Min’s decision

      Юнги снова просыпается удивительно бодрым. Но как ни странно, помнит всё приключившееся с ним за ночь. И про Духа, и про тени прошлого, что снова вызывают некоторую тоску. Но не такую давящую, а наоборот, будто лёгкую и светлую. Будто он переворачивает страницу своей жизни. И чувствует, что просыпается как раз вовремя, так как ему предстоит беседа со вторым Духом, который должен явиться после того, как часы пробьют полночь.       Юнги уже не боится встретиться с ним. Но испытывает некое странное чувство, будто сам ожидает поскорее увидеться. Что за дела? Может, он взаправду сошёл с ума?       Общаться с бестелесными — верный путь к мозгоправам, да? Ну уж нет, он никогда не даст свои деньги этим шарлатанам.       И тут часы на телефоне бьют удар за ударом, а после последнего никто к нему не является. Юнги оглядывает комнату — пустота. Ещё раз — снова никого. Ничего сверхъестественного. Может, забыли про него? Странно. А призраки забывчивы? Или ждут, когда он будет меньше всего ожидать и внезапно появятся, пугая до инфаркта. Ну уж нет. Такой картины он им точно не предоставит.       Ещё раз оглянув комнату, Юнги ложится на кровать и только сейчас замечает багрово-красное сияние, накрывающее весь пол. Он щурится и, удостоверившись в реальности, резко садится и не может установить, откуда оно взялось и что означает. Это сияние кажется ему страшнее целой дюжины привидений. Аж весь потеет.       — Дух? — набираясь смелости, решает спросить первым.       Юнги через некоторое время всё же думает наконец, что источник призрачного света может находиться в гостиной, откуда, если приглядеться внимательнее, этот свет и струится. Когда эта мысль полностью проникает в его сознание, он тихонько сползает с кровати и, шаркая носками, направляется к двери. Как только его рука касается дверной щеколды, какой-то незнакомый голос, назвав его по имени, велит ему войти. Юнги повинуется.       Глотнув вязкую слюну, он лишь хочет поскорее избавиться от этого призрака и нерешительно входит в свою гостиную.       Это его собственная гостиная-кухня. Сомнений быть не может. Но она странно изменилась. Все стены и потолок убраны живыми растениями, и комната скорее походит на рощу. Яркие блестящие ягоды весело проглядываются в зелёной листве. Свежие твёрдые листья остролиста, омелы и плюща так и сверкают, словно маленькие зеркальца, развешенные на ветвях, а в камине гудит такое жаркое пламя, какого он не видывал в своей жизни.       Откуда у него камин? Ох уж эти проделки призрака.       На полу огромной грудой, напоминающей трон, сложены жареные индейки, гуси, куры, дичь, свиные окорока, большие куски говядины, молочные поросята, гирлянды сосисок, жареные пирожки, пудинги, бочонки с устрицами, горячие каштаны, румяные яблоки, сочные апельсины, ароматные груши, громадные пироги с ливером и дымящиеся чаши с пуншем, душистые пары которого стлались в воздухе, словно туман. И на этом возвышении непринужденно величаво восседает такой веселый и сияющий великан, что сердце радуется при одном взгляде на него. В руке у того факел, несколько похожий по форме на рог изобилия, и он поднимает его высоко над головой, чтобы хорошенько осветить испуганно-удивлённого Юнги, когда появляется из спальни.       — Заходи, Мин Юнги. Будем знакомы, Я — Дух Нынешнего Рождества, — однако весело распевает призрак.       А Юнги робко шагает в комнату и стоит, понурив голову перед ним. Он уже не прежний, угрюмый, хмурый альфа, и не решается поднять глаза, и встретить ясный и добрый взор призрака. Даже считает, что к нему слишком добры. Но почтительно кланяется в знак приветствия.       Дух одет в простой тёмно-зеленый балахон или мантию, отороченный белым мехом. Одеяние свободно и небрежно спадает с его плеч, и широкая грудь великана была обнажена, словно он хотел показать, что не нуждается ни в каких искусственных покровах и защите. Ступни, видневшиеся из-под пышных складок мантии, были босыми, и на голове тоже не было никакого убора, кроме венчика из остролиста, на которых сверкали льдинки. Длинные тёмно-каштановые кудри рассыпались по плечам, доброе открытое лицо улыбалось, глаза сияли, голос звучал весело, и всё — и жизнерадостный вид, и свободное обхождение, и приветливо протянутая рука, — всё в нём выглядит приятно и непринужденно. На поясе у Духа висят старинные ножны, но — пустые, без меча, да и сами ножны кажутся порядком изъеденные ржавчиной.       — Ты ведь никогда ещё не видел таких, как я! — радостно восклицает Дух.       — Никогда, — честно отвечает Юнги, разглядывая его по-детски любопытными глазами, даже аппетит что-то разыгрывается.       — Ты никогда не общался с молодыми членами нашего семейства, из которых я — самый младший? Я хочу сказать, с теми из моих старших братьев, которые рождались в последние годы? — продолжает допрашивать призрак.       — Боюсь, что нет. А у тебя много братьев, Дух? — в нетерпении услышать ответ, выдыхает Юнги.       — Свыше тысячи!       — Вот так семейка! — потерянно бормочет Юнги, потирая затылок.       Это как получается вообще? Законно ли иметь столько братьев?       Пока он стоит в думах, Дух встаёт и полы подозрительно хрустят под ним, что хозяин дома даже пугается за свой дом.       — Веди меня куда хочешь. Прошлую ночь я шёл по принуждению и получил урок, который не пропал даром. Если этой ночью ты тоже должен чему-нибудь научить меня, пусть и это послужит мне на пользу, — решительно лепечет Юнги, ощущая себя пылинкой рядом с Духом.       — Коснись моей мантии.       Юнги делает, как ему было приказано, да цепляется за мантию покрепче.       Остролист, омела, красные ягоды, плющ, индейки, гуси, куры, битая птица, свиные окорока, говяжьи туши, поросята, сосиски, устрицы, пироги, пудинги, фрукты и чаши с пуншем — всё исчезает в мгновение ока. А с ними исчезает и комната, и пылающий камин, и багрово-красное сияние факела, и ночной мрак.       И вот, Дух и Юнги уже стоят на городской улице. Стоит утро, рождественское утро и хороший крепкий мороз, а на улице звучит своеобразная музыка, немного резкая, но приятная. Счищают снег с тротуаров и сгребают его с крыш, к безумному восторгу детей, смотрящих, как, рассыпаясь мельчайшей пылью, рушатся на землю снежные лавины. Удивительно, сколько снега выпало в этом году.       Небо хмурое, прямо как сам Юнги, и улицы тонут в пепельно-грязной мгле. Словом, ни сам город, ни климат не располагают к веселью, и тем не менее на улицах почему-то весело, — так весело, как не бывает, пожалуй, даже в самый погожий летний день, когда солнце светит так ярко и воздух так свеж и чист. А весёлая, празднично разодетая толпа гуляет по улицам. И тут же изо всех переулков и закоулков выходят множество народу.       Все поздравляют друг друга с Рождеством, желают наилучших пожеланий и угощают конфетами. А на лицах широкие радостные улыбки.       Вид этих людей, собравшихся вместе, должно быть очень заинтересовывает Духа, ибо тот останавливается вместе с Юнги, с любопытством рассматривая каждого с улыбкой. Дух присоединяется к ним за пением и плясками, что сам напоминает большого ребёнка. А Юнги же громко смеётся. И думает, почему сам перестал радоваться и веселиться, тем более на Рождество?       Как только Юнги хочет присоединиться к пению знакомой песни, как они, по-прежнему невидимые для всех, переносятся на глухую окраину города. Запах зимы окутывает его и он наслаждается мимолетным перелётом над городом, вдыхая чистый воздух полной грудью.       Они прибывают в маленький домик, как у него. Только вся разукрашена гирляндами и венками. Кое-где валяются санки, коньки, ракетки, детские игрушки и оленьи рожки.       Юнги уже не удивляется, хотя ожидал увидеть любого другого человека из его окружения. Ким Намджун. Точнее, его маленький домик и собственная семья.       На пороге дома его работника Дух останавливается и с улыбкой окропляет это жилище из своего светильника. Приятное золотое свечение вдруг окружает весь дом Намджуна. С крыши до земли.       — Что это? — интересуется Юнги, наблюдая как искорки лезут в каждый уголок.       — Благословляю, — радостно отвечает пышущий румянцем Дух.       Подумать только!       Жилище Кима, который и получает-то всего каких-нибудь шестьсот долларов в месяц? И тем не менее рождественский Дух удостаивает своего благословения его домишко, который по размеру как у Юнги, но выглядит в тысячу раз уютнее и приятнее, что ли. Хотя для пяти человек дом всё равно слишком мал.       — Папа! — к его коллеге тут же устремляются три сорванца, чуть ли не сбивая с ног, когда тот заходит в дом.       Юнги изумляется. Намджун оказывается является отцом троих детей: самому старшему не более десяти, а младшему — четыре. Да имеет красавца-мужа, на котором даже дешёвая одежда выглядит на миллион.       Что же Юнги вообще знает про своего сотрудника?       — Джун-и, мой руки и за стол, — звонко говорит высокий, статный, красивый омега с мягкими чертами лица, улыбаясь чрезмерно нежно и счастливо.       А дети следуют за ним на кухню, потрепав усталого отца, который широко улыбается, являя глубокие ямочки, которых хоть Юнги и видит каждый день, но не обращает внимания. И подчинившись мужу, Ким идёт мыть руки в крохотную ванную.       Намджун умывает лицо холодной водой, выглядя чрезмерно жалким и грустным, отчего Юнги даже сильно жалеет о своём проступке накануне. Он хочет, чтобы коллега вновь был радостным, хотя бы на Рождество.       — Джун, ты чего так долго? — тихо появляется его омега, а альфа лишь легко улыбается, любуясь им с зеркала.       Юнги видит их явные сильные чувства друг другу, что никаких слов не нужно. Сияние глаз и нежная улыбка говорит о многом, если не обо всём. И даже закрывает глаза, когда они начинают нежно целоваться.       — Идём ужинать. Мм, а чем это так вкусно пахнет? — улыбается Намджун, бережно обнимая супруга, смотрящего на него сияющими глазами.       — Обычная курочка с овощами. И-и, кое-что тебе приготовили дети, — лукаво проговаривает омега.       У Юнги до сих пор никого нет. А чтобы смотреть вот так, чтобы всем всё сразу понятно, кто они — и подавно. Даже завидует, что Намджун не один в этом мире.       Бред! Юнги никогда не завидовал никому, то есть, то время уже давно прошло. И он возвращает себе холодный ум.       — Звучит безумно вкусно, любовь моя, — улыбается Намджун и снова ласково целует мужа, но Юнги в этот раз не сводит глаз.       Каково это любить? Каково быть любимым? И делиться счастьем? Он только слышал, что это прекрасно. Чонгук счастлив и смотрит на мужа так же, как и Намджун. Походу, Юнги не суждено узнать, отчего скисает, наблюдая, как пара уходит к детям.       Они с Духом следуют за ними и натыкаются ещё на одного члена семьи, который сидит за обеденным столом. Это старый мужчина на инвалидном кресле. Юнги стопорится. Такой маленький дом, в котором проживают шесть человек? Как?       — Здравствуй, папа, — Намджун целует старичка в худую щёку и садится за своё место во главе аппетитно сервированного стола. — Ну что дети, угостите отца? — улыбается вовсю, обводя своих детей любящим взглядом.       И тут ребятня, перешептываясь друг с другом, уходит в тесную кухню, отгороженную аркой. А Юнги сам в предвкушении стоит, слыша звонкий смех детей. В это время муж Намджуна кладёт тарелку с овощами и мясом перед старцем, нарезая их маленькими кусочками.       — Спасибо, — глухо проговаривает старик, подарив лёгкую улыбку, и громко кашляет, прикрывая рот платком.       Юнги брезгливо окидывает его, а сам думает, что неплохо бы изолировать больного — в доме же дети! Куда смотрит Намджун?       — Та-даа! — но тут приходят радостные ребята с огромным пирогом с персиками, отчего Юнги давится слюнями при виде золотистой корочки и кусочков фрукта.       Намджун удивлённо улыбается и помогает им поставить блюдо на стол, по очереди целуя своих детей.       — Это мы сами испекли! — с гордостью проговаривает самый мелкий беззубый парнишка, а Юнги невольно вспоминает маленького Чонгука.       Хотел бы и он испечь вместе с ним пирог. Или поделиться купленным, как раньше. Всяко лучше, чем сейчас, когда он испортил их отношения.       — Какие вы молодцы! Не терпится поскорее попробовать! — потирая ладони, распевает Намджун.       Ужин проходит очень весело. Каждый ребёнок порывается рассказать свою историю, как когда-то Чонгук. А гордые родители лишь поддакивают, со всей любовью наблюдая за ними. И когда они приступают к десерту, Намджун вовсе ужасно довольно вскрикивает и порывается зацеловать всех в знак благодарности за самый вкусный пирог. Все начинают дарить друг другу улыбки и доедают домашнюю выпечку.       Дети не только наедаются до отвала, но и перемазываются сладкой начинкой по самые брови, отчего омега Намджуна спешит отнести их в ванную и умыть сладкие щеки. Но от внимания Юнги не уходит печальный взгляд коллеги. Что могло случиться? Ведь у него столько всего есть. Затем Намджун встаёт и помогает папе убрать посуду. Потом катит его к кровати прямо в гостиной, что ранее не заметил Юнги, и аккуратно кладёт родителя на неё.       — Спасибо, сынок, — тихо хрипит старик, любовно поглаживая руку сына.       А Юнги вспоминает свою мать, наблюдая за ними. Будь она жива, какой бы она была? Даже слёзы невольно катятся по щекам, которых он тут же порывается стереть. Она не успела увидеть своего внука, не успела побывать на свадьбе Чонгука, но была замечательным человеком. Жаль, связала судьбу не с тем альфой. Может, осталась бы жива, если бы не отец?       — Деда! Давай читать? — приходит самый старший из детей к кровати дедушки. Уже весь чистый и с очень знакомой улыбкой с ямочками. Взяв книгу с тумбы рядом, садится на кровать у изголовья, и начинает листать её.       Вскоре к ним присоединяются остальные чистенькие и сытые дети. А старик читает им вслух. Медленно, но выразительно, что даже Юнги заслушивается.       В доме царит невероятно уютная атмосфера, о которой он так мечтал в детстве. Прямо как у его дедушек. Пахнет безумно вкусной выпечкой, тем самым сладким пирогом, отчего живот начинает неистово урчать. Юнги даже мечтает попасть домой и съесть сразу два рамёна.       Намджун с мужем сидят на диване и с любовью на дне глубоких карих глаз смотрят на свою семью, тесно прижавшись друг к другу. И от взора Юнги не уходит их сплетённые руки, которые Намджун периодически целует.       Однако, через некоторое время, он замечает, как становится тихо, оказывается дети засыпают, а старый омега похрапывает, не выпуская книгу из дряблых рук. Муж Намджуна осторожно убирается вокруг детей, чтобы отнести их по кроваткам.       Юнги видит двухъярусную кровать и ещё одну поменьше в углу гостиной, где Кимы и раскладывают детей. Затем Намджун укладывает и папу, надев на него кислородную маску. И смотрит с таким грустным взглядом, аж в сердце Юнги щемит.       Что с его папой? И почему спит в маске? Вопрос становится всё больше.       Тут Намджун встаёт, тихо зовёт мужа куда-то в сторону, и они идут в ванную. Плотно закрыв двери, снова обнимаются.       — Я поеду на подработку, Джин-и, — еле слышно проговаривает Намджун, оставляя поцелуй на щеке.       — Что? — а на красивом лице омеги появляется морщинка между бровей, да и голос ничего хорошего не сулит. — Какая подработка? А зарплата?       Намджун лишь грустно мотает головой и вздыхает, виновато опуская голову. А в тесной комнате это звучит слишком громко.       — Почему ты не напишешь жалобу в министерство на него? Как он может не платить зарплату? Ты итак делаешь всю работу! Всё время берёшь сверхурочные... Он же маленький, как букашка, почему не пригрозишь ему? Сколько можно? — злое, но тихое шипение омеги пугает даже Юнги, отчего отшатывается от них, но Дух возвращает его обратно, крепко держа за руку.       — Джин, я к утру найду деньги. В крайнем случае, продам машину. Папе нужно в больницу через неделю, а за это время я заработаю достаточно. Не волнуйся так, хорошо? — подбадривающе проговаривает Намджун, обнимая злого мужа.       — Вот ты вечно такой. Нет, чтоб устроить ему разнос. Если бы я был на твоём месте, то уже бы, как минимум, побил его. Кем этот Мин Юнги возомнил о себе? — яро шепчет Джин, удобно устроив голову на плече мужа, а Юнги неприятно, что говорят о нём, точнее ругают. — Только попадись мне, я ему покажу, где раки зимуют.       Упоминание о нём, как о каком-то злом, низком человеке, чёрной тенью ложится в груди, и будто волна сожаления проходится по телу.       — Зато на подработке я заработал больше, чем в прошлом году, — улыбается Намджун, показывая баланс карты на телефоне, отчего Джин немного смягчается.       — С января я тоже буду подрабатывать. Надеюсь, что папа продержится.       Юнги недоумевает. Как Намджун подрабатывает после основной работы у него? И кем? Главное, что с их папой?       — Дух, ты знаешь, что со стариком? — а вдруг призраки всё знают, мало ли, поэтому спрашивает Юнги.       — Нет. Но какая тебе разница? Если ему суждено умереть, пускай себе умирает, да и сократит излишек населения, который живёт за твои налоги!       Услышав, как Дух повторяет его собственные слова, Юнги опускает голову, терзаемый раскаянием и печалью. Но тут картина перед ним снова резко сменяется.       Намджун сидит в своей старой железяке и везёт какого-то незнакомца. Юнги догадывается, кем он подрабатывает. И не прогадывает. Незнакомец даёт ему деньги и желает доброй ночи, когда приезжают на адрес, а навигатор сообщает, что они прибыли к месту назначения.       После работы подрабатывать таксистом? Но тут картина быстро сменяется на утро, а Намджун, весь усталый и вымотанный, только-только приезжает домой.       Снова Юнги колет совесть и гложет вина за то, что не дал ему честно заработанную зарплату. Вид слишком усталого и понурого коллеги вызывает жалость. Но и некую гордость, что тот не опускает руки, не жалуется на него, да на жизнь вообще, и не ломится в его дверь за зарплатой.       Чем больше он перечисляет достоинства Намджуна, тем ниже Юнги в своих глазах.       — Папа, мы готовы! — дети уже оделись и ждут отца, который тянет уголки губ вверх, как только видит их, превозмогая усталость.       — Тогда в машину, ягодки, — хрипло проговаривает Намджун.       После того, как дети радостно выходят из дома, Джин подходит к нему.       — Может, останешься, отоспишься? Я сам могу отвезти их.       — Я им обещал. Я в порядке, Джин. Как папа? — отмахивается Намджун.       — Держится. Я сказал, что мы приедем максимум через полтора часа. Он хочет дочитать книгу. А нам надо проследить за этими сорванцами, — тихо смеётся Джин, надевая шапку на голову мужа, и получая свой законный поцелуй.       Дух вновь берёт его за запястье и они теперь стоят посреди какого-то помещения. Всё украшено гирляндами, праздничными венками и шарами. Стена устлана самодельными фигурками снежинок, Санта Клауса, мешочков с подарками и оленями. И повсюду дети. Слышится такой радостный гогот по всему залу, похоже намечается праздник. Даже настроение Юнги приподнимается.       — Хоу-Хоу-Хоу! — знакомый голос разносится из-за дверей, а затем заходит Намджун в одеянии самого ожидаемого персонажа у детей. Тут же сыпятся аплодисменты и радостные вздохи. — С праздником, дорогие дети! Ну-ка, кто хочет получить подарки?       И тут начинается визг, писк и крики радости, отчего Юнги прижимает руки к ушам. Но с улыбкой следит за событиями. Намджун в образе Санта Клауса выглядит очень сказочно и довольно похоже. Даже нацепил длинные белоснежные усы с брюхом наевшегося медведя. Забавно смотреть.       Юнги улыбается, когда детвора выстраивается в очередь, а из-за спины Намджуна, то есть Санта Клауса, выходят три знакомых эльфа с острыми ушками в зелёном колпаке и костюме. До чего милые.       А когда дети начинают читать стихи, петь или танцевать по очереди, маленькие эльфы вытаскивают из огромного бордового мешка Намджуна подарок, аккуратно завёрнутый в красную обёртку, и тот уже вручает исполнителю, нахваливая его способности и желая исполнения мечт.       Юнги и не знал, что Намджун с детьми такие артисты. А что вообще он знает? И где Джин? И тут он замечает его среди взрослых, которые нацепили на себя пару гирлянд, и стоят, радостно наблюдая за раздачей подарков. А Джин снимает всё на камеру и широко улыбается.       И что это за место? Что это за люди? Почему здесь так много детей? Юнги даже находит что-то общее с его интернатом. И через пару минут он получает ответы на свои вопросы.       — Спасибо, Сокджин-щи, за подарки нашим сиротам. Ваша семья так помогает нам. Мы даже не знаем, как вас отблагодарить, — улыбается низенькая женщина средних лет, мягко улыбаясь румяными щеками Джину.       — Что вы, не нужно. Мы хотим делиться с этими малютками тем, что уже имеем. Наши дети немного выросли и им не нужны некоторая одежда и игрушки. Что добру пропадать, правда? Мои сыновья сами упаковали всё и даже подписали открытки, — с каплей гордости проговаривает Джин.       Юнги как никто другой знает про жизнь в сиротских домах, но здесь, по крайней мере, чисто и пахнет вкусно. А он не помнит такого у себя. Даже на праздники так не украшали.       — Оставайтесь на обед. Дети приготовили рагу и откроем запасы кимчи, — с мягкой улыбкой предлагает женщина.       — Не сможем остаться. Нам ещё нужно кое-куда съездить, — с сожалением отвечает Сокджин.       — Ладно, ждём вас в Новый год. В следующий раз — не отвертитесь, — добродушно смеётся женщина, обнимая Джина. — Как ваш папа?       — Всё также. Но думаем, он протянет ещё недолго, — грустно улыбается омега Ким.       — А в больницу? Я слышала, в Северенс лучшие специалисты…       — Чтобы попасть туда нужны баснословные деньги, — печально улыбается Джин, убирая камеру в карман. — В бесплатной больнице его ждут уже в январе, так что, не волнуйтесь.       И Юнги ещё больше удивляется семьёй своего сотрудника. Насколько же огромно их сердце? У них самих многого нет, но делятся всем, что есть. Всегда улыбаются, а эти взгляды друг на друга, способны растопить даже айсберг. А Намджун, уставший после ночной подработки, ещё и успевает изображать Санту. Да живут с больным папой.       Юнги снова пускает слезу, и делает в голове заметку повысить его зарплату и дать столько премий, чтобы он больше берёг себя и был ближе к семье. Даже обещает помочь старичку с лучшей больницей.       Но ему не дают докончить мысленные обещания, как тащат по морозной улице и приводят к его дому. Точнее, дому брата.       Дом очень уютный и пахнет семейным счастьем, отчего в груди поселяется тепло. Юнги сам мечтал жить в таком доме, даже и не подозревая, что он находится в одном дворе.       И тут, они переносятся в уютную кухню, обставленную хорошей мебелью. А за плитой стоит высокий красивый омега с довольно большим животом и мешает лопаткой кастрюлю, откуда идёт запах тушеного мяса.       Он толком-то и не общался с Тэхёном, даже не помнит его фамилию, и вообще ничего не знает про него. Странно видеть его так близко.       Юнги пересиливает себя, чтобы не пялиться на мужа брата и уходит осматривать дом.       Он давно не был здесь, даже не помнит, что где находится. Ему не было интересно. А брат вон как всё обставил — очень уютно.       Юнги замечает на стенах фотографии со свадьбы Чонгука и Тэхёна, с их путешествий, старые фотографии со школы и даже снимки УЗИ его племянника. Он останавливается напротив этого черно-белого снимка и не верит, что совсем скоро появится полноценный человечек. И как из одного маленького горошка получаются люди? Конечно, он знает, но увидев эти снимки, как постепенно растёт ребёнок в утробе, становится жутко интересно. Ведь это его семья тоже.       Сын Чонгука.       Только подумать, ведь тот сам совсем недавно был мелким, а теперь у брата будет такое же чудо. Юнги очень надеется, что племянник будет похож на Чонгука.       И тут к его взору предстаёт одно фото, сделанное когда-то в детстве, который висит рядом со снимками УЗИ. Оно немного потрёпанное, местами порванное.       Это Юнги… с самой широкой счастливой улыбкой в арсенале, и с не менее радостным братом, который обнимает его за плечи. Ему здесь восемнадцать, а Чонгуку — всего четырнадцать. Тогда Юнги дали законную собственную крышу над головой, и он был слишком рад, что оставит приют в прошлом и не будет вспоминать всю жизнь.       Ещё брат жутко радовался, что будет выше его, так как, действительно, рос чрезмерно быстро, по мнению Юнги.       Как раз тогда в приют приходил фотограф, а они не могли не попросить запечатлеть их радость. Только их радость. Как же было здорово жить только вдвоём!..       — Фух, на улице такая холодрыга. Надеюсь, тебе больше ничего не надо? — тут заходит весь запыхавшийся Чонгук и как всегда широко улыбается, поставив два огромных пакета на пол.       — Нет, но малыш сегодня очень тихий, так что, может послать тебя в любую минуту за сладостями, если захочет, — мягко смеётся Тэхён, выключая плиту. — Ты как раз вовремя, любимый. Мм, а что ты нам принёс?       Пока его омега радостно лезет в пакеты, Чонгук раздевается. Как давно они не говорили? Юнги и забыл. Брат так возмужал, и очень похож на маму. Те же тёмные глаза, такой же добрый взгляд и просто светлый человек.       Юнги вдруг так сильно хочется поговорить с ним, совсем как в детстве. Вместе мечтать, шутить и делиться планами на жизнь.       Почему Юнги такой олух? Сам же отталкивает его.       — А что это? — вдруг разносится голос Тэхёна, возвращая его из мыслей. В руках тот держит чёрную коробочку, которая очень знакома Юнги.       — Это подарок для брата, — мямлит Чонгук, обнимая мужа. — Золотые чернила. Намджун сказал, что они у них быстро заканчиваются. Вот я и подумал заказать. Хорошо, что доставили перед Рождеством.       — А он в курсе, что ты его брат? — тихо, но с каплей яда спрашивает Тэхён.       — Юнги-хён — моя семья. Каким бы он ни был, он всё равно мой брат, — целуя в надувшиеся губы мужа, спокойно произносит Чонгук, но слова больно проходятся по сердцу старшего брата.       — Но…       — Тэхён-а, не дуйся. Для тебя и малыша это вредно. И потом, мы же переезжаем отсюда, а он останется один.       Переезжают? Куда? И почему его не поставили в известность? Юнги в шоке. Почему брат ничего не сказал?       Такого конечно он не ожидал. Хотя, кого он обманывает? Даже не помнит последний разговор с братом, когда бы они сказали про переезд? Неужели они больше не увидятся?       Брат с мужем вкусно ужинают, весело перебирая имена для сына. Как оказывается, ждут альфочку. Юнги безмерно счастлив услышать эту новость, перекрывшую новость про переезд. И даже роняет пару слёз, наблюдая счастливые сияющие глаза брата. Такая неподдельная радость в них, аж завидно. Но по-доброму.       А после ужина они располагаются на кровати и смотрят фильм в ноутбуке, как Тэхён резко берётся за живот и начинает глубоко дышать, пугая и Юнги.       — Тэ? — беспокоится Чонгук, ласково поглаживая его спину.       — Мне больно, — задушено вздыхает омега, исказив лицо в гримасе боли. — Гук, мне больно!       — Сейчас, сейчас, — бормочет брат, быстро начиная набирать скорую. — Давно началось?       — Ещё с утра была небольшая слабость, и в течении дня немного кололо, но я думал, что ничего страшного, — тяжело проговаривает Тэ, крепко держась за изголовье кровати до побеления костяшек.       Однако скорая им отказывает, так как ни одна машина сейчас не проедет в такую метель, а вертолеты все заняты. Даже Юнги бесится — как вообще тогда помогать людям в такой ситуации? А Тэхён уже переходит на крик, изгибаясь как-то не физиологично, отчего Юнги снова обращается к Духу.       — Что с ним?       Тот лишь безучастно пожимает плечами, выбесив больше всего, аж хочется прогнать его и проснуться. Хочется помочь Тэхёну чем-нибудь или просто побыть рядом.       Чонгук быстро звонит друзьям, которые не заставляют себя долго ждать. А Юнги даже их не знает. И взяв в руки лопаты, они начинают счищать проезд. Но снега навалило слишком много. И тут Чонгук бежит к нему, а Юнги чувствует себя ужасно виноватым жалким существом, зная, что будет дальше.       Брат долго пытается достучаться до него, а Юнги всё же плачет, не в силах сделать хоть что-то. И с ужасом смотрит на себя со стороны, как прогоняет брата, как ворчит на него, напоминая отца, и застывает.       Юнги превратился в того, кого ненавидел всем сердцем. Кем бы хотел стать в самую последнюю очередь. До него только сейчас доходит, что он точная копия своего отца. Такой же жадный, черствый и жестокий. Ни воны не потратил на свою же семью, на себя, ни во благо других. Не постарался сделать их жизни лучше, чем его когда-то. И пальцем не пошевелил, чтобы быть семьёй для собственного брата.       Юнги усиленно мотает головой, погоняя горячие слёзы, и снова слышит: «Будь ты проклят!». И Чонгук со слезами на глазах уходит обратно к мужу, который корчится от раздирающей боли.       Становится невыносимо и тошно от самого себя, что Юнги не сдерживается и испускает из себя всё, что ел накануне.       Тошнит его долго, будто выпускает из себя всю свою алчность, гнев и жестокость. А потом становится очень легко. Ощущение такое, будто даже молодеет лет на десять. На душе становится гораздо спокойнее.       Тем временем уже стемнело и повалил довольно густой снег, а в купе с сильным ветром образовалась метель, разнося осадки во все стороны.       Юнги в сопровождении Духа снова оказывается на улице. В отличие от утра, нет пляшущих и поющих людей, всё замело толстым пушистым одеялом. Он сам догадывается к чему всё это, отчего сердце болезненно замирает.       Тут, на заснеженной улице, Юнги замечает множество пробок. Движение прекратилось, не только машин, но и людей. Так как не только проехать невозможно, но и пешком сейчас составит огромного труда добраться до места назначения.       Метель разыгрывается в полную силу, когда он замечает до боли знакомую тушку, которая изо всех сил идёт по снегу, повалившему по самое колено.       Юнги ощущает острую боль в груди, когда замечает застывшие капли на лице брата. Чонгук.       И сам бросается к нему, пытаясь вразумить и сказать, что до больницы, как до горизонта. Чтобы возвращался обратно к мужу!       И где Тэхён?       Но брат его не видит и не слышит. Досадно прорычав, Юнги даже старается хотя бы убрать снег с его пути, помочь ему хоть чем-нибудь, но рука проходит сквозь снег, отчего он ещё громче кричит от бессилия перед лицом брата.       — Иди домой! Чонгук! Дурак! — заглушаемым порывами ветра голосом просит Юнги, в надежде, что его услышат.       А сам плачет навзрыд, наблюдая за бесполезной борьбой младшего брата с природой. Снег и вовсе хочет закопать его, лезет со всех сторон, но Юнги бессилен, отчего рвёт на себе волосы.       Только не Чонгук!       — Дух, пожалуйста, помоги ему! Прошу тебя, пожалуйста, — подлетает он к призраку, который стоит такой же весёлый и радостный, выбесив его ещё больше.       — Я тут бессилен, это всё природа. Да и зачем? Будет ещё на одного человека меньше, — пожимает тот плечами, снова намекая на его недавние слова. — Если у тебя в груди сердце, а не камень, остерегайся повторять те злые слова, пока тебе ещё не дано узнать, что не тебе решать, кто из людей должен жить, а кто — умереть. Может, ты сам в глазах небесного судьи, куда менее достоин жизни, нежели миллионы таких, как твой брат или племянник.       Юнги, трепеща, сгибается под тяжестью этих укоров. Какой он человек, если желал смерти своему же племяннику? Если считал его лишь потребителем, а не счастьем? Сколь долго Чонгук ждал его появления на свет? А Юнги даже не поддержал и не поздравил…       И тут он замечает, как брат останавливается и падает навзничь, словно камень, выглядя до ужаса ослабшим и бледным.       — Пожалуйста, прошу тебя! Что тебе нужно? Мои деньги? Бери! Или дом? Забирай! Только не забирай брата! — слёзно умоляет Юнги Духа, вставая на колени перед ним. — Забирай меня вместо него! Меня!       Напоследок истошно кричит он, падая в образовавшуюся чёрную дыру на асфальте. А Дух всё отдаляется и отдаляется от его взора. И Юнги на секунду думает, что умер и спас своего брата.       В это мгновение часы пробивают полночь. Юнги с криком просыпается в своей спальне и на собственной кровати. Не сработало? Да?       — Чонгук! — первое, что он выдыхает и, наспех одевшись, хочет пойти к брату и узнать, что с ним, но дверь не поддаётся. — Открывайся же!       Все попытки оказываются тщетны. А на душе растёт беспокойство и страх, что с братом могло что-то случиться. Даже успевает заплакать от безысходности, пока не видит в центре гостиной величественного призрака, закутанного с ног до головы в плащ с капюшоном и, подобно облаку или туману, плывущего над землёй навстречу к нему.