А-Чэн и Чжао-гэгэ

— Малыш, ты заблудился? Маленький мальчик — навскидку пяти или шести лет, — кивает. Нижняя губа дрожит, пока в глазах стоят едва сдерживаемые слезы. Прелестно. Он приседает и протягивает руку. — Пытаешься вернуться в главный лагерь? Я могу отвести тебя. — Кто ты? , — мальчишеский голос властный и испуганный одновременно. Он дергает вышитый пояс на талии. — В этом году я приглашенный ученик Мэйшань Юй, — слова звучат с гордостью. — Я уже хорошо знаю эти места, так что без проблем выведу нас обратно. Мальчик колеблется и наконец задает вопрос: — Это далеко? — Если ты устал, я могу тебя понести. Глаза мальчика загораются, но в ответ лишь покачивает головой. — Не устал. Гэгэ не нужно утруждать себя. Это «гэгэ» отдается теплом в душе. У него есть только старшая сестра, которая вечно втягивала в свои игры, отдавая какую-нибудь унизительную роль. Даже наряжала его, словно глупую маленькую куклу, пока он не стал достаточно взрослым, чтобы твердо отказать. Сам же он всегда хотел заботиться о своем диди. — Утруждать? Разве я предложил, если бы это меня затруднило? Малыш, неужели ты хочешь сказать, что я выгляжу слишком слабым для того, чтобы нести тебя? Задает вопрос, а сам разминает руки. Он-то подумал, что голос его был дразнящим, но мальчик вертит торопливо головой, выглядя ужасно обеспокоенным — Нет! Гэгэ сильный. Мне очень жаль, что я его обидел… — тут же кланяется официально. — А-Чэн, ты же не сделал ничего плохого, — торопливо успокаивает он, — это была просто шутка. Я действительно не против понести тебя. Давай же, вставай… Он протягивает руки навстречу, и после секундного колебания А-Чэн подбегает. Легко поднимает на руки, убеждаясь для начала, что чувствуют себя надежно и безопасно, и лишь затем говорит вновь. — Вот и все, я держу тебя. Не о чем беспокоиться. Давай вернемся, пока о тебе не начали беспокоиться, а? Пока они идут, А-Чэн приваливается голову к его плечу. Он действительно устал. Бедняжка. Наверняка размеренное покачивание усыпит его к моменту прибытия в лагерь. Но стоит им вернуться в Мэйшань Юй, как сон развеивается без следа. Навстречу им спешит сама пурпурная паучиха. — А-Чэн! — громкий крик разносится по воздуху. — Куда ты успел подеваться, несносный мальчишка? Мне что, следует переломать тебе ноги, чтобы ты не смел так больше делать?! Руки скрещены на груди, а Цзыдянь искрится и трещит на пальце, так что он просто не может передать А-Чэна в объятия матери. Вместо этого опускает осторожно на ноги. Мальчик низко кланяется и извиняется торопливо: — Прости, а-нян. А-Чэн поступил неправильно… — Никогда больше не смей убегать так далеко, а сейчас ступай немедленно внутрь! Нежели ты не понимаешь, как сильно о тебе все волновались? А-Чэн, спотыкаясь, пробирается в палатку, слишком уж подавленный, чтобы попрощаться со своим новым другом, а Юй Цзыюань провожает сына взглядом, сжимая губы в тонкую, жесткую, обеспокоенную линию. Затем оборачивается. — Полагаю, мне следует поблагодарить тебя. Назови свое имя. Он низко кланяется. — Этого скромного приглашенного ученика зовут Чжао Чжулю. … Золотое ядро распадается под пальцами. Цзян Чэн молчал, когда его схватили. Молчал, пока тащили мимо висевших на воротах тел его родителей. Молчал, когда секли немилосердно. Сейчас Цзян Чэн заходится неистовым воплем. Воспоминания обрушиваются на них обоих обрывками лиц, голосов и пейзажей. Делиться ими со своим хозяином он не станет. Это не входит в его обязанности. Как и не входит, например, необходимость рассказать о том, что другой мальчик на рынке на самом деле был самим Вэй Усянем и что новоявленный глава клана Цзян намеренно отвлек солдат от своего шисюна. В его обязанности не входит предавание воспоминаниям о том, сколько радости и гордости за свои успехи было в младших учениках клана во время обучения стрельбе по воздушным змеям, которые потом были использованы как предлог для резни. В его обязанности не входит придание большей человечности людям, которых они убивают. В его обязанности не входит необходимость рассказать Вэнь Чао о том, что мальчик, которого он сейчас ломает, является причиной того, что заложники сумели сбежали из пещеры Сюань-у, как не входит и необходимость поделиться с младшим Ланем историями о том, что происходило с другими адептами Гусу, пока Вэнь Жохань держал его в заложниках. В его обязанности вообще ничего не входит, кроме разрушения. Кому нужен будет инструмент, который может думать и чувствовать? Воспоминания тем временем проносятся мимо. Он расплавил десятки и сотни ядер, и уже чувствует себя достаточно слабым, чтобы радоваться малодушно тому, что через его сознание лишь те эпизоды проносятся, что следуют после формировании золотого ядра. Нет никакой вероятности, что он увидит хоть что-то, что напомнит о том лете… Все кончено. Цзян Чэн падает, истекая кровью, что струится по телу и подбородку, пока из глаз бегут неудержимые и горькие слезы. Вэнь Чао отвешивает ему крепкий пинок и тут же теряет интерес, отвлекаясь на адепта, который явился, чтобы задать несколько вопросов о блюдах, которые будут поданы на банкете. — Позаботься о нем. Отмахивается небрежно рукой, на что Сжигающий ядра отвечает невысоким поклоном. Он благодарен за такую формулировку. Она позволяет ему одним движением приказать, чтобы руки Цзян Чэна освободили (в любом случае, что он может сейчас ими сделать?); позволяет унести дрожащее и изломанное тело прочь от солдат, что всегда принадлежали клану Вэнь; позволяет потребовать горячую воду, лекарства и бинты, которые принесут прямиком комнату. Голова Цзян Чэна падает ему на плечо, пока они идут. Ваньинь измотан, и ему чертовски повезет, если он всего лишь упадет в обморок, а не умрет от ран, как подавляющее большинство адептов ордена. Сжигающий ядра очищает и перевязывает истерзанное тело старательно, настолько, насколько способны вообще руки, что никогда до этого не способствовали исцелению. Рану же, которую сам и нанес, заживить уже не сумеет. Мутные глаза моргают осоловело и Цзян Чэн приходит ненадолго в себя, пока Сжигающий Ядра обтирает его лицо от крови. — Гэгэ… — шепчет ошеломленно. Рука сжимает крепко полотенце. Это ничего не значит. Скорее всего, он зовет Вэй Усяня или кого-то, кто погиб уже. Глаза закрываются, а он выдыхает и продолжает возиться с избитым лицом. Когда он встает, чтобы сменить выпачканную тряпку, Цзян Чэн снова начинает шептать. — Чжао-гэгэ… Ему приходится собрать все силы, чтобы не рухнуть на пол в тот же момент, когда стыд, вина и тяжесть воспоминаний обрушиваются на него, подобно волнам. … Пурпурная паучиха решила привезти своего сына в Мэйшань в то же самое лето, которое Чжао Чжулю провел там в качестве приглашенного ученика. Ему всегда трудно было заводить друзей, от того он часто проводил время, заботясь о юном Цзян-гунцзы, который очень быстро проникся к воспитаннику из стороннего клана искренней привязанностью. А-Чэну нравилось, когда его таскали на спине, хоть он никогда в этом не признавался, а Чжао Чжулю нравилось носить его и чувствовать себя настоящим гэгэ. А-Чэн был очарован духовными собаками, которых держали некоторые из старших воспитанников госпожи Юй, и мог часами проводить с ними время. Ему даже пообещали, что тот сумеет получить своего собственного щенка, когда станет старше. А-Чэн был уверен, что это судьба. Что они будут друзьями. Они ведь так похожи. У них ведь даже у обоих есть цзецзе, что старше на шесть лет. Чжао Чжулю рассказывал ему о том, что его сестра уже вышла замуж. За какого-то юношу из их родной деревни, которого сам Чжулю считал довольно глупым. Но тот, по крайней мере, хорошо относился к его цзецзе и своему сыну. Этого было достаточно. Быть цзюцзю, торжественно говорил Чжао Чжулю — серьезная задача. У мужа сестры было несколько братьев, потому ему приходилось стараться, чтобы оказаться для своего племянника любимым дядей. Может быть, А-Чэн расскажет ему, какие игры нравятся ему самому, чтобы Чжао-гэгэ мог преуспеть? Это было лучшее лето. Последнее и чудесное лето, после которого на его ладонях показалась алая отметина родового проклятия. После которого его изгнали из деревни окровавленным и избитым, хотя он умолял о пощаде и клялся, что скорее отрубит собственные руки, чем лишит кого-то золотого ядра. Все это было до того, как Вэнь Жохань вытащил его из ямы, куда сбросили жители деревни. До того, как ему дали новое имя и новую жизнь, делая клятвопреступником, и уводя вслед за собой… Последнее лето, когда он еще был Чжао Чжулю. Последнее лето, когда его еще не называли Сжигающим ядра. А-Чэн плакал, когда госпожа Юй сообщила о том, что им пора уходить. Цеплялся за ноги Чжао Чжулю и так отчаянно рыдал, что маленькое тельце сотрясалось горестно. Как в самую их первую встречу, он присел и распахнул руки для объятий. А-Чэн бросился тут же на шею. Славный мальчик. Как же вышло так, что он изголодался по ласке, если любить его было столь просто? — Чжао-гэгэ тоже будет скучать по А-Чэну, — говорит с легкой улыбкой, — Но мы еще встретимся, малыш. А пока будь хорошим мальчиком. Обещаю, что приеду в пристань Лотоса, чтобы навестить тебя. … Цзыдянь обвивается вокруг шеи, отрывая от пола. Чжао Чжулю благодарен. Благодарен за то, что он умрет быстро и за то, что это сделают руки А-Чэна. Береги себя, А-Чэн. Твой гэгэ сожалеет.