Min’s decision

      Юнги просыпается удивительно бодрым и потягивается на кровати. Когда он высыпался так сладко? Даже и не припомнит. Но тут слышит, как часы начинают гулко бить удар за ударом прямо как старинные из его телефона. Откуда такие часы? У него их никогда не было! Разве что, встроенные. Но никогда ещё так громко не гремели.       И внезапно вспоминает о призраке отца. Полночь! Этого не может быть! Получается, всё было правдой или он продолжает бредить?       Ему становится страшно. Юнги припоминает про трёх духов. Он одного-то еле осилил, а тут сразу трое? Они что, явятся прямо сейчас?       Со страха Юнги ныряет обратно под одеяло и хочет не слышать, как часы вновь и вновь громко бьют. Аж прикладывает ладони к ушам, но бесполезно.       — Это всё бред! Глюки… чёртов рамен, — даже злится он, потуже заворачиваясь в одеяло.       Не успевает договорить, как вспышка света озаряет комнату, и чья-то невидимая рука откидывает крепко завернутое одеяло. И притом не за спиной у него, и не в ногах, а прямо перед его глазами. Одеяло отбрасывают, а Юнги, подскочив на постели, тут же сталкивается лицом к лицу с таинственным пришельцем, рука которого и отдёрнула его же одеяло.       Юнги видит перед собой очень странное существо, похожее на ребёнка, но ещё больше на старичка, видимого словно в какую-то сверхъестественную подзорную трубу, которая отдаляет его на такое расстояние, что он уменьшился до размеров ребёнка. Его длинные рассыпавшиеся по плечам волосы белые, как волосы старца, однако на лице не видно ни морщинки, а на щеках играет нежный румянец. Руки у него очень длинные и мускулистые, а кисти рук производят впечатление недюжинной силы. Ноги — обнажённые так же, как и руки — поражают изяществом формы. Облачено это существо в белоснежную тунику, подпоясанную дивно сверкающим кушаком. И держит в руке зелёную ветку остролиста, а подол его одеяния, в странном несоответствии с этой святочной эмблемой зимы, украшен живыми цветами. Но что удивительнее всего, так это яркая струя света, которая бьёт у него из макушки вверх и освещает всю его фигуру. Это, должно быть, и является причиной того, что подмышкой призрак держит гасилку в виде колпака, служившую ему, по-видимому, головным убором в тех случаях, когда он не был расположен самоосвещаться.       Юнги бы любовался этой красотой, но не сейчас, когда перед ним стоит ещё один дух. Что странно, призрак его не пугает, разве что, чуть-чуть.       — Я — Дух Прошлых Лет, — мягко, нежно и тихо проговаривает дух, будто эхо. И правда голос похож из прошлого, хотя стоит рядом с ним.       — Что? — глупо переспрашивает Юнги, следя за тёплым свечением.       Призрак также мягко и нежно смеётся:       — Я позабочусь о тебе. Вставай и следуй за мной, — мягкий переливчатый голос завораживает его настолько, что он даже не чувствует хватку на своей руке.       Юнги хочет сказать, что час поздний и погода не располагает к прогулкам, что в постели тепло, а на улице холодище — много ниже нуля. Что он одет очень легко, но руке, которая так нежно, почти как родительская сжимает его локоть, нельзя противиться. Юнги встаёт с постели. Однако заметив, что Дух направляется к двери, он в испуге цепляется за его одежду.       — Я не одет, там холодно. И что ты собираешься делать? — почти в панике спрашивает Юнги, боясь прикасаться сверкающей руки.       — Дай мне коснуться твоей груди, — говорит Дух, положив руку ему на сердце, отчего он ощущает нарастающее тепло по всему телу. — Это поддержит тебя, и ты преодолеешь и не такие препятствия.       С этими словами тот проходит сквозь стену, увлекая за собой и его, и они вдруг оказываются на пустынной проселочной дороге, по обеим сторонам которой расстилаются поля. Нынешний Тэгу скрывается из глаз, исчезает бесследно, а вместе с ним рассеиваются и мрак и туман. Юнги чувствует себя таким лёгким и в приятном тепле, что не верится. Стоит холодный, ясный, зимний день, и снег устилает землю, а ему тепло.       — О господи! — восклицает он, осматриваясь по сторонам. Они больше не в Тэгу…       Как же ему всё знакомо.       И что это вообще? Такие ясные картины предстают перед ним, будто проживает своё прошлое ещё раз.       — Что это? Какая-то голограмма? — удивляется Юнги, переведя глаза на Духа.       — Это тени прошлого. Нас никто не видит и не слышит, не волнуйся.       — Это наш дом! — пролетая над старым одноэтажным, но до боли уютным и пахнущим родным здания, восклицает он. — А это… — и тут Юнги замолкает не в силах продолжить.       Дух обращает к нему кроткий взгляд. Его лёгкое прикосновение, сколь бы ни было оно мимолётно и невесомо, будит какие-то чувства в Юнги. Ему чудится, что на него веет тысячами запахов, и каждый запах будит тысячи воспоминаний о давным давно забытых думах, стремлениях, радостях и надеждах.       — Твои губы дрожат, — вдруг мягко говорит Дух. — А что это катится у тебя по щеке?       — Всего лишь снег попал на лицо. Пустяки, — смущённо отмахивается он, стирая неожиданные слёзы рукой.       Никогда раньше Юнги не то, что плакал, но и не потел, а тут слёзы сами текут. Чушь.       Далее они идут по очень знакомой дороге, что его сердце щемит и тонет в приятной ностальгии. И тут, они настигают небольшое здание. Его дом.       Дом, где он жил, где прошло счастливое время, где были дедушки и его собака, в которой он души не чаял.       Юнги жил у дедушек по материнской линии до восьми лет. И это самое счастливое время, что перетекло лишь в воспоминание.       Он рос обычным мальчишкой. Любил играть с собакой и с соседскими ребятами, собирать ягоды и грибы; ходить с дедушкой на рыбалку и просто гулять по густому ароматному лесу. Он обожал дедушкину стряпню, что с утра пораньше мог полакомиться оладушками с вареньем или мёдом; или чрезмерно вкусными вафлями с ягодами; или ароматной кашей с фруктами. Что аж слюнки текут от одних только воспоминаний. А после завтрака Юнги мог пойти играть с друзьями, если с дедушкой планов не было. И всегда брал с собой Мандарина. Это его собака породы терьер, подаренная мамой, чтобы ему не было скучно. Как звонко тот лаял и всегда порывался вылизать его лицо, особенно пальцы после еды.       Он любил её. Всегда и везде брал с собой. Да и с мальчишками ладил.       Эх, какое было время. И Юнги ярко улыбается. Впервые за столько лет.       Но тут они с призраком подходят к этим самым мальчишкам, которых он сразу узнаёт и называет по именам. Почему Юнги так безмерно счастлив видеть их теперь? Что блестит в его холодных глазах и почему сердце так прыгает в груди, когда ребятишки равняются с ним? Почему душа исполняется умиления, когда он слышит, как, расставаясь на перекрёстках и разъезжаясь по домам, они желают друг другу весёлых кошмаров?Откуда всё это? Опять слёзы. И опять тайком от духа он убирает их рукавом толстовки.       Они снова перемещаются в ещё одно помещение. Это его садик, где четырехлетний Юнги с мальчишками резвится с воспитателями во дворе. Все ребята из крошечного городка из Тэгу, но было ощущение, что этот самый город — самый лучший во всём мире. Так и было.       А садик хоть и маленький, но как говорят, в тесноте да не в обиде. Уж очень было весело. А в какие игры они только не играли! С ума сойти.       Сейчас эти воспоминания такие далёкие, но такие ценные.       Тут Дух снова несёт его через пространство. На этот раз — школа. Юнги всегда хорошо учился. Особенно полюбил литературу и живопись. Вместе с дедушками, они много рисовали и читали, полностью окунаясь в свой мир. Но от воспоминаний того года он вдруг хмурится и улыбка моментально пропадает с лица, возвращая привычную хмурость.       И тут они видят восьмилетнего его, стоящего возле окна дедушкиного дома. С печальным взором, смотрящего куда-то вдаль.       — Идём дальше? — Юнги хочет унести их отсюда подальше, так как воспоминания слишком грустные и до сих пор живы в душе.       — Почему? Ты здесь такой милый, — мягко улыбается Дух, крепко держа его руку в своей.       Юнги лишь повинуется и опускает голову вниз, не захотев повторения того болезненного опыта.       — Юнги-я, вот ты где, идём. Отец нас ждёт, — тут входит его мать в старом синем деловом костюме с заплаткой в двух местах, так как отец не тратился ни на кого.       Он отчётливо помнит свою маму до мелочей. Красивые тёмные глаза, острый нос и самые мягкие губы, что целовали его. Даже без макияжа она выглядела просто обворожительно.       И этот костюм, который со временем потерял свой яркий сине-серый цвет, став обычной перестиранной и переношенной вещью, — вовсе не портит её красоту.       — Не хочу уезжать. Я хочу всегда жить с дедушками! — стойко, но уверенно произносит маленький Юнги, ковыряя краску на подоконнике.       — Но в Сеул тоже они будут часто приезжать, — врёт мама, так как вплоть до их гибели дедушек и в помине не приезжали.       Как он потом узнал, они умерли, а на похороны отец даже маму не пустил. Видите ли, проезд слишком дорогой. Юнги тогда решил ненавидеть его до конца своих дней. Человека, который лишил его в последний раз увидеться с дорогими людьми.       — Юнги, тебя там ждёт Чонгук. Он скучает по тебе, — она снова врёт.       С братом они никогда не виделись, только по видеозвонку и то не больше секунды. Когда мама забеременела, он обрадовался новости. Так как давно завидовал, смотря вслед своим товарищам с братьями или сестрами. Как они заботились друг о друге, как держались за руки, как ладили и играли. Но потом не было возможности даже посмотреть на Чонгука, так как отца жаба душила привозить их.       А нынешний Юнги удивляется тому, что мама и папа вообще приехали за ним. Как уговорили отца или это тот сам решил? Как позволил потратиться на дорогу? Вопрос останется без ответа.       И тут они снова перемещаются, но домой к дедушкам. Юнги, снова пуская горькие слёзы, отворачивается от видения, но оно следует за ним. Куда бы он ни повернул голову, картина следует за ним. Досадно вздохнув, Юнги просто закрывает глаза. И тут слышится ругань папы.       — Живо в машину, Юнги! Мне завтра на работу, а ты ещё смеешь перечить мне.       Отец догоняет маленького его и, даже не обращая внимания на дедушек, которые тихо следят за ними, бьёт по лицу, отчего Юнги ощущает жжение и боль. Даже сейчас он будто чувствует эту пощёчину, отчего вздрагивает. Маленький он плачет и вырывается из хватки отца, убегая в лес.       Звуки прошлого больно царапают по его сердцу, что хочется перемотать и оказаться в своём доме. Сейчас. Как можно быстрее.       В лесу маленького Юнги находит Мандарин, забавно виляя хвостиком и тычется носом в мокрую щеку, вызывая улыбку... Их последний момент вместе.       — Я не хочу туда… не хочу, — продолжает отчаянно плакать Юнги, обнимая собачку, который уже лижет всё его лицо шершавым языком.       Но тут появляется отец. Чрезмерно злой. Тогда ещё тот был моложе и сильнее. Даже потрёпанные и изношенные вещи не старили. Но Юнги никогда не любил его.       — Считаю до трёх. Если ты не пойдёшь в машину сам, потащу силой и это тебе не понравится, — рычит отец, а он лишь отворачивается от него и стискивает в объятиях Мандарина, желая остаться с дедушками, как можно дольше. — Юнги! Не смей отворачиваться от меня!       Отец хватает за тонкое запястье и тянет в сторону машины, а Юнги со всей силы кусает его за руку и убегает вглубь леса. За спиной папа шикает и шлёт ему проклятья, а потом слышится, как тот бежит следом.       Тут Юнги с Духом достигают их с дедушкой лесного домика, где они хранят рыболовные снасти, закуски, охотничье ружьё с патронами и немного постельного белья. Маленький Юнги прячется в самодельной яме, которую они выкопали для хранения продуктов и пытается отдышаться. Как слышит отца очень близко и ладошкой прикрывает рот в надежде заглушить тяжёлое дыхание. Юнги прогоняет Мандарина, который скулит и хочет к нему, но места в яме и так мало. Да и мальчик подрос рекордные пять сантиметров за лето.       Взрослый Юнги не осмеливается открыть глаза, даже хочет прикрыть уши. Но Дух тыкает колпаком ему в живот и он поддаётся, открывая глаза. А призрак заставляет смотреть на всё.       — Если не выйдешь на счёт три, я выстрелю в твою собаку, — грозится отец, заставив сердце усиленно биться, и испугаться за жизнь своего друга.       — Не надо! — горько вскрикивает Юнги, показывая своё укрытие и мигом оказывается возле них.       Отец и правда держит в руках то самое дедушкино ружьё. А Мандарин схвачен за шею и болтается в воздухе, разрывая его сердце напополам. Жалобный скулёж друга до сих пор снится ему в кошмарах.       — Живо в машину! — рычит отец, направляя ствол прямо на маленькую скулящую тушку.       — Не надо, — молит Юнги, подбежав к пушистому другу. — Отпусти его.       Он не сводит глаз с Мандарина, который кажется совсем задохнется от сильной хватки.       — Пожалуйста, папа! Отпусти его! — слёзно просит Юнги, стараясь ослабить пальцы мужчины, как оказывается на земле.       — В машину. Ещё раз повторять не буду! — шипит отец, толкнув его, но не выпускает собачку из хватки.       Юнги быстро шагает к машине, всё время оглядываясь на Мандарина. И в его памяти навсегда остаётся эта картина: как отец с мощной рукой держит пушистого беззащитного друга, а в одной — старое дедушкино ружьё. Травма детства.       Ему даже не дают попрощаться с дедушками, которые лишь машут и грустно улыбаются ему; и Мандарином, которого отец кидает с такой силой, что Юнги вновь плачет, сидя в машине. И просто наблюдает как часто-часто вздымается брюшко его друга, лежащего на земле. Сердце болезненно сжимается.       Дух оглядывает его грустными глазами, а он, смахнув слёзы, замечает, как картина перед ним сменяется.       Теперь стоит гул большого города, слышно рёв машин и громкие голоса на улице. Интернат.       Подросток-Юнги одиноко сидит в углу комнаты переговоров и смотрит в окно за медленно падающим снегом, который накрывает весь город. И завидует радостным прохожим, что широко улыбаются. Наверняка их всех ждут дома семьи.       Этот государственный интернат никогда не заменит ему школу, в которой он учился раньше. Здесь всё было не так. Даже ребята были заносчивыми, всегда обижали его, отбирали обед в столовой или выкидывали на пол. Смеялись с его поношенной одежды, поношенных вещей, и он так и не обзавёлся там друзьями.       По приезде в Сеул, родители его отдали в интернат, чтобы самим работать. Как-то он подслушал разговор мамы с папой, оказывается, его «держат» в интернате бесплатно за какие-то заслуги отца.       — Хён! Юнги-хён! — машет маленький пятилетний Чонгук, когда они с мамой приходит проведать его.       Пусть он видит их раз в месяц, потому что отец в это время задерживается на работе допоздна, что позволяет им встретиться. Но Юнги рад хотя бы такому общению, потому даже обнимает брата, от которого пахнет яблочным пирогом. Странно, обычно такие изыски его семья никогда не позволяла.       Мягкие волосы братика, торчащие из-под шапки, забавно слиплись на маленьком лбу. А большие глазки так сияют, будто видит Санта Клауса.       — Хён, сегодня меня в садике угощали яблочным пирогом. Я принёс тебе кусочек, — а взрослый Юнги умиляется этими большими озорными глазками и беззубой милой улыбкой, как и маленькими ручками, протягивающими ему скомканный платок, где лежит кусок пирога.       И с удивлением замечает, что братец не изменился за все эти годы. Каким был добрым и щедрым, таким и остался.       Он резко хочет к нему, взрослому, точнее к ним. Извиниться за своё поведение и помочь с чисткой снега, наконец. Юнги вздыхает от случившегося накануне. Что он за осёл такой, который не помог собственному брату?       — Спасибо, Чонгук-и, — юный Юнги целует в мягкую прохладную щёку, отчего брат превращается в сплошную улыбку, самую широкую и добродушную на свете, и залезает на его колени, начиная с радостью рассказывать про свой праздничный день в саду.       Такой милый.       Юнги помнит, там же они втроём поделили маленький кусочек пирога и вдоволь наслушались рассказов Чонгука. А когда они ушли, он вдруг почувствовал ужасное опустошение, что хотелось выть. Нечестно, что даже в Рождество его не брали домой.       Рождество в интернате ничем не отличалось от обычного дня, разве что скудным оформлением и безнаказанным поведением со стороны некоторых особо одаренных. Не обошлось без драки, где из него чуть ли не сделали отбивную. Благо повар проходила рядом и отвела всех к директору. Но потом их всех отпустили, так как сегодня праздник и «мальчики, больше не деритесь», чтоб их.       В интернате они все «ненужные» своим семьям, если можно так выразиться. Там других детей и не было. Только за остальных ребят платили родители, а он там был по блату. И эта информация послужила дополнительным стимулом обижать его ещё больше. За что Юнги возненавидел отца ещё пуще. И хотелось поскорее уехать из этого «шлака» к дедушкам. Чтобы с глаз долой и из сердца вон. Вместе с Чонгуком и мамой желательно.       Даже в редкие встречи, отец не выражал хоть какой-нибудь радости видеться с сыном. Как обычно начинал ругать за не заправленную одежду или грубое поведение. Всегда давал подзатыльники и пощёчины за особо «тяжкие» проступки, даже не спрашивал, правда он это сделал или нет. Кто докладывал отцу, Юнги так и не понял, хотя догадывается, что все могли. Но в основном, он не был виноват, лишь защищался. Ведь, его никто не учил давать сдачи. Но и покорно стоять и терпеть сил уже не было.       Но тут Дух хватает его и они сворачивают с проезжей дороги, и вскоре прилетают к красному кирпичному зданию, с увенчанной флюгером небольшой круглой башенкой, внутри которой висел колокол. Здание было довольно большое, но находилось в состоянии полного упадка. Расположенные во дворе обширные службы, казалось, пустовали без всякой пользы. На стенах от сырости проступила плесень, стёкла в окнах были выбиты, а двери - сгнили.       Кладбище.       Юнги не вынесет ещё одних худших воспоминаний, что обнимает себя руками. Но в этот раз следит за самим собой, которому только десять лет и стоит возле двух могил.       Он стал намного выше, худее, бледнее, но сил скорбеть по родителям, точнее маме, было. Десятилетний он стоит в тонком пальто, который достался от какого-то кузена, что на размер меньше. И смотрится смешно, но что поделать? Хорошо, что середина весны, не так холодно.       Ему только вчера утром директор интерната сказала, что родители попали в автокатастрофу и даже шансов на спасение не было. Юнги думал, что сам умрёт на месте, прямо напротив директора, если бы не соц работник, которая вручила ему небольшой платок, в котором был завернут кулон матери. Она-то и сказала, что Чонгука и его отдадут в приют. Или Юнги может остаться здесь, так как отец договаривался только за него, а брата увезут в приют. Тогда-то он и опомнился от горя. Чонгука ни за что не потеряет. И в интернате брату не место.       Он тогда сквозь слёзы прокричал всем, что они будут вместе и брата никому не отдаст. Тому только шесть, в следующем году пойдёт в школу, как и мечтал. Жаль, матушка не увидела.       — Мне так жаль, — а мягкий голос Духа обволакивает всё тело, заставляя ощущать некоторую лёгкость.       Десятилетний Юнги на секунду обрадовался, что их опекунами теперь будут дедушки, но какого было его удивление и горе, когда узнал правду, которую отец скрывал всё это время. Те почили уже несколько лет назад, а про Мандарина никто ничего не знал.       Пришлось свыкнуться с мыслью, что они теперь одни на всем белом свете. Через три дня их перевели в детский приют. Было немного лучше, чем в интернате. Хотя и здесь бывали драки.       Чонгук долго оплакивал отсутствие мамы, но к его удивлению, не замкнулся в себе. И в школу пошёл с улыбкой на лице. Правда, жутко нервничал и просил его быть ровно к двум возле школы. И это стало их маленькой рутиной. Он забирал его из школы и вместе шли в приют, подолгу болтая по дороге.       Юнги стал жёстче, но не по отношению к брату. А вообще. Он тогда подрабатывал и лишние деньги от продажи печенья, газет и конфет прятал в своём потайном кармане в сумке.       Уже давал сдачи обидчикам, так как он не выносил рукоприкладств в сторону младшего брата. А видеть его слёзы — было слишком больно. Плевать хотел на всё. Жил, чтобы вырасти побыстрее и заработать кучу денег, чтобы никто не посмел их тронуть, сказать лишнего или просто косо смотреть. Чтобы у Чонгука было всё.       С годами у брата появились свои друзья и увлечения. Но всё равно оставался добрым, и для Юнги всегда было припасено пару историй для рассказа перед сном.       Когда Юнги исполнилось восемнадцать, ему дали небольшую каморку недалеко от центра. И они, наконец, зажили вместе. Радости было не счесть.       И тут Дух резко тянет задумавшегося его на себя. В этот раз они перемещаются в огромное богато убранное помещение. А на роскошном кожаном диване восседает красивый итальянец.       О, какие люди!       Юнги успел подзабыть своего старого знакомого — мистера Луччио, итальянского винодела шестидесяти лет, который имел бизнес в Корее. И почему-то обратил внимание на него.       Этому бизнесмену понравились картины Юнги, который однажды выставил на продажу на общественной выставке. Хотя и запрещено продавать, но он умудрялся зарабатывать. Даже были относительно постоянные клиенты. И Луччио тоже присоединился к их числу. Тот даже научил его пить вино и отличать оригинал от подделки. Дарил дорогие вкусные вина из своей коллекции. Несколько раз брал их с собой в Рим, отчего Чонгук был безмерно рад. Даже водил их в дорогие бутики, покупал дорогую одежду, брал на вечеринки на яхте и кормил устрицами. А Юнги казалось странным, что чужой мужчина так заботится о них. Даже оплатил обучение Чонгука в универе, что стало последней каплей. Юнги не стерпел. Они тогда были вовсе не бедные, и он сам мог оплатить учёбу брата. И тогда явился к Луччио в тот же вечер, и вернул ему все потраченные деньги на обучение. Но «друг» остановил его гневную тираду и сказал всю правду.       Оказалось, что Луччио продаёт его работы за свои заграницей, которые разлетаются как горячие пирожки, и в сотни раз дороже. А затем итальянец предложил ему контракт, даже пятьдесят процентов с прибыли с картин, на что Юнги, конечно же, согласился.       И пошло-поехало. Он заработал кучу денег и вместо того, чтобы открыть счёт в банке, прятал всё в сейфе под кроватью. До сих пор. А по мере увеличения дохода, жадность начала съедать его с корнем. Юнги считал каждую вону, обращался с ними, лучше чем с братом. Чистил, стирал, полировал, складывал аккуратными стопочками.       А когда и Луччио помер, он не мог продавать свои работы, сочли бы за мошенника. Потому и додумался открыть каллиграфический бизнес.       Он продал свою каморку, купил здание под офис в глубинке Тэгу, и как ни странно, клиентов сразу набралось много. А когда дела пошли в гору и уже Юнги сам не справлялся с заказами, нанял Ким Намджуна, который быстро вписался в его жизнь.       Чонгук же окончил IT-институт, который оплатил сам Юнги, и нашёл работу в престижной компании. Но отношения между ними постепенно охлаждались.       Дух снова тянет его на себя. Но по мере того, как он отдаляется от старых воспоминаний, чувствует странную лёгкость и даже благодарность.       Хм, Юнги мотает головой и покорно следует за Духом.       Тут он замечает несколько картин из прошлого сразу.       Первое — только окончивший школу Чонгук зовёт его с собой на вечеринку, а он сидит в гостиной среди вороха красок и холста, и не может отвлечься от картины, так как должен закончить к утру. Луччио торопит. И замечает, как брат скисает, больше не смея беспокоить.       Второе — Чонгук зовёт его покушать в кафе, недалеко от студенческого кампуса, а он снова отказывает, ссылаясь на важное дело. Луччио пригласил к себе: поговорить об их совместной работе. Брат снова скисает и уходит к друзьям без намёка той самой лучшей улыбки на лице.       Третье — его день рождения. Чонгук приготовил суп из морских водорослей, долго провозился с ним на кухне и купил торт. А он явился в стельку пьяный, зато с полным карманом денег. И ему было слишком хорошо, чтобы думать о чём-то ещё. Продал уйму своих картин задорого! А брат с грустью смотрит на него, пока он пьяно улыбаясь, засыпает в куче банкнот. Брат, тихо убрав всё со стола, уходит спать в комнату, проронив пару слёз.       Четвёртое — Чонгук хочет познакомить его со своим парнем и спрашивает, когда он свободен. Но Юнги не до этого. Уже грубо отвечает не знакомить его с каждой своей пассией, хотя это первая омега брата. Чонгук лишь пожимает плечами и через силу улыбается, обнимая своего парня.       Пятое — они оба живут отдельно. Чонгук молча заходит к нему и оставляет пригласительное на свадьбу на столе. Печально оглядывает его почти пустое помещение. Даже слегка убирается и сам наполняет шкафы с холодильником едой. И также молча уходит, грустно посмотрев на него напоследок. А он всё это время сидит на полу и пишет заказ, как всегда.       И тут Юнги замечает его морщинки на лице. Как всё же постарел брат, хотя младше его на четыре года. Но телом стал крепче и сильнее.       Только сейчас он начинает понимать, что сам отталкивал брата. Что всё это время был слеп, ведомый своим же желанием разбогатеть, что ничего вокруг не замечал и погряз в себе. Сердце снова болезненно сжимается.       Шестое — брат горько плачет на собственной свадьбе, потому что единственный брат не пришёл, утешаемый своим мужем. И Юнги слышит, как гости зовут его «бедный сирота», «совсем один, но устроил хорошую свадьбу», «какой молодец, несмотря, что потерял семью, живёт дальше» и т.д.       Юнги сейчас возненавидел себя, что даже не пошёл на свадьбу к родному брату. Так хочет доказать им всем, что Чонгук не один. Но ведь поздно.       Несмотря на всё, брат почему-то продолжает быть с ним, говорить, платить за оба дома, и даже не отталкивает.       До чего добродушный.       Юнги сам пускает горячие слёзы и хочет просто обнять его. И попросить прощения за всё.       — Я хочу домой. Сейчас же! — хриплым от слёз голосом произносит он, обхватив себя обеими руками.       И думает, что больше не вынесет слёз брата. Эмоции будто включаются в полную силу и теперь душат его, терзая воспоминаниями.       — Мне жаль, но осталась последняя тень, — мягко проговаривает Дух, схватив его за руку.       — Не надо! П-Пожалуйста, не надо. Я хочу домой, — такой жалобный тон вырывается из него, он никогда бы не поверил, что способен на такое.       Но неумолимый Дух, возложив на него обе руки, заставляет смотреть на то, что происходит дальше.       Вот Юнги нанимает Чон Хосока, второго после Намджуна коллегу. Как тот начинает привносить уют и свет в некогда серый офис. Как находит общий язык с разгневанным клиентом, по вине самого Юнги, который в спешке перепутал заказы. Даже смешит того, между прочим. И этот клиент становится их постоянным. Как Чон каждый день убирает пыль с мебели, принесёнными с собой влажными салфетками. Угощает их булочками и конфетами. Но Юнги на всё это был слеп, замечая лишь его болтливость, чрезмерно громкую речь, громкое шуршание и непослушание.       Он снова винит себя, когда видит его в гневе. Нет обещанной доплаты за переработку, которую Юнги обещал дать ещё два года назад на Рождество, но так и не исполнил. Как и каждый год потом. Затем Хосок просто уходит, забирая тот самый уют и свет за собой.       Юнги понимает, что был всё это время глух и слеп. Не видел ничего дальше своего носа. Не ценил того, что люди делают, что они просто рядом, в конце концов.       — Всё? — он находит в себе силы спросить Духа, который молча кивает и мягко улыбается.       И тут, в лице Духа каким-то непостижимым образом соединяются отдельные черты всех людей, которых ему сам же показывал. Вот дедушки, отец, мама, Чонгук, мальчишки из деревни, из интерната, из приюта, Луччио, соседи, коллеги, что Юнги теряется вспоминать каждого из них. Но тут он замечает под пазухой призрака колпак и догадывается надеть на его голову.       Тот как-то сразу оседает под колпаком, и он на сильно покрывает его до самых пят. Но как бы Юнги крепко ни прижимает гасилку к голове Духа, ему не удаётся потушить света, струившегося из-под колпака на землю. Призрак однако внезапно исчезает.       Страшная усталость вдруг овладевает им. Его начинает непреодолимо клонить ко сну, и в ту же секунду он видит, что снова находится у себя в спальне. Наконец, повалившись на свою постель, Юнги засыпает мёртвым сном.