его не исчезал лишь за пару минут общения. У немца получилось помочь отчаявшемуся монаху… — Спасибо, сын мой. Сам Рейх был доволен собой. Не то, чтобы его гордость была помехой… хотя отчасти да, была. Но не такой уж и значительной: кто не бывает горд за себя? Но если это чувство собственного достоинства преследует тебя даже после проигрыша — это становится проблемкой. — Закат! Смотрите, какая красота! — воскликнул Мирослав, показывая указательным пальцем куда-то в даль. И действительно: солнце заходило за горизонт, окрашивая небо в нежные цвета. Облака казались фиолетовыми, тени от деревьев становились чётче и темнее. — Так, отряд, — крикнул Гюнтер и остановил своего коня. — Слушай мою команду! Привал на ночь, с рассветом отправляемся далее. Вопросы? — молчание. — Вот и прекрасно. — Швальбе слез с коня и подошёл к ближайшему дереву, привязав его.***
Наёмники сидят у костра, разговаривают и смеются. Дорога дальняя ещё предстоит, а пока можно и повеселиться. Кто им запретит, собственно? Збых вообще так с Диего разговорился, нашли всё-таки литвин и испанец общие темы для разговора… Адам, Гавел и Хуго о чём-то бурно спорят. Финляндия, Франция и Кристина смеются с Мирослава, который продул Гюнтеру в картах и теперь кукарекал во всю глотку. Рейх смеётся в кулак, ибо может сбить Медведя с правильной игры. Иногда немец его поправляет в фальшивых нотах, и Патрик, задумчиво кивая, начинает с того места, где сфальшивил. Шмидт, он же Шило, вместе с Йозефом, прозванным Котодралом за множество шрамов на лице, что-то тихо напевают и греют руки. Вольфрам что-то рассказывает Чехии с Польшей, отчего оба смеются. Отакар опять что-то ляпнул, и теперь отец Йожин его отчитывает. — Медведь, а сыграй что-нибудь! — крикнул Союз, грея замёрзшие руки у костра. — Давай, как я учил. Пою я, играешь ты, — сказал Рейх, садясь рядом с Патриком. — Есть! — рыжий сначала резко ударил по струнам, но потом заиграл относительно спокойную мелодию. Третий прокашлялся в кулак, настраиваясь для пения. Давненько он не пел вот в такой обстановке… «Лесом, полем, речкой, морем Мы бредем который год, Да не от хорошей доли Люд в наёмники идет… Крови пролили немало, Где чужой, а где своей Только плакать не пристало Тебе платят — вот и бей…» Рейх пел чисто, попадая в каждую ноту. Страны были в шоке. Особенно Союз и Финляндия — этот немец и петь умеет?! Финн вообще застыл на месте от шока. Союз если мог ещё как-то выругаться богохульно, то северный просто смотрел на немца и где-то в душе даже завидовал ему. И на скрипке играет, и поёт хорошо, и команды отдаёт превосходно — чего он не умеет, чёрт бы его побрал?! Йожин тоже удивился — тембр голоса низкий, но берёт высокие ноты… Этим монах, скорее всего, будет всегда восхищаться в немце. «Э-э-эх!.. Наёмницкая доля, Всё равно одну живем… Хе-е-ей! Возьмем немного воли! Будем живы — не помрём!» Медведь тоже начал подпевать, только тихонько, дабы не сбить немца с правильного пения. «Наши жизни стоят мало, Наше дело — воевать. И покуда ноги держат Будем мы в строю шагать. Мы верны своим обетам, А обет у нас один: Кто щедрей дает монету — Тот тебе и господин…» — А ведь прав Адольф, — шёпотом сказал лейтенант Адам, ткнув Отакара в бок. — Цыц! — рыкнул капитан, чуть ли не отвесив обоим по подзатыльнику. Адам сразу же заткнулся, а Отакар тихо хихикнул. «Э-э-эх!.. Наёмницкая доля, Всё равно одну живем… Хе-е-ей! Возьмем немного воли! Будем живы — не помрём!» В некоторых моментах Рейху приходилось срываться на крик, дабы показать напряжённость песни. И это выходило — все оборачивались на певца и Медведя, их лица немного менялись, больше в напряжённую и серьёзную сторону. Этого немец и добивается. «Нам гербов не обещают Не подарят нам земель И плевать, лишь бы хватало На вино и на «лядей»! Пей, покуда в глотку льется За себя и за ребят! Что уже не смогут больше Пить вино и с бабой спать…» С этого момента даже капитан усмехнулся, а все остальные засмеялись. Их отряд и так пережил многое, были и большие потери, и ранений много было… С нечистью всегда доводилось встречаться: хоть в тех же самых борделях и трактирах! Внезапно, ирландец начал резко бить по струнам, иногда обрывая мелодию. Все подумали, что это он решил бахвалиться, но на самом деле, так требовала песня. «Курва мать, твою ж налево! Надоело воевать! Нам бы пить и портить девок, А не жизни отдавать!..» Рейх отчаянно закричал, нежели запел. Но это тоже было частью песни. Заиграл уже обычный мотив, и немец спокойно продолжил петь, всё же иногда срываясь на крик: «А мы пьем и не жалеем, Нам ведь нечего терять! Только лишь о наших деньгах Будут шлюхи горевать… Э-э-эх!.. Наёмницкая доля, Всё равно одну живем… Хе-е-ей! Возьмем немного воли! Будем живы — не помрём! Ой, не помрём, Ой, не помрём, Ой, не помрё-о-о-ом!..» Мелодия постепенно сходила на «нет», но потом Медведь опять ударил по струнам и прекратил играть. — Браво, господа! Браво! — Гюнтер встал с бревна, что служило скамейкой и захлопал. К нему подключились остальные страны и наёмники. Даже Союз с финном от шока и одновременно радости заапладировали. — Ох, спасибо! — Патрик улыбнулся и посмотрел на немца. Тот отдышивался после песни, но улыбался. Давно он так не пел…***
Ландскнехты ложились спать. Завтра предстоял такой же муторный и скучный день, так что стоило немного поспать, чтобы хотя бы в седле держаться. Однако, караул всё же решили выставить. Мало ли — убьют во сне или обкрадут. — Ночью на карауле стоят Адольф и Анджей. Оба поняли? — Гюнтер поставил руки по бокам. — Так точно, херр капитан! — Рейх тонул локтём Польшу, отчего тот немного вздрогнул. — Прекрасно. Всё, а все остальные — спать! — Швальбе зевнул и пошёл к дереву, где устроился поудобней и прикрыл глаза, проваливаясь в свой глубокий сон. Остальные тоже примостились на полянке: кто у брёвен, у костра, кто у других деревьев, а кто вообще на самом бревне развалился.***
Уже было примерно часа три ночи, а немец с поляком до сих пор был на страже. Оба сидели у костра и иногда перекидывались парой слов. Поляка потряхивало, и хорошо так. Не от холода — у огня же сидят. — Рейх, у тебя тоже такое предчувствие, что… — поляк не договорил. — Что сегодня что-то произойдёт? Да, тоже такое есть… — немец резко замолчал. Польша хотел что-то спросить, но тот так же резко заткнул его. — Тихо. Слышишь?.. — Шорох?.. — Анджей задним ходом отполз к немцу и вжался в его правую руку. — Что это такое, мать вашу за ногу?.. — Рейх уже доставал мешочек с порохом.
