Joyeux Noël!

      В Японии празднование Рождества хоть и распространено, но не среди врачей. У врачей вообще праздники не в почёте. В это время за дежурство платят больше, так что многие предпочитают оставаться на работе в праздничные дни. Поэтому понятно, почему коллеги Мори так удивились его планам на эту ночь. Ему пару раз звонили, чтобы спросить, брал ли он дежурство сегодня. И каждый раз Огай спокойно отвечал, что он хотел провести эту ночь дома.       Спокойный тон держался на честном слове. Нужно было столько всего сделать: и приготовить еду, и запаковать подарок для сына (набор «Лего», потому что да, лучший хирург больницы мог позволить себе такие траты), и поправить ёлку, которую сын, конечно, нарядил, но потом его отвлекли, он умчался гулять и напрочь забыл про просьбу отца. Мори, в общем, и не сердился на него, потому что никто бы не удержался от предложения поиграть в снежки этой ночью. Но работы сын ему, разумеется, прибавил.       Осаму, на самом деле, был практически идеальным ребенком. Он прекрасно учился и обычно помогал по дому, если его попросить. Правда, иногда мальчик мог заиграться, но в этом возрасте иначе почти не бывает. Огай скорее насторожился бы, если бы Осаму сидел целыми днями дома и делал только то, что ему было сказано.       В общем, сейчас мальчик дома не сидел, а играл в снежки на улице со своим другом Чуей, который жил в соседнем доме. Один двор, практически один дом — Мори было не страшно отпустить своего ребенка так поздно одного на улицу.       Огай нажал на кнопку включения блендера и едва не расплескал будущий соус по всей кухне. Томаты оказались слишком сочными для зимы, и сок из них брызнул, стоило лезвиям коснуться их. Мори с силой вдавил блендер, пытаясь удержать рвущиеся наружу продукты. Ему это удалось, и скоро томаты вместе с перцем и каплей соевого соуса оказались безжалостно превращены в красное месиво.       Осаму нравился такой соус с крабами. Он обожал это блюдо и был готов буквально съесть его вместе с тарелкой. В детстве вся одежда мальчика после Рождества была в пятнах красного соуса. Детство было не так давно и, в общем, продолжалось до сих пор. Осаму все-таки было десять лет, и он мог и испачкаться в чем-то, и капризничать, и вообще вести себя как ребёнок. Мори с улыбкой вспомнил, как провожал сына на улицу.       «Огай с трудом натянул на Осаму шапку. Мальчик вырывался отчаянно, но справиться с папой не смог. — Ну, пап! — мгновенно заныл Осаму, впрочем, не пытаясь снять шапку. — Там не холодно! — Ты весь изваляешься в снегу, я же знаю, — проворчал Мори. — Не снимай шапку. И не потеряй её. И шарф. И перчатки. — Ладно, я понял! — Осаму замахал руками, уже будучи одной ногой на улице. — Пока, пап! — Вернись к восьми! — крикнул Огай ему вслед…»       Осаму любил гулять с Чуей, и сейчас Мори это даже было на руку. Он мог переделать море дел, пока мальчик был занят. И потому мешкать не следовало.       Запиликала духовка, и Огай сразу же кинулся выключать её. Может, лосось получался у него не так хорошо, как у его жены, но он искренне старался ради своего сына. При воспоминании о жене в груди неприятно закололо.       Она погибла, когда Осаму было восемь. Ехала домой с работы и попала в автокатастрофу: такси, на котором она возвращалась, и другая машина врезались друг в друга. Водители погибли на месте. Жену увезли на скорой, однако спасти не смогли. Когда Мори приехал в больницу, она уже скончалась.       Квартира будто разом опустела. Без жены, без её смеха, звонкого голоса и чарующих песен на французском языке — она была француженкой — в доме точно навечно поселилась тишина. Мори тяжело привыкал к таким переменам. Временами ему чудилось, что жена просто куда-то ушла и вернётся через час или два. Но она, конечно, не возвращалась. Исчезла из их жизней, словно её никогда и не было.       Мори продолжил жить ради сына. Осаму поначалу грустил и тосковал по маме, но потом тоже смирился. Дети легче справляются с потерями, чем взрослые, и, может быть, Мори даже был рад этому. Малыш быстро отошёл от всего и теперь только изредка вспоминал маму. Мори старался говорить с ним о ней, если вдруг Осаму начинал вспоминать её вслух, хотя самому Огаю было очень больно даже на миг воскрешать в памяти прекрасное лицо жены.       Именно она ввела в их семью традицию праздновать французское Рождество. И даже спустя два года после её смерти они с Осаму продолжали делать это.       Мори совершенно механическими движениями вытащил лосось и поставил его на кухонный стол остывать. Сам наконец достал крабов, которые варились всё это время, и тоже оставил их остывать. Скоро нужно было накрывать на стол, но это всё не раньше, чем Осаму вернётся.       Чтобы прогнать неприятные воспоминания, Огай направился в гостиную и занялся ёлкой. На самом деле, всё оказалось не так плохо, как он ожидал. Сын украсил её и даже не уронил ни одну из игрушек. Только гирлянду забыл повесить. Мори повесил её сам и подключил к розетке. Ёлка заиграла весёлыми огоньками, и Огай выдохнул с облегчением: всё-таки гирлянда не перегорела за год.       Рутинные дела поглотили его, и Мори и думать забыл про время. Опомнился лишь тогда, когда понял, что уже давно не слышал голоса сына дома. Взглянув на часы, Огай застыл на месте. Время было девять. А от Осаму не было ни слуху, ни духу.       Мори сказал себе успокоиться. Не помогло. Страх и волнение заставили сердце забиться так, что грудную клетку больно закололо. Он кинулся к окну и стал всматриваться в темноту, ища сына во дворе. Но двор был пуст. Испещрён множественными следами, проколот световыми пятнами немногих фонарей и пуст.       Где Осаму? Куда он мог пойти? Мелькнула слабая надежда, что его вместе с Чуей забрала с улицы Коё, мама Чуи. Может быть, предложила немного посидеть у них, и Осаму не уследил за временем. Огай нашёл свой сотовый, отыскал номер Озаки-сан и позвонил. — Алло? Мори-сан? — услышал он мелодичный голос спустя три гудка. — Озаки-сан, Осаму случайно не у вас? Я отпустил его погулять с Чуей-куном до восьми, но он до сих пор не вернулся.       Какое-то время Коё молчала, потом растерянно и немного взволнованно сказала: — Нет, Осаму-кун не у нас. Чуя, ты не знаешь, куда он мог пойти?       Мори расслышал голос мальчика, говоривший что-то, но ни одно слово уловить не смог. От досады скрипнул зубами и стал дожидаться ответа от Озаки-сан. — Когда они прощались, Осаму-кун сказал, что быстренько сходит в ещё одно место и вернётся домой, — наконец сказала Коё. — Но в какое — он не рассказал… Чуя, это точно?       Снова тихий ответ мальчика. Мори и теперь ни слова не услышал, однако это было неважно: Чуя явно отвечал, что рассказал правду. — Я могу помочь вам с поисками, Мори-сан, — сказала Озаки-сан. — Не надо, спасибо, — вздохнул Мори. — Хорошего вечера. — Найдите Осаму-куна.       Огай повесил трубку и быстрым шагом пошёл одеваться. Через пару минут он уже был готов. Надев ботинки и еле застегнув зимнее пальто, Мори вылетел из квартиры, молясь, чтобы Осаму нашёлся поскорее.       Холодный, морозный воздух сразу же ударил в лицо, заставив задохнуться от неожиданности. Огай на миг замер, ослеплённый этим внезапным нападением, судорожно вздохнул и сразу же обжёг нос. Потерев его рукой, он ощутил, как пальцы начинает еле заметно покалывать: холод добирался и до незащищенных перчатками рук. Сунув руки в карманы, Мори побежал вниз на улицу.       Он едва не поскользнулся на последней ступеньке и чуть не пропахал землю носом на углу возле дома — там была застывшая лужа, подло спрятавшаяся под слоем невинно белого снега. Тем не менее Огаю удалось удержать равновесие, и он, забыв обо всём на свете, кинулся искать сына.       Во дворе никого не было. Мори оббежал все закоулки и заглянул во все углы, но ребёнка не нашёл. Осаму совершенно точно не было здесь. Но куда мог направиться маленький ребёнок в такую позднюю пору?       Огай остановился посреди двора, не зная, что теперь делать. Страх захлестнул с головой. Что, если Осаму ушёл не один? Что, если его похитили? Что, если его увёл какой-нибудь педофил? Тошнота подступила к горлу, стоило этим мыслям только мелькнуть в голове.       А если Осаму сам пошёл погулять в одиночестве и с ним что-нибудь случилось? Может быть, он стал переходить дорогу и его сбила машина? Или же мальчик свернул не туда и заплутал между абсолютно одинаковыми домами? А вдруг он где-то поскользнулся и упал, сломал руку или ногу и сейчас лежит, не в силах добраться до дома?       Мори не был паникёром, отнюдь. Все проблемы он всегда решал с трезвой головой, не позволяя страху играть с его воображением. Но теперь, когда он стоял в полном одиночестве посреди тёмного двора, понятия не имея, где искать своего ребёнка, паника душила его. Он не знал, куда бежать и что делать. Звонить в полицию? Вряд ли они быстро найдут Осаму. Как они могли это сделать, если и он сам даже предположить не мог, куда отправился его ребёнок? Искать самому? Следовало продолжать, но страх услужливо подсказывал: как долго ты пробегаешь, наверняка ища Осаму не там, где нужно?..       Мори приказал себе не думать об этом и просто делать. Он должен найти своего ребёнка во что бы то ни стало. И если когда он найдёт, то точно сначала крепко обнимет, а потом хорошенько отшлёпает своего непослушного малыша. Чтоб у Осаму больше даже мысли не возникло о том, чтобы уходить куда-то без спроса.       Огай вылетел со двора и отправился петлять по улицам. Вряд ли Осаму знал их слишком хорошо. Он мог знать только дорогу до школы, потому что ходил туда каждый день, поэтому следовало начать с неё. Мори направился к школе мальчика, попутно заглядывая в каждый проулок и каждый открытый подъезд.       Нигде не было ни души. Казалось, уже слишком поздно и люди давным-давно легли спать. Во всём мире только один Мори бегает и ищет своего ребёнка, даже не зная, сможет ли он найти его вообще. Страх снова запульсировал в горле, но времени на чувства не было. Огай заставил себя проглотить его и продолжать поиски.       Дыхание давалось тяжело. Лёгкие горели огнём от напряжения, каждый вдох будто опалял вены изнутри. В голове что-то неприятно гудело, и мысли походили на тучу страшно жужжащих пчёл. Из-за них ноги сами собой разъезжались — а может, это было из-за толстого слоя снега? — и идти было неимоверно трудно. Но Мори не сдавался, всё бежал вперёд, пытаясь найти сына.       Очередной мимолётно брошенный взгляд заставил его застыть на месте. Он заметил пустырь, который видел пару раз, когда ходил забирать Осаму со школы. Пустырь был самым обычным, теперь заваленным снегом. Сквозь него тянулась узкая тропинка — периодически тут проходили люди.       Прямо посреди этой тропинки стояла фигура, в которой Мори безошибочно узнал Осаму. Малыш стоял в снегу, запрокинув голову, и смотрел куда-то наверх, не обращая ни на что внимания.       Мори остановился на входе на пустырь, пытаясь восстановить дыхание. Паника медленно отступала, и сердце начинало биться в спокойном ритме. Воздух всё ещё обжигал, однако уже не так сильно. Видимо, страх заставлял его быть таким огненным.       Огай заставил себя отмереть и направиться к Осаму. Пройдя тропинку, он оказался возле малыша, теперь точно убедившись, что это его сын. Мальчик стоял, всё ещё глядя наверх, и держал в руках свою шапку. Кончик его носика покраснел, что было видно даже в темноте, и на щёчках тоже играл румянец от мороза. В тёмных глазах отражались звезды. — Осаму… — позвал Мори.       Малыш подскочил, потом обернулся и посмотрел на папу широко раскрытыми глазами. — Papa? — Осаму, ты почему домой не пришёл? Уже почти десять, — Огай опустился рядом с ним на корточки, глядя на ребёнка. — Papa, je voulais juste regarder les étoiles! — испуганно забормотал Осаму, начиная мять в руках несчастную шапку. — Je ne voulais pas te faire peur! Je suis désolé, papa…       Мори молча подался вперёд и крепко обнял ребёнка, прерывая этот поток слов. Он прижался щекой к холодным кудряшкам Осаму и вдохнул его запах. Малыш пах молоком и своим детским шампунем. Такой родной запах… Осаму здесь, он нашёлся, он живой и здоровый… Всё хорошо… — Осаму, я ни слова не понимаю, — сказал Мори ровным голосом, чтобы не показывать своих чувств. — Я только хотел посмотреть на звёзды, — пробормотал мальчик, смутившись. — Я не хотел тебя пугать… Прости, пап…       На миг у Огая зачесались руки прямо здесь уложить Осаму на своё колено и преподать непослушному малышу урок. Крепко отшлёпать его, попутно ругая за то, что Осаму не уследил за временем; за то, что ушёл ночью за пределы двора, хотя Мори никуда не отпускал его; за то, что не предупредил ни о чём и заставил папу так переживать за него. Как следует отшлёпать, чтобы Осаму больше даже не думал о повторении такого приключения. Но сил ни на что уже не было.       Огай устало вздохнул, потом молча взял у Осаму шапку и натянул её на него. Судя по выражению лица сына, он был готов заплакать, осознав, что нарушил ещё один запрет папы. Однако Мори не дал ему этого сделать. Он просто встал, взял малыша за руку и повёл его в сторону выхода. — Пора домой, Осаму, — только и сказал он.       Сил ругаться и сердиться не было. Сейчас нужно было просто привести малыша домой, согреть его, накормить и уложить спать. Всё остальное — это неважно, это потом можно сделать. Сейчас главное позаботиться о ребёнке.       Они молча дошли до дома, молча поднялись на свой этаж и так же молча зашли в квартиру. Стянув с себя всю верхнюю одежду, Мори снял обувь и поставил её на полку. Потом повернулся к сыну, который всё ещё возился с молнией на куртке, и присел на корточки, начиная помогать ему. Всё то время, пока Огай занимался одеждой Осаму, малыш смотрел на него большими карими глазами, в которых уже видны были близкие слёзы. — Скорее переодевайся и иди в ванную. Вымой руки под горячей водой, — велел Мори, вставая.       Осаму открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал и просто юркнул в свою комнату. Огай повесил его одежду сушиться, потому что малыш все-таки умудрился изваляться в снегу, а потом отправился к себе. Переодевшись, он вернулся на кухню, вымыл там руки и снова занялся ужином — последними его штрихами — попутно отправляя Коё сообщение о том, что Осаму нашёлся и всё хорошо.       Коё в ответ написала, что очень рада это слышать и что пошла говорить об этом Чуе, потому что тот очень переживал за своего друга. Спустя секунд десять от неё пришло поздравление с Рождеством и алое сердечко. Мори немного подумал и тоже поздравил их с Чуей с Рождеством, добавив к поздравлению улыбающийся смайлик.       Страх и паника уже отступали. Становилось легче воспринимать произошедшее, хотя Мори всё ещё тошнило от одной мысли о том, что Осаму мог и не найтись. Он заставил себя прекратить думать об этом. Всё закончилось, и закончилось хорошо. Завтра, когда у Мори будут силы, они ещё раз поговорят обо всём. Осаму поймёт, в чём был неправ, и они забудут об этом. Всё будет хорошо. — Пап… — раздался со стороны двери робкий голос.       Мори обернулся и увидел уже переодетого в домашнюю одежду Осаму. Малыш стоял возле косяка, немного робко держась за него ручками. — Что такое, Осаму? — устало спросил Огай. — Ты сердишься? — шмыгнул носиком мальчик.       Мори только покачал головой. Нет, он не сердился. Он просто очень устал. Эта беготня и это ужасное волнение за сына, жуткие фантазии, которые успели появиться в его голове, сильно утомили его, и сил на раздражение или недовольство совсем не осталось. Больше всего на свете ему хотелось просто взять бокал шампанского, сесть на диван и уснуть. Желательно, перед этим всё-таки выпив напиток.       Но, видимо, этому не суждено было сбыться, потому что Осаму не удовлетворился таким ответом. Во всяком случае, Огай внезапно услышал более интенсивные всхлипы. Обернувшись, он увидел, как мальчик запрокинул голову и заплакал. Нет, не громко, практически бесшумно, но от того лишь более отчаянно.       Мори невольно смягчился. Он всегда был абсолютно беззащитен перед слезами Осаму. Если его сын вдруг начинал плакать, сердиться на него у Огая уже не выходило. Да и он понимал, что глупо было показывать свою усталость Осаму. В конце концов, мальчик не сделал ничего страшного. Он просто не уследил за временем, пока смотрел на звёзды. И забыл спросить, можно ли ему уйти со двора. Так бывает со многими детьми, и это нестрашно. Надо просто научить Осаму, как следовало поступить.       Глубоко вздохнув, чтобы унять свою усталость, Мори опустился на одно колено и протянул руки к сыну, мягко улыбнувшись: — Иди сюда, Осаму.       Продолжая всхлипывать, малыш послушно подошёл к нему и упал в его объятия. Огай прижал сына к себе, погладил по голове, перебирая чудесные кудри. Осаму прильнул к нему, всё ещё плача и крепко и даже как-то отчаянно обнимая папу за шею.       Тогда Мори опустил руку чуть ниже спины мальчика и легонько шлёпнул его. Осаму ойкнул, но не отстранился, лишь прижался к папе сильнее, пряча лицо у него в плече. Огай шлёпнул его ещё раз и ещё, продолжая мягко наказывать. Шлепки были лёгкие, почти невесомые, и Осаму только немного вздрагивал, лишь крепче стискивая папу в объятиях.       Мори ничего не говорил, и малыш тоже молчал. С каждым новым шлепком его плач становился всё тише и тише, пока совсем не прекратился. Огай чувствовал, что Осаму в его объятиях не напряжён — напротив, расслаблен. Повиснув у папы на шее, он послушно принимал такое лёгкое и почти ласковое наказание. Только ягодицы мальчика иногда чуть-чуть сжимались, когда их настигал очередной хлопок.       Мори отсчитал ему двадцать лёгких шлепков и закончил. Чуть изменив своё положение, он вновь крепко обнял сына, благодаря мысленно всех, кого можно, что всё обошлось. Осаму, только немного всхлипывая, прижался к нему чуточку сильнее, почти зарываясь носиком в его плечо. — Пожалуйста, приходи домой вовремя, малыш, — проговорил Огай, целуя сына в лоб. — Даже если тебе хочется посмотреть на звёзды. И сообщай мне, где ты хочешь их посмотреть, чтобы мне не пришлось бегать и искать тебя по всему городу. Хорошо? — Угу… Прости, пожалуйста… Я больше не буду… — жалобно сказал Осаму. — Прощаю, — Мори поставил голову мальчику на макушку и принялся слегка укачивать его, стараясь успокоить.       Какое-то время они стояли, и Огай ждал, когда малыш успокоится. Осаму не торопился, он долго расслаблялся в объятиях папы, почти неслышно всхлипывая. Мори перебирал его волосы и продолжал покачиваться, глядя застывшим взглядом куда-то в сторону косяка. Он ни о чём не думал, просто обнимал своего ребёнка.       Наконец Огай отстранился и взглянул на Осаму. Мальчик ответил ему абсолютно несчастным выражением глаз, и Мори невольно усмехнулся. — Ну всё, успокаивайся. Я простил тебя, всё обошлось. Пойдём, умоемся.       Он поднялся и подхватил сына на руки. Осаму прижался к нему, снова обнимая его за шею, и позволил отнести себя в ванную. Там малыш умылся и наконец окончательно успокоился. Мори всё это время стоял рядом, с улыбкой смотря на него. — Мы будем кушать? — спросил Осаму, оборачиваясь. — Да, пойдём ужинать. Ты, небось, проголодался. Я приготовил твоих крабов.       Малыш радостно кивнул и сразу же убежал на кухню, мгновенно забывая обо всём. Мори тоже направился на кухню и стал накрывать на стол. Осаму помогал ему по мере возможностей, но по большей части просто крутился рядом с Огаем, словно пытаясь почувствовать, что папа простил его.       Наконец стол был накрыт: лосось с рисом, крабы под соусом, бокал с шампанским для Мори и бокал с соком для Осаму, потому что мальчик отказывался пить из простого стакана, когда папа пил из такой изящной посуды. Огай устало опустился на стул, глядя на стол. Было не ахти что, но он искренне старался. — Как круто! Давай уже кушать, пап! — Осаму потянулся, чтобы схватить кусок краба. — Сначала уж выпить надо, — устало пробормотал Мори. — А? — мальчик взглянул на него с вопросом в глазах. Он успел измазаться в своём красном соусе, и Огай не смог сдержать усмешки. — Аккуратнее, говорю, а то опять придётся футболку менять. — А! — Осаму взглянул на свою одежду, потом пожал плечами. — Я буду, пап.       Мори с усталой улыбкой кивнул и потянулся, чтобы положить себе кусок лосося. Осаму он тоже положил порцию, пока мальчик усиленно таскал крабов, а потом принялся за еду.       Было тихо и спокойно. Шампанское едва слышно шипело, немного брызгаясь, раздавался стук вилок (жена привнесла эту традицию), а крабы стремительно пропадали. Мори наблюдал за сыном, который уже весь измазался в соусе, и на душе у него царило невероятное спокойствие. Осаму был с ним, все их приключения закончились хорошо, и теперь у них был самый обычный рождественский ужин во французском стиле. — Осаму, не забывай про еду, — напомнил Огай. — Нечестно! Почему мы не можем есть только крабов? — надулся малыш, и Мори усмехнулся: красные от соуса щечки мальчика стали потешно круглыми. — Ну, я так старался, готовил… Неужели ты не хочешь попробовать? — Огай с улыбкой протянул ему салфетку.       Осаму взял салфетку, однако вытирать лицо не стал, просто положил её возле себя и с явной неохотой принялся за еду. — А когда будут подарки? — спросил мальчик, почему-то старательно глядя в тарелку. — Завтра с утра. Традиция, всё-таки, — пожал плечами Мори, не понимая, к чему был этот вопрос. — Хорошо… — Осаму метнул на него быстрый и ужасно загадочный взгляд карих глаз.       Наверное, мальчик приготовил ему какую-нибудь открытку или рисунок — Осаму очень красиво рисовал, особенно для своего возраста. Вот и спрашивал, когда можно подарить. Вообще-то, Мори с женой обменивались подарками в полночь, а Осаму получал свои на следующее утро согласно французской традиции. Но поскольку мальчик об этом не знал, он дарил папе подарок на следующее утро. Мори нисколько не возражал. Если сыну так нравится — пусть.       Чего Мори не знал, так это того, что Осаму не стал рисовать в этом году картину. Он скопил денег, которые папа давал ему за хорошие оценки, и купил красивый ежедневник. Ежедневник обошёлся Осаму в целое состояние, по меркам ребёнка, но малыш ни о чём не жалел. Он надеялся, что папе понравится.       Они наконец доели свой ужин и стали убираться. Осаму помогал, как мог: приносил столовые приборы, маленькие тарелочки и просто вертелся рядом. Мори тем временем мыл посуду, перекладывал оставшуюся еду в контейнеры и вытирал тарелки.       Наконец со всеми домашними заботами были покончено. Вытерев руки полотенцем, Мори повернулся к сыну и, подхватив его на руки, поцеловал в лоб: — Пойдешь спать? — Нет! — возмутился Осаму. — Мы ещё должны выпить чай с печеньками!       На втором месте после крабов у Осаму было имбирное печенье. Обычно перед Рождеством жена пекла его сама, а малыш крутился рядом и помогал: съедал весь брак. Теперь Мори приходилось самому печь это экзотическое блюдо, потому что купить его здесь практически нереально. — Тогда иди умойся и приходи в гостиную. Будем пить чай там.       Осаму с тоской посмотрел в сторону двери. Ему явно было неохота идти в ванную, умываться и вообще тратить столько времени на эти бесполезные дела. Поэтому мальчик с самым невинным видом взял и вытер лицо рукавом футболки. Рукав сразу же стал красным от соуса. — Осаму! — с отчаянием воскликнул Мори, не успевший остановить сына. — Что? — невинно улыбнулся малыш.       Заметив деланно строгий взгляд папы, Осаму весело вскрикнул и, спрыгнув с рук Огая, умчался в гостиную. Мори только рассмеялся ему вслед: — К кому-то сегодня ночью придет Père Fouettard! — Нет! — раздался из другой комнаты отчаянный вскрик Осаму.       Огай покачал головой. На деле он нисколько не сердился на ребенка. В такой день любая проказа прощается.       Он принёс всё нужное в гостиную, пока Осаму откладывал подушки в стороны, чтобы было место на диване. Его красный рукав сильно выделялся на фоне остальной футболки, и Мори с неудовольствием думал, сколько придётся отстирывать её. Как всегда. Заметив взгляд папы, Осаму рассмеялся и показал ему язык. — Сначала испачкал футболку, а теперь веселится! — наигранно строго сказал Огай.       Осаму только опять рассмеялся и хотел было убежать, но Мори удалось перехватить его возле самого выхода. Притянув ребёнка к себе, он снова ласково шлёпнул его несколько раз пониже спины. — Ну, прости, пап! — нисколько не расстроившись из-за такого почти что шутливого наказания, воскликнул Осаму. — Я по привычке сделал! — Постарайся избавиться от этой привычки, — мягко сказал Мори, поднимая сына на руки. — Постараюсь, — малыш потянулся и поцеловал папу в щёку в качестве последних извинений. Огай только улыбнулся.       Они устроились на диване, и Осаму достал книгу, которую они читали, — «Таинственный остров». Вскарабкавшись с ней на колени папы, он быстро отдал её Мори. — Мы остановились вот здесь! — малыш сразу же ткнул в нужное место. — Ну что ж, тогда продолжаем… — Мори мимолётно потрепал сына по голове и принялся за чтение.       Полумрак гостиной создавал уютную атмосферу. Приятное тепло разливалось по телу от каждого глотка чая, а имбирное печенье, которое вышло весьма неплохим, как решил Мори и как торжественно объявил Осаму, оседало приятным послевкусием на языке. Оба — и Огай, и его сын — погрузились в историю, забыв про время.       И вправду не хотелось, чтобы это заканчивалось. Мори нисколько не желал двигаться куда-то и что-то делать. Ему чудилось, что время застыло здесь, в этой гостиной, где загадочно сверкает гирляндой ёлка, где царят тепло и уют и где спокойно сопит его малыш. Оно давало им наконец возможность побыть вдвоём, спрятавшись от всего мира. И Мори ценил каждое мгновение этого момента.       Осаму тем временем свернулся клубочком на груди папы, по-детски крепко сжав кулачки. Он слушал историю в пол-уха, явно засыпая. Ночные приключения вымотали его, и малышу уже пора было ложиться. — Осаму, малыш, пора спать, наверное… — улыбнулся Мори, ласково ероша волосы мальчика. — Что? Уже? Non, papa… — пробормотал Осаму. — Пора-пора. Давай, иди мойся и чисти зубы, — мягко подтолкнул его Огай.       Малыш неохотно поднялся и, потирая глазки, направился в ванную. Мори же проводил его глазами, немного улыбаясь, а потом стал убирать всю посуду. Он отнёс все тарелки и кружки на кухню и вымыл их, потом вернулся и выключил ёлку, поставил книгу на место. Как раз в это время дверь открылась, и Осаму застенчиво позвал его помочь ему с водными процедурами.       Огай выкупал сына, даже вымыл ему голову. Потом пришлось сушить малыша, и это происходило с боем, потому что Осаму по какой-то причине ненавидел причёсываться. Но Огай со всем справился и, одев ребёнка в пижаму, отправил его в кровать, подогнав лёгким шлепком.       Малыш убежал к себе, а Мори проверил свет на кухне и лишь затем направился к Осаму, чтобы уложить его. Оказалось, что дверь в его спальню была прикрыта. Огай удивился, но решил ничего не говорить по этому поводу. Он лишь постучался, однако ответа не дождался и вошёл просто так.       Осаму сидел на подоконнике и смотрел в окно. Почему-то сейчас он выглядел особенно хрупким и маленьким. Одетый в свою голубую пижаму, прислонивший ладошку к стеклу, пристально глядевший куда-то наверх, Осаму казался совсем малышом. Огай на несколько секунд застыл, глядя на сына. В груди появилось какое-то странное тепло, которое сжало сердце в крепких тисках. — Осаму, ты почему не в кровати? — спросил Мори, отмерев и подойдя ближе. — Уже пора спать.       Малыш какое-то время молчал, просто продолжая смотреть на улицу. Огай осторожно прислонился бедром к подоконнику и погладил мальчика по голове, ожидая ответа.       На улице было совсем темно. Фонари не спасали от мрака ночи, который плотно окутал дома, не собираясь отступать. И только сверху были видны яркие огонёчки — звёзды. Маленькие и округлые, они казались каким-то далёким чудом, на которое можно лишь любоваться, а коснуться его никогда не получится. Звезды рассыпались по небу, сверкали с вышины загадочно и как-то тепло, словно улыбались всем, кто смотрел на них. Они завораживали каждого, кто поднимал голову хоть секунду. И когда Мори смотрел на них, ему чудилось, что вот-вот произойдёт что-то очень важное.       Осаму вдруг странно вздохнул и, не меняя позы и не убирая руку от стекла, спросил: — Как думаешь, какая из звёздочек — мамочка?       Мори застыл, застигнутый врасплох. Его рука перестала гладить Осаму по голове, так и замерла вместе с ним. И Огай даже не понял, как внезапно в груди стало больно.       Поначалу было тяжело, почти невыносимо. Однако потом он смирился с потерей. Временами ему даже казалось, что жена просто вышла в магазин или находится в соседней комнате. Что она всё ещё с ними и что в любой момент они могут её увидеть.       Но это было неправдой.       Он сглотнул комок, образовавшийся в горле, и нашёл в себе силы, чтобы снова погладить сына по голове. Мягко перебирая его каштановые кудри, которые достались ему от мамы, Мори ласково сказал: — Она — самая яркая звёздочка на небе, Осаму.       В этот момент одна из звёзд вдруг дрогнула, как будто оторвалась от полотна неба, и резко устремилась вниз. Промелькнула в одну секунду, но заворожила их надолго. Осаму и Огай во все глаза смотрели на иссиня-чёрный небосвод, на котором, чудилось, ещё можно было проследить путь звезды.       Вдруг малыш подскочил, резко обернулся и крепко обнял Мори за шею. Повиснув на нём, Осаму уткнулся носом ему в плечо и едва слышно зашептал: — Je l’ai réussi! J'ai réussi à faire un vœu! J'aimerais que tu sois heureux!       Мори не знал французского. За все годы, проведённые с женой, так и не смог выучить её родной язык. Знал лишь несколько слов, но такой поток не мог перевести. Тем не менее, он крепко обнял своего сына и погладил его по голове, молча глядя на небо.       Желание появилось в голове совершенно непроизвольно, будто само собой разумеющееся. Огай даже не смог сдержать улыбку, когда подумал, что не мог бы загадать ничего другого.       «Пусть у моего мальчика всё будет хорошо»       Звезды на небе мягко мерцали, словно слушали его желание. Мори на миг показалось, что они улыбнулись ему: мол, мы выполним твоё желание, мы сохраним Осаму. Твой ребёнок будет счастлив. Огай устало улыбнулся и погладил Осаму по голове, не отрывая взгляда от ночного неба. Если это будет так, тогда он будет спокоен. — Joyeux Noël, papa, — вдруг сказал Осаму.       Мори обернулся и увидел, что цифры на электронных часах на тумбочке сына сменились на нуль-нуль. Наступило Рождество. — Joyeux Noël, Osamu, — мягко ответил он, целуя мальчика в лоб.       Малыш тихо рассмеялся, обнимая папу. Мори не совсем понял причину его смеха, пока Осаму не отстранился и не сказал с улыбкой: — У тебя почти получилось! — Правда? — Ну, только моё имя странно прозвучало. И что это за «жуаэ»? — Осаму попытался спародировать произношение папы. — Вообще-то, я старался! — наигранно оскорблёно воскликнул Мори.       Он быстро подхватил сына на руки и, уложив его в кровать, принялся щекотать его. Малыш рассыпался смехом, стараясь отбиться от такого наглого нападения, и попытался уползти в сторону, но Огай не дал ему это сделать. Тогда мальчик тоже накинулся на него, пытаясь защекотать в ответ.       Они дурачились на кровати, забыв про позднее время и про то, что уже пора ложиться. Никто из них ни о чём не думал, они просто веселились и радовались жизни. Мори шутливо пытался поймать сына, играя с ним, пока малыш упорно забирался под одеяло, стараясь ускользнуть от папы и щекотки. Пока Огай играл с ребёнком, то всё думал о его улыбке, о его весёлом голосе и о беззаботном взгляде карих глаз.       Ему хотелось, чтобы у его сына всё было хорошо. Чтобы он ни о чём никогда не переживал и не думал. Чтобы у него всё получалось, чтобы он смотрел на мир с улыбкой.       И если эта рождественская ночь была встречена его весёлым и звонким смехом — может быть, этот и все следующие года и вправду будут для него самыми чудесными? В волшебную ночь Рождества хотелось верить в такое чудо. И Мори верил. Всем сердцем верил, что его сын будет счастлив.