у беды глаза зеленые

***

Весь день лютовала метель, но стоило звездам показаться на небе, как непогода успокоилась. И окутанная снежной пеленой Диканька разом ожила. Покинули теплые хаты дивчины да парубки, затянули праздничные колядки. Радость, яркая пестрая Рождественская, растеклась по заметенным улочкам. Одной Солохе было не до святого праздника. Уже который год она встречала его одна, не желая привечать гостей. Компанию ей по обыкновению составляли лишь потемневшие образа, да тонкая свечка пред ними, чей огонек — тусклый и прерывистый — едва освящал святые лики. Подобно пламени этой свечи теплилась в душе Солохи последняя надежда, что хоть в этот год сын воротится. В незапертые двери хаты постучали, но ведьма даже не шелохнулась — в святелку вошел дьяк Осип Никифорович. Огляделся, по старой привычке, воровато, перекрестился на красный угол и, не снимая полушубка, с шумом расселся на лавке. — Что ж это вы, дражайшая Солоха, в такой чудесный праздник да и снова в печали? — дьяк, надеявшийся на угощение, оглядел пустой стол и скорчил кислую мину, — о сыне своем все вздыхаете? А он и думать о вас забыл. Панский сокол сидит в золотой клетке, да и горя не знает. — Молчи, — почти беззвучно шевельнула губами Солоха. — Да что молчать-то! В народе-то разное сказывают. Говорят видели кузнеца на Обжинки в Сорочинцах. Да какой он теперь кузнец! Панский любимец. В бархате да серебре. Пан Сотник с ним рядом, как с равным, выезжает. Или как с дорогой игрушкой… — дьяк криво усмехнулся, но недобрая его усмешка тут же поблекла стоило ему наткнуться на тяжелый взгляд Солохи. Он принялся оправдываясь лепетать, — А может то козакам с пьяну показалось. Привиделось, значит. Не станет наш Вакула в бархат рядиться, на кой ляд ему этот бархат! Да и Сотника почитай с осени, как дочь свою схоронил, никто особливо и не видел. Куда ему в горе своем выезжать-то… Солоха сжала кулаки, да так что побелели костяшки. Свеча в углу дрогнула и тени поползли по стенам. — Ничего ты не знаешь… — прошипела она. — Чего не знать-то? — снова взвился дьяк, вытянувшись всей своей долговязой фигурой, — запорожцы, что у нас в Диканьке гостили, сказывали, что через панский хутор проезжали, что кузнец тамошний кибитку им правил. По их словам, то наш Вакула и есть. Хотя какой он теперь наш — панский он. И никто его при пане не держит. Говорили по началу де он к панночке сватался, как некогда к Оксане. Мол запала ему панская дочка в душу. Да коли б так было, то вернулся бы уже — чего ему по покойнице убиваться. Сам, видно, захотел. Сам и остался. Бог ему судия. С этими словами он тяжело встал и перекрестился на образа. — Ох, Солоха. Брось ты эту кручину. Не воротишь. Забудь да и живи себе дальше. Солоха медленно подняла на него взгляд. В ее глазах, обычно таких хитрых и живых, теперь была лишь пустота да отражение трепещущего огонька. — Не могу… — прошептала она, — родная же кровь… — она горько усмехнулась, — сделал он свой выбор. Сам бiсу этому замки отдал… Дьяк, не найдя что ответить, вздохнул, поглядел еще раз на горюющую Солоху да и вышел, хлопнув дверью. Солоха словно бы и не заметила исчезновения гостя, не двинулась с места. Она пристально смотрела на мерцающий огонек свечи. Слова дьяка, задевшие ее, тут же забылись. Думала она о том, что сердце ее сына, будто выкованное из самого крепкого металла, оказалось слишком горячим. Оно не расплавилось в горниле, его не взял ни один молот. А сдалось оно под взглядом колдовских зеленых глаз. Безропотно далось в чужие руки. И руки те просто унесли его с собой.

***

Тонкий серебрянный месяц высоко висел на безоблачном небе. Свет его играл на покрытых снегом хатах. Метель, занесшая Диканьку по самые крыши, спеленала, убаюкала и панский хутор. Тут не звонили праздничные колокола, не пелись колядки. Даже голосистые собаки и те молчали. Ночь была мертвенно тиха. В жарко натопленной панской горнице было светло как днем. Праздничный стол ломился от еды и горилки, да только не было у Вакулы охоты до съестного. Он до рези в глазах вглядывался в темное окно, в заснежнное поле за околицей. Говорили в народе, что носит кузнец нынче бархат да серебро — брехали, но и от истины далеко не ушли. Простую свитку заменил ему кафтан тонкого сукна, рубаха под ним была искусно расшита. Увидев Вакулу такого никто б и не сказал, что тот кузнец — скорее богатый козак или польский шляхтич — настолько переменился Вакула. Даже лицо его, прежде открытое как книга, стало другим: замкнутым, холодным что твой мрамор. Только глаза — синие глубокие — выдавали внутренний огонь, да и тот казалось был запечатан под толщей ледяного спокойствия. У печи, в высоком кресле, растянулся Сотник. Он лениво листал какую-то потрепанную книгу в кожаном переплете. На столе рядом стояла недопитая чарка да лежала связка старых ключей — ровно семь по семи замкам. — Солоха, говорят, каждый год на Рождество свечку пред образами ставит, — не открываясь от книги произнес Сотник. — Помнит. Вакула не обернулся. — Пусть помнит, — тихо ответил он. Голос его был низким, ровным. Безучастным. — Не хочешь навестить? Святой вечер все же. Мог бы и съездить. Скажи слово - коня мигом седлают. На этот раз Вакула повернул голову. Пламя горящих свечей причудливо отразилось в его синих глазах, но не согрело. — Зачем? — спросил он просто, — чтобы увидеть укор в ее глазах? Чтобы вспомнить то, чего и помнить теперь не стоит? Не место мне там. Да и не кузнец я больше. Сотник отложил книгу и пристально посмотрел на него. Вспыхнули любопытством колдовские глаза. — А кто же ты теперь? Вакула вновь отвернулся к окну. Но в морозной темноте отражалось лишь его собственное лицо. — Тот, кто отдал тебе ключи, — сказал он так тихо, что слова едва прорезали тишину покоев. Наступило молчание. Сотник поднялся с кресла, бесшумно подошел к Вакуле сзади. Он не прикасался к нему, лишь стоял так близко, что Вакула чувствовал исходящее от него тепло. — Скучаешь по прошлой жизни? По Диканьке? А может по Оксане? Так замужем она. В прошлую весну молодой муж в Полтаву ее увез, — голос Сотника был насмешлив, но в нем слышалась и настороженность. Вакула закрыл глаза, подаваясь назад — ближе к чужому теплу. Лишь бы почувствовать хоть что-то. — Нет, — ответил он честно. — Не скучаю. Нет во мне тоски. Теперь она вся твоя. И сердце мое тоже твое. Оно болит за семью замками у тебя в сундуке. А во мне… — он приложил ладонь к груди. — Во мне все тихо. И только когда ты смотришь на меня, эта пустота… гудит. Звенит как натянутая струна. Сотник медленно выдохнул. Его рука на мгновение коснулась плеча Вакулы — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине кузнеца пробежал знакомый, мучительный жар. Расцвел алым цветком в груди, в том месте где когда-то ныло и страдало живое сердце. — Ну и будет тогда…