Gaudeamus igitur

— О Денчик... — Маша страдальчески хлопнула себя по лбу, полулежа на кровати. Гирлянда на стене переливалась желто-красно-зелёными огоньками. Я закатил глаза. — Я умру, понимаешь? — она взглянула на меня из-под опущенных ресниц. — Умру, не подарив детишкам праздника... — Соболезную, конечно, но не от всего сердца. Маша скривила лицо. — Тебе что, так сложно побыть Снегурочкой один день? — Да. — Это сокрушит твое хрупкое эго? — Да. — Ах, мужчины!.. — Маша снова приложила себя по лбу, откинув голову назад. Взяв стакан с морсом, она выпила его залпом и со звоном поставила обратно, снова взглянув на меня нечитаемым взглядом. Вообще я могу понять её логику, наверное. Мы близняшки, две капли воды, все дела. И, к сожалению, Маша не выглядит, как брутальный семнадцатилетний парень с девственной щетиной и грубым голосом. А вот я вполне себе смахиваю на нежную девушку с большими чёрными глазами. Но это совершенно не значит, что я, нормальный русский пацан, буду играть Снегурочку на детсадовском утреннике! Вообще не значит! — Да ладно тебе, Денчик, — она сползла вниз по деревянному изголовью кровати. — Тебе так сложно выручить меня первый раз за всю жизнь? — Первый раз? — Ну, тридцать первый, — Маша закатила глаза, а я будто посмотрелся в зеркало в этот момент. Да, мы действительно пугающе похожи. — Пожалуйста. Будет весело. — Я не хочу травмировать детей. Маша на секунду застопорилась. — Да кого ты там травмируешь, Господи, — она закашлялась то ли от смеха, то ли от подкосившей простуды. — Сейчас такие дети, что скорее травмируют тебя, так что я даже не знаю, справишься ли ты с этим... Она удержала при себе хитрющий взгляд лисы, но блеск глаз всё равно выдал её. Но тогда меня это никаким образом к здравому смыслу не подтолкнуло. Я выгнул бровь и, кажется, насупился. — Да, я только сейчас осознала, что ты скорее всего не справишься с этим. Ты же у нас технарь до мозга костей. А там нужен талант!.. — она повела взглядом по потолку, новогодней гирлянде и мишуре на люстре. — С чего ты взяла? — с вызовом спросил я, посмотрев на неё свысока. — Я неплохо отыграл козлёнка в садике. — Ага, застыл на сцене ака дерево и описался от страха. Плавали, знаем. Я насупился ещё сильнее. — Не было такого. Маша пожала плечами, слабо улыбнувшись. Оставаться такой саркастичной и живой в моменты тридцати восьми — это ли не настоящая женская мощь? Просто я в тридцать семь уже лежу пластом, в завещании попросив отдать мой аккаунт в доте Захарчику... — Неужели в вашей сердобольной секте больше никого нет? — перевёл тему, чтобы хотя бы сейчас отмыться от того детсадовского позора, который передается в нашей семье как драгоценная реликвия. — Не называй волонтерство сектой, в какой раз прошу уже. — она снова закатила глаза. — Нет, никого больше нет. Мы все распределены по детсадам и началкам. Нас к тому же не так много в этом году, вообще-то. Я тяжело выдохнул, понимая, что поражение близко. Поддетое сестрой эго, которое предательски встрепенулось, почувствовав соревновательную нотку в разговоре... Да, кажется, я уже проиграл. Но для приличия нормального пацана — клянусь, в тот момент жизни эта роль мне казалась самой приемлемой, и вы поймёте, почему, но чуть позже — я кривил из себя кисейную барышню. Какое противоречие! — Ладно. У Маши вспыхнули глаза, и я засомневался, так ли хочу ее радовать на самом деле... Впрочем, разве это так плохо — быть Снегурочкой и дарить детям ощущение сказки и праздника? Даже если ты — Снегурочка с подвохом. — Ты согласен? Я вдохнул побольше воздуха в лёгкие. Такие решения не даются просто так. Они решают ход событий, целые судьбы... — Да. Я сыграю эту твою Снегурочку. *** Утренник был назначен на двадцать седьмое декабря. Сегодня было двадцать пятое. Маша отдала мне свой сценарий, в котором для детского праздника было слишком много текста. А ещё были отвратительные шутки про хаги-ваги. Я порывался внести изменения, но Маша отвесила мне подзатыльник с высоты своей исполинской силы и запретила менять священный сценарий, придуманный через кровь и пот волонтеров... Весь день я провел за решением вариантов ЕГЭ по физике и заучиванием текста. Маша была права: для такого нужен талант, которого у меня отродясь не было. Но и отступать уже было поздно. Я сдал физику в девятом классе на максимальный балл, неужели не справлюсь со сраной Снегурочкой? — Да я не могу это терпеть! — я ударился головой об стол. Стакан с морсом пронзительно зазвенел. — Не надо учить в сухую, — в сотый раз повторила Маша. — Рассказывай текст, а не пересказывай его. — Разве есть отличия? Машино лицо исказила гримаса отвращения. — Денчик. — она посмотрела на меня максимально грозно, но через секунду зашлась в сухом кашле. Жуть. Её простуда прогрессировала, и теперь маме приходилось натирать ее батиным самогоном и обматывать тряпочками, обмоченными в уксусе. Я же самоотверженно не тратил деньги на столовские булочки в школе и спускал их на любимый машин мармелад за сто рублей. Господи, почему эта резина для баскетбольного мяча с красителями такая дорогущая... — Это была провальная идея. Я даже петь не умею. — я сполз со стула на холодный пол. Отопление придумали, блять, в семитысячном году до нашей эры, алло, коммунальщики! Гирлянда на стене весело моргала в одном режиме. Мишура на люстре привычно подмигивала ей. — Да что там петь-то? Песню Деда Мороза и Снегурочки из «Ну, погоди!»? Воспринимай её, как... ну... версус. — Что. — Забей, — Маша отмахнулась. — Поверь, там Дед Мороз будет тоже далеко не оперный певец. Я крутанулся на жопе, оттолкнувшись руками от пола, чтобы повернуться к Маше. Она изнемогала в кровати, пытаясь найти позу, в которой сопли перестанут течь рекой. Крутанулся, остановился и задумчиво посмотрел на неё. Она выгнула бровь в ответ. — А кто там будет Дед Морозом, кстати? Я как-то не догадался об этом спросить сразу же. В сценарии я видел лишь свои реплики и их неразумное обилие, а ещё ужасные шутки про хаги-ваги, но совершенно не задумывался над тем, кто будет исполнять роль главного деда страны. И нет, не Владимира Владимировича, будь он неладен. Знаете, раньше были на ютубе такие видосы, типа «Топ 10 фото за секунду до!». Так вот тогда меня вполне себе можно было сфотографировать, чтобы через секунду после машиного ответа запечатлеть отпавшую к земному ядру челюсть и закатившиеся на лоб глаза. — Сафронов. Сафронов. Вообще, его все называли исключительно по фамилии или же полным именем — Борис. К кратким и уменьшительно-ласкательным формам своего имени он с молоком матери впитал лютейшую ненависть, уж так получилось. Но мне он разрешал называть себя Борей. Ещё он не любил, когда его трогают, и то, что он будет Дедом Морозом на детском утреннике казалось весьма... странным, ведь маленькие упырята будут виснуть на нем, как ровные пацанчики из третьей школы на турниках. Но со мной он мог чисто по-мужски просидеть час на лавке местной набережной в обнимку, любуясь всплывающим из-под горизонта солнцем. Боря Сафронов вообще настолько противоречивый, что я кое-как научился воспринимать две его стороны: та, что со мной, и та, что с другими. Нет, это не как в сопливых романах с ваттпада, где главный хулиган школы открывает своё побитое сердце только той самой. Боря просто не любил, когда кто-то нарушал его... границы? Так это называется? Но мне их нарушать он позволял. Звучит по-гейски, — скажете вы. Нихуя подобного! — заявлю я. У Бори была девушка, причем не какая-то там, а сама Полина Назарова — дочка владельца единственной пиццерии в городе, живущая в огромном доме у нашей школы. Она статная и красивая, а Бори с его дьявольским очарованием, его яркими глазами, длинными ресницами, пшеничным маллетом и накрахмаленной рубашечки вполне себе хватило, чтобы покорить её недоступное высокородное сердце. Ну, а я трагически мучался от неразделённой любви к Вике Коридоровой — спортсменке и отличнице нашего класса. Но это всё в любом случае не исключает нашего с Борей лобызания у меня в подъезде около недели назад. С тех пор мы с ним... не общались. Наш диалог в телеге повис на мертвом: «да выхожу я блять!» — от него как раз перед тем, как мы пошли в кино, а встречи в школе — слава тебе господи, мы в параллелях — были безмолвными и безбожно неловкими. Конечно, Маша заметила, что между нами что-то случилось. Она пыталась тактично спросить о причине ссоры, и я даже выдумал отмазку, мол Боря задрал со своей Полиной таскаться, совсем забыл про нашу философскую жизнь... Только вот Боря расстался с Полиной в начале учебного года, как раз после того, как открыл мне привилегии в виде краткой формы имени и обнимашек. — Денчик, чего завис? Из-за Бориса? Как же смешно звучит его полное имя... — Да вы помиритесь ещё, екалемене! — Маша ударила меня в плечо, чуть не упав с кровати, пока тянулась до него. — Столько дружите, а из-за какой-то Назаровой... Безусловно, Маша прекрасно понимала, что дело не в Назаровой. Но раз я соврал, значит, пока что не готов к этому разговору, поэтому она и не пыталась лезть дальше имеющегося. — Да нормас всё, — я отмахнулся. — Просто задумался. Чего это ему приспичило играть в вашей секте? Маша закатила глаза. — Он же до одиннадцатого класса волонтерил с нами. Мне не хватало Деда Мороза, поэтому его по старой памяти и попросили помочь. Я многозначительно кивнул. Теперь всё понятно. Да, мне захотелось всё отменить, выбросить сценарий и костюм Снегурочки в пакете под кроватью, но что-то схватило меня за руку; что-то невидимое и сильное, похожее на чувство вины или совести, царапающее в горле то ли предвкушением, то ли страхом упустить возможность. Какую, блять, возможность? Еще раз пососаться с лучшим другом? Я тяжело вздохнул. Маша снова удивлённо выгнула бровь. Да. Именно эту возможность я и не хотел упускать. ** Нет, нахуй! Надо было все отменять! Эти ебучие гольфы, Господи, да разве они мне нужны?! Платье же по середину икры, а дальше — высокие белые сапоги на каблучке, которого я боялся как огня, пока не пробовал на нем походить. Что ж, это достаточно удобно, но до кроксов всё равно не дотягивает. Но нет, я натягивал эти тупые гольфы под руководством Маши, сначала собрав, потом медленно надев на ступню, а после осторожно растянув по ноге и мокрыми руками подтянув их повыше. Меня не волновало то, что я надевал женскую одежду. За последнее время я настолько нарушил все традиции и ценности, что распыляться ещё и на гендерную нормативность не оставалось сил. Остальную часть костюма я нацепил уже в садике. Меня милостиво отвели в какое-то подсобное помещение, где я разложился, надев костюм Снегурочки и склеенный с шапкой парик. Мысли о том, где носит Борю, когда до ёлки пятнадцать минут, меня немного напрягали. Я вышел в полутемный коридор детсада и прошёл по драному — ах, Россия — линолеуму к актовому залу. Там копошились воспитательницы, поправляя украшения на занавесках и расставляя стулья. А у ноутбука с небольшими колонками в углу зала, сгорбленный в три погибели и старательно откидывающий с глаз синтетические волосы Деда Мороза, стоял Боря. — Извините, — какая-то женщина похлопала меня по плечу, оторвав от созерцания прекрасного. — Вы Снегурочка? Я развел руки в стороны. — Как видите. — Ой... — она растерянно заморгала. — Снегур. Ладно, не суть! Пройдите, пожалуйста, вот сюда, — она завела меня за какую-то шторку у самого входа в зал именно тогда, когда Боря наконец-то разогнулся и огляделся по сторонам. Уверен, он заметил только ускользнувшую тень голубого платья. — Знаете же, когда выходить. Сейчас детишки придут, так что тише... Она странно улыбнулась и задернула меня шторкой посильнее. Через пару минут Боря поспешно выбежал из зала, вместо него туда зашли родители, а после, под Ларису Долину и её коней, в зал неровным строем вбежали дети, сразу же вставшие вокруг ёлки и начавшие отчебучивать ковырялочку. Я наблюдал за ними через дырку в шторке, испытывая жуткие флешбеки из детства. Неужели спустя одиннадцать лет ничего не поменялось? Ведущая-воспитательница поприветствовала гостей и детишек, рассказала стихотворение про Новый Год и максимально испуганно спросила: — Ой, а кто это там идет?! Да, по сценарию Дед Мороз сам приходил к детям, а не они звали его. Не знаю, с чего было принято такое новаторское решение, но заиграла зловещая — в рамках детского приличия, конечно же — музыка, изображавшая вой вьюги. В зал вошёл Боря. Я задержал дыхание и отпрянул от шторки. Лопатка неприятно зачесалась под платьем, но я стоял смирно, словно от этого могла зависеть судьба человечества. В конце концов, я вытерпел это ничем не закончившееся испытание и снова вернулся к наблюдению. Дети восторженно загалдели, взрослые начали хлопать в такт музыке, под которую Боря обошёл зал и остановился в центре. Громогласно — да, его театральные навыки и сломавшийся в одиннадцать голос делали свое дело — объявив, что он — самый настоящий Дед Мороз, он начал расспрашивать детей о том, хорошо ли они вели себя в этом году, ждут ли они Нового Года и всякое такое развлекательное, а после предложил сыграть в игру, в которой потом бегал под Крэйзи Фрога и пытался отморозить детям конечности. Жуть. — Фух, ну и уморили вы меня! — он стукнул увитым мишурой посохом об пол и поправил сползшую на глаза красную шапку. — Староват я для таких полётов! Но не оставлять же вас без веселья, да? Дети предвкушающе согласились. — Тогда давайте позовем мою внучку... Снегурочку! Три, четыре! Стоит ли, блять, говорить, что эти «тричетыре» для меня были абсолютно далекими и абстрактными, и что я уже давно мысленно бесновался с детьми вокруг ёлки, и что я боялся не родительского негодования и смеха детишек, а, мать вашу, Борю! Я поправил костюм, кое-как почесал лопатку и, когда дети в такт минусу из «Ну, погоди!» закричали моё имя, выскользнул из-за шторки. Боря стоял посреди зала, высокий и как будто даже широкоплечий, с гордой осанкой торжественного деда. Реально ведь дед: на полгода же меня старше. Я, по завету Маши, пошел по залу, махая руками и припрыгивая, в конце остановившись напротив Деда Мороза и покрутив длинную косу парика для убедительности. Родители в зале зашептались, сразу выкусив, что Снегурочка нарушает традиционные ценности. А Боря, застывший на мгновение, растянул такую лыбу, что даже сквозь синтетическую бороду она казалась ярче всех в мире. — Расскажи, Снегурочка, где была? Расскажи-ка, милая, как дела? — начал он. Твою мать, сука, блять!!! В тот момент я осознал, насколько эта дурацкая новогодняя песня про нас. — За тобою бегала, Дед Мороз! Пролила немало я горьких слёз! — пританцовывая, я не сводил с его ореховых глаз своих, потому что это, черт возьми, такая правда, что даже как-то не смешно уже. Давай же, Боря, пойми, что мне тяжело, но я хочу ещё раз это почувствовать. Давай же, ебучий Дед Мороз, исполни моё желание на Новый Год. Да, возможно, мы выглядели более чем нелепо, возможно, мой голос резал уши бедным детям и родителям, но мы пустились с Борей в тиктоковский танец, подхваченный карапузами. Они веселились и смеялись, пока мы, старательно отыгрывавшие роли, прожигали друг друга взглядами. И если хоть кто-то вякнет, что бывают в жизни более странные и романтичные моменты, — я его лично придушу. — Лучший мой подарочек — это ты! Глаза Бори загорелись, и я неловко отвернулся от него в сторону детей, веселя их своей косой. Когда эта прожигающая сердце песня закончилась, я устало и гиперболизировано выдохнул, говоря, что очень устал добираться до вашего праздника, ибо на улице такие сугробы, что ужас. Мы провели ещё сколько-то конкурсов, посмотрели на выступления детей под самые разные новогодние песни, даже под переделанную Дискотеку Аварию, что выглядело максимально нелепо, но родители хлопали и снимали сие действие на телефоны. — Ну что, детишки! Кажется, время зажигать нашу ёлочку! Дети заулюлюкали. — Раз! Два! Три!.. — Ёлочка, гори! — я поднял руки детишек, что стояли со мной рядом в хороводе. Ёлочка зажглась самой обычной и даже тускловатой гирляндой, но выключившийся свет и тихая песня из «Чародеев» про снежинку сделали своё дело. Я стоял, словно завороженный, и в груди у меня трепетало что-то такое, чего я не чувствовал слишком давно. На секунду мне показалось, что я — самая настоящая Снегурочка, и что я действительно творю волшебство для детей... А после я посмотрел на Борю, что стоял через четыре ребёнка от меня, и глупо открыл рот, словно хотел что-то сказать. Боря посмотрел на меня в ответ, и в его глазах отражались лампочки гирлянды и сверкающие ёлочные шары. Моё сердце предательски замерло. — Итак, а теперь каждый расскажет по стишку! Меня тоже впрягли в прослушивание стихотворений, и я даже умудрился пошутить Боре на ухо про кресла из «Голоса» на первом. Он поддержал моё желание покрутиться на них. Я дарил конфеты и подбадривал, если ребёнок начинал смущаться или забывал свой немудреный стишок. Немудреный, но зато рассказанный с таким старанием, что я нарек прошлого себя черствым чмом, ибо этот прошлый я внутри закатывал глаза и отсчитывал секунды до окончания праздника. Иди ты на хуй, подростковый бунтарь! — Что ж, а на этом всё. Деду Морозу и Снегурочке нужно бежать дальше, ведь Новый Год — это праздник, который касается всех и каждого, который дарит нам всем счастье и ощущение, что всё обязательно будет хорошо. В Новый Год всегда случаются чудеса, и сегодня мы, ребята, сами в этом убедились. Воспитательница-ведущая красиво завернула концовку, заставив меня прослезиться. Дети, прижимая к себе подаренные сладкие наборы, побежали к своим родителям, которые принялись их фоткать. Ох, уж эти интернет-зависимые взрослые. Мы с Борей вышли из зала, сразу же направившись в подсобку. Его вещи, оказывается, лежали, аккуратно сложенные, за какой-то коробкой, поэтому я их не заметил с самого начала. Он спокойно начал переодеваться, даже не отвернувшись. Конечно, он был в майке, но в такой, от которой у меня подкосились ноги. Я резко отвернулся и принялся расстегивать платье, вспомним, что у меня под низом ничего нет. Бля, да с каких пор меня смущает то, что мне придется переодеваться перед парнем! — Как дела, Снегурочка? — он спросил это как-то слишком близко, отчего я резко обернулся, застряв руками в платье. — Да супер ваще... — никогда так не разговаривал, но тогда почувствовал в этом острую необходимость, ведь, напоминаю, я считал единственным верным решением — поведение нормального ровного пацанчика. Весь мой боевой запал, с которым я сюда пришел, как-то улетучился. — А ты как? — Могло быть и лучше, — он пожал плечами и улыбнулся краем губ, а меня внутри так распидорасило, что я все-таки признался себе в том, что жить без его привычных движений и эмоций было слишком сложно. — Как семестр? Вытянул химию? — Да хуй там, — я махнул рукой. — Разве у нее хоть кто-то пять получить может? — Ну, Вика Коридорова. Попросил бы её помочь по старой влюбленности. Он стрельнул в меня пронзительным взглядом, словно пытаясь что-то отыскать. — Не интересует. Ха, выкусил! Не он один может заставать врасплох. — Интересно, — он наклонил голову, всё ещё выискивая на моем лице ответ на свой загадочный вопрос, а после отвернулся, продолжив переодеваться. Домой мы пошли одной дорогой. Снег валил хлопьями, которые застывали на варежках и игриво долго не таяли, позволяя рассматривать себя детально, до мельчайшего изгиба. Хрущевки подсвечивались рыжим светом фонарей и мерцающими гирляндами. Мне всегда нравилось наблюдать за тем, как люди украшают свои окна, потому что везде всё по-разному: кто-то на одно окно может нацепить миллиард гирлянд, кто-то обходится масенькой гирляндой в одну линию, а кто-то вешает её на стену, и её свет касается окна лишь вскользь. Проспект был украшен настолько бедно, что не фыркнуть не получилось, ведь наш мэр недавно выстроил себе за городом особняк на три этажа, газетчикам сообщив, что увы, но детские площадки в ближайшее время уже чинить не будут: денег-то нет... — То, что было между нами... Прикиньте, это не он начал. А я. — Я не знаю, что нам с этим делать. Да, вроде бы мы были под пивасом, но не хочется всё списывать на него. Лично мне не хочется. Я остановился. Снег падал на Борю особенно волшебно. Его черная дутая куртка и шапка на полголовы делали из него модника, но я знал, что на самом деле он ужасно мёрзнет, просто любит выставиться. — Мне тоже. — спокоен как танк. — И что дальше?.. — я неловко закусил губу. — А чего ты хочешь, Денчик? — он привычно наклонил голову. Чего я хочу? Я че, ебу? У меня впервые такое, Господи, а он спрашивает, чего я хочу. Я застопорился, попытавшись активизировать все отделы головного мозга. Это так сложно. Мне почему-то стало страшно. Я метнул в него сомнительным взглядом, но сразу же взял свой страх под контроль, не позволив ему вмешиваться в аналитическое мышление. Нас влечёт друг к другу, как бы это мерзко не прозвучало. Мы живем не в самом толерантном обществе. Меня мучает его отсутствие и его молчание. Я, вроде, по девушкам. Мне нравится его взгляд, нравится, когда он направлен именно на меня, и когда в нём загорается что-то такое, отчего у меня в животе всё сворачивается. А если кто-нибудь узнает? — Я хочу быть с тобой. — Как друг? — он засунул руки в карманы. Видимо, отморозил окончательно. Хотя, это вроде признак скрытности в психологии... Хотя, я не уверен, что постикам в ВК можно доверять на сто процентов. — Ну... Я... Мне... Боря усмехнулся, но терпеливо продолжил ждать. — Нет. — Что «нет»? Сука! Прекрасно всё понял, так зачем строить из себя кого-то? Ты же не строитель, Боря! — Не хочу быть твоим другом. Хочу по-другому. Мы говорили достаточно тихо, но на полутемной безлюдной улице всё равно казалось, словно мы орем на всю Ивановскую. Боря улыбнулся. — Я тоже хочу быть с тобой по-другому. Меня охватила паника. Я заозирался по сторонам, как будто боялся, что нас кто-то услышит, но на самом деле мне просто хотелось убежать. Я бы пережил эти чувства, я бы закопал их в себе, но сдержать их внутри почему-то не получилось. Меня разрывало на части это непонимание, этот страх перед чем-то неизвестным и опасным. Это вам не Вике Коридоровой в любви признаваться! Это, блять, лучшему другу предлагать новый уровень крепкой мужской дружбы! — Да, — я выдохнул, словно меня ударили с ноги в живот. — Давай по-другому. *** Я бежал по лестнице, натягивая на ходу шарф. Десять минут назад все всплакнули над очередным непростым годом, пробили куранты, и на улице в миг взорвались десятки салютов. И Боря наверняка уже вышел из дома, потому что всегда был пунктуален как черт. Мы договорились встретиться в новогоднюю ночь, сразу после двенадцати, чтобы обменяться подарками. Мой чудом успел прийти с озона тридцать первого в пять часов вечера, так что я, старательно упаковавший его в подарочную бумагу, тактично спизженную у Маши, нёсся по ледяным улицам под крики и вспышки, крепко прижимая подарок к груди. Боря стоял у шаурмы, где мы обычно и встречались. — Денчик, — он расплылся в своей обворожительной улыбке. У меня заскулило сердце. — Да, я, — я остановился в полуметре от него. Всё, дальше гей-щит не пускает. — Это нормально, когда парни обнимаются при встрече, — борин голос мог звучать громогласно, как тогда, на утреннике, а мог быть успокоительной джазовой мелодией, благодаря которой он казался самым мудрым человеком в мире. — Да, — меня заело, признаюсь. Я сделал шаг ему навстречу, такой неловкий, что даже слепой разглядит в нём позорное гейство. Господи, мне пора прекращать так сильно трястись из-за этого. Боря обнял меня крепко, словно мы не виделись десять лет, прижал к себе двумя руками, в одной из которых, кстати, болтался бумажный пакет. Не знаю, наверное, мы простояли так чересчур долго. Через куртку не чувствовалось ни тепла тела, ни какого-то особенного трепета, но я всё равно вжался носом в его плечо, почувствовав себя дома. Там, где мерцают гирлянды, где пахнет ёлкой и оливье, где не хочется спешить или думать о чем-то страшном. Хочется только Борю, который будет сжимать до хруста рёбер и замирания сердца. Романтика, чтоб её... — Денчик, — он отлепился от меня. — Вот мой подарок. Я удивленно моргнул, сразу подумав на пакет, сразу отметив безлюдность и притихшие салюты. Дома мама и папа пируют с друзьями из другого города по видеозвонку, а Маша шляется где-то со своими подружанями, стащив со стола бутылку шампанского. Ее болезнь, кстати, подозрительным образом излечилась за день до Нового Года. Странно, но на улице совершенно не холодно, даже лёгкий морозец не пощипывает за щёки... И на шаурмичной такая нежная жёлтая гирлянда, от которой торчащие из-под полушапки волосы Бори кажутся золотыми... И глаза у него золотые, совсем близко... Я неловко выдохнул в поцелуй, сначала отпрянув, уперевшись раскрытыми ладонями ему в плечи, но через секунду сжав их, притянул Борю к себе за дутую куртку. Это ощущалось так странно сначала, что меня даже замутило от влажности и одновременной сухости чужих губ, но, пересилив себя, я перестал притворяться бревном и, кажется, даже попытался страстно отвечать. Боря рассмеялся мне в губы. — Топ десять неловких моментов, — я снова уткнулся носом ему в плечо. — Прости, мне следовало предупредить. У тебя было весьма... охуевшее лицо. Я улыбнулся. Надо же, какое странное новогоднее чудо. — Вообще, мой подарок вот, — Боря пихнул мне в руки пакет. — Что там? — ЛГБТ-флаг размером полтора на два. — Сантиметра? — Метра, конечно же. — Да бля... Боря снова рассмеялся. — Да расслабь очко, там твой любимый Пратчетт. Я закатил глаза. — С Новым Годом, Денчик, — он мягко чмокнул меня в нос. — Да, — да твою ж мать. — Тебя тоже.