снова и снова

временная петля? что-то из разряда фантастики. что-то, о чём ване только из фильмов известно. что-то, чему нет места в привычном ему укладе жизни. но почему тогда этот день всё никак не закончится? почему повторяется снова и снова? пролитый за стойкой кофе — смех этого вечно улыбчивого бариста. промокшая под дождём курсовая — неверящий взгляд научрука и отвратительный неуд в зачётке, от которого тошнота к горлу подкатывает. звонок мамы — новость о болезни отца, который в очередной раз загремел в больницу. бутылка водки и купленный в супермаркете винегрет — одинокий вечер тридцать первого декабря, на которое им и назначили сдачу этой несчастной курсовой работы. резкая боль в груди, от которой ваня подрывается посреди ночи, — новый день, как две капли воды похожий на предыдущий. временная петля? кошмар наяву.

***

саня с самого начала звал ванька к ним на хату новый год справлять — мол, чего один тухнуть будешь. и ваня до сих пор не понимает, почему так упорно отнекивался. может, пошёл бы и всё было бы совсем иначе. у бариста на бейджике корявым почерком выведено «сергей» — ваня решил впервые глянуть на что-то, кроме белозубой улыбки и очаровательных ямочек на смуглых щеках. сергей, значит. вот сейчас он ему скажет «ваш кофе» и протянет горячий стаканчик, забыв предупредить, а ваня ошпарится, машинально выпуская из рук нагретый картон и разливая свой ароматный кофе. каждый раз так было — уже три дня подряд одно и то же. ваня каждый шаг наизусть выучил — каждую реплику заучил ненароком. но что если?.. ответ неизвестен, но рискнуть хочется. — не хотите предупредить? — спрашивает ваня, прежде чем потянуться за кофе. бариста смотрит недоумевающе и нервно постукивает пальцем по стойке. — о том, что стакан горячий? — точно! — по лбу себя хлопает — даже чересчур сильно. — извините, — и не хмурится уже совсем — улыбается уголком губ едва заметно, пока надевает на стакан ободочек. впервые за последние несколько дней ваня получает не краснеющий ожог на руке, а разливающееся по нутру тепло, когда глотает жадно свой кофе, наслаждаясь приторным вкусом от сиропа. однако даже сладкий привкус на языке не может исправить положение, когда ваня выходит из печати и попадает под жуткий ливень. и ведь знал, что так будет, — проходили уже. знал и всё равно напоролся. и ладно бы ещё дождь, так ветер тоже поднимается дичайший, выбивая только что напечатанные листы с работой из рук и раскидывая их по округе. ваня собрать даже не пытается — намокают и разбухают тут же, едва касаясь земли. времени на то, чтобы напечатать ещё вариант, не хватает. а препод у них вредный донельзя — досдать попозже ни в какую не разрешает, пресекая на корню любые ванины попытки оправдаться. жирный неуд красуется в зачётке, выглядя при этом совсем уж инородно среди сплошных «отлично», словно над ваней издеваясь. ваня уже в третий раз — а именно столько раз он проживает этот грёбаный день — думает, что хуже быть не может. думает просто по инерции, заранее зная, что не тут-то было — ещё как может. хочется изменить хоть что-то. хочется хотя бы попытаться, потому что тошно до невыносимого в рамках этого отвратительного дня, который пластинкой заел по приказу мироздания — ну или кто там решил ване послать сие наказание. и ваня пытается. вместо пресловутой пятёрочки едет в ленту, удачно ловя первый же автобус в сторону того района. кажется, удача ещё не совсем от него отвернулась, а значит, надежда есть. но одной лишь надеждой сыт не будешь, а вот оливье в пластиковой упаковке — очень даже. ваня берёт то, что подороже, — с мясом вместо банальной докторской — и хватает по привычке бутылку водки, топая на кассу. может, вселенная хочет, чтобы ваня в новогоднюю ночь насладился традиционным, так сказать, блюдом? а то винегрет да винегрет — как только додумался до этого? подходя к запорошенному подъезду, ваня уже свято убеждён — всё дело в проклятом салате. и настолько эти мысли в голове застревают, вертясь по кругу, что совсем забывает про звонок от мамы. вот только мама не забывает — у неё всё как по прописанному сценарию. звонит и обеспокоенно бормочет про папин приступ — очередной, но от того не менее страшный. новогодние праздники в больнице? врагу не пожелаешь. ване почти хочется сорваться в область на первой же электричке — благо, родители поближе переехали давно уже из омска, до которого при желании хрен доберёшься просто так. но спонтанные решения никогда не были про ваню, поэтому дальше сценарию следует, заваливаясь в пустую квартиру. холодрыга стоит несусветная — форточку с утра закрыть забыл. приходится наскоро захлопывать и плиту врубать, зажигая сразу две комфорки, чтоб хату быстрее прогреть. а то не хочется с простудой на праздниках свалиться. впрочем, в груди ёкает что-то — кто-то вон и в больнице новый год проводить собирается, так что жаловаться ему нечего. вообще надо бы смсочку строчнуть, чтоб мать не орала потом, да он и сам малость волнуется. но, к стыду своему, лишь самую малость. потому что батя — одно лишь название, навязанное мамой и её бесконечными слезами. четырнадцатилетний ваня сразу был против отчима и принимать чужого дядьку в семью ни в какую не хотел. даже за дорогой планшет и даже за первую в своей жизни поездку на мотоцикле с ветерком. ваню так просто не подкупишь. но ваня был всего лишь ребёнком, для которого предоставленный выбор — сплошная иллюзия. ваню подкупать и не надо — в любом случае придётся смириться. и выдавленное сквозь зубы «папа» со временем превратится в обыденность. и ваня всё-таки пишет отцу сообщение, справляясь о его самочувствии. пишет и чувствует, как легче становится — чувство вины урчащим кракеном обратно на дно уплывает, в клубок сворачиваясь и проваливаясь в беспокойный сон. беспокойный, потому что это лишь до поры до времени — долго ему спать не дадут. сам же ваня не даст своими вечными накручиваниями и загонами. и вот уже вечер. тот самый — с огоньком по телеку, с наполненной рюмкой и тарелкой салата, которую ваня не поленился достать, чтобы цивильнее как-то было. только теперь тарелка с оливье, а не с винегретом. ваня почти думает сварить картошку в мундире, но в последний момент машет на всё рукой — неохота. слушает нудную речь, ожидая, когда часы пробьют двенадцать и думает, во что же превратилась его жизнь. почему он не с друзьями отдыхает, а один лопает этот несчастный салат? со стороны наверняка выглядит жалко. хорошо, что никто не видит. хорошо, что за железной дверью своей одинокой квартиры можно иногда побыть жалким. хорошо, что за это его никто не осудит. кроме него самого. и когда праздничная музыка играть начинает, а на часах вырисовывается полночь, ваня рюмку одним глотком осушает и берёт в руки телефон — мама написать должна. поздравление приходит тут же, на которое ваня выписывает аналогичный ответ, тут же вырубая телек вместе со светом и устраиваясь на диване с бутылкой и полупустой тарелкой салата. уютно наблюдать за вспыхивающими за окном салютами, прихлёбывая изредка из бутылки и заедая крупно нарезанным оливье. могло бы быть уютно, если бы так сильно не сквозило одиночеством. и когда ваня идёт спать, закидывая грязную тарелку в раковину, он почти мечтает, чтобы этот день повторился ещё раз. потому что иначе он так и не сможет ничего в своей жалкой жизни поменять.

***

утро ощущается привычно. рутинные действия, повторяющиеся уже в который раз. выскользнувшая из рук кружка, которую ваня снова не успевает поймать, разбивая вдребезги. а может всё дело в кружке? осколки привычно так собираются в совок и летят в мусорку, которую вынести бы не помешало, но ване надо спешить в универ. сегодня ему не до мусора. сегодня что-то изменится. ваня решает начать с несчастной курсовой, заранее покупая для неё файлик, забегая в канцтовары рядом с кофейней. задержка стоит ему очереди за кофе — длиннющей очереди. но почему-то ване кажется, что отстоять эту очередь он обязан — вовсе не для того, чтобы официант по имени сергей блеснул ему своей милой улыбкой. вовсе не поэтому. и ваня упрямо эту очередь отстаивает, получая долгожданный кофе и умудряясь в этот раз его не пролить, аккуратно забирая из рук официанта, едва задевая пальцами чужую ладонь. и только спеша к выходу, ваня оборачивается, сталкиваясь взглядом с этими красивыми глазами — топлённый шоколад, не иначе. ваня заплатил бы немало, чтобы этот топлённый шоколад распробовать. но у вани каждая секунда на счету. в печать он влетает за пять минут до обеда, чуть ли не ругаясь с дамой на кассе и уговаривая её напечать-таки ему курсовую. но ваня благополучно забывает о файле. и, конечно, беспощадный ветер выбивает листы из рук, а хлёсткий ледяной дождь размывает их по припорошенному асфальту. идти на зачёт впервые кажется ему бессмысленным. первой мыслью хочется домой вернуться, но ваня решает, что это совсем уж тупо — рано ещё. немного прогуляться — уже куда продуктивнее. хоть и ладони даже в карманах мёрзнут, неприятно покалывая. ваня не знает, как оказывается около кофейни, но ноги сами ведут его к аромату пряного кофе и свежевыпеченных пышек. на окне работники составили из гирлянды кофейную кружку, и ваня притормаживает напротив, залипая на мерцающих огоньках. и, кажется, вот оно — то, что сделает этот день чуть особеннее, чем все его возможные вариации, сквозь которые ване уже посчастливилось пройти. серёжина улыбка, мелькнувшая на пухлых губах, когда они встречаются взглядами через стекло. и ване даже чудится, будто эта улыбка — только ему одному. только ему одному адресована. только ему одному предназначена. жалко только, что лишь чудится. жалко только, что улыбка эта — очередному заглянувшему посетителю. вовсе не ване. остаётся лишь пройти мимо. и вернуться домой, где по-прежнему — телевизор и пустой холодильник, в котором даже мыши поживиться нечем. в магазин идти не хочется. ничего уже не хочется. и ваня заваливается под одеяло, проваливаясь в сон, прекрасно зная, что это далеко не последний его новый год, и ничего страшного, если он его пропустит. и наконец-то выспится.

***

снова этот сон — тот самый, который впервые приснился ему, когда этот несчастный день просто взял и зациклился, словно кнопку «риплэй» заклинило. снова боль в груди — острая и насквозь прошивающая. снова то странное чувство — будто душа покидает тело. снова беспокойное и резкое пробуждение — будто ваня под лёд проваливается и барахтается в тщетных попытках выбраться на волю, пока его всё же не вытягивают на поверхность одним сильным рывком. будто выбираться ему совсем не хочется, но его насильно вытягивают. снова мигрень прямо с утра — чтоб уж наверняка его доконать. и ваня почти задумывается о том, что случится, если он возьмёт и убьётся к чертям в этот проклятый день. его даже тогда вселенная вернёт обратно, пробуждая ранним холодным утром тридцать первого декабря? проверять неохота. а вот проверить, что будет, если весь день пойдёт наперекосяк, — очень даже охота. почему-то прежде ване не хотелось нарушать привычный сценарий. не хотелось менять устоявшийся ход событий. но сейчас ваня открывает переписку с мамой, прекрасно зная, какого содержания сообщение прилетит от неё к вечеру. отчётливо представляя её заплаканную на кухне. и оставлять её одну почему-то не хочется. автобусом до родительского дома ехать примерно два часа, и ваня не тратит времени зря, мигом собираясь и вылетая из квартиры. единственное, на что время потратить очень даже хочется, — это кофе. нет, не так. ваня ведь ходит в ту кофейню далеко не за кофе — скорее, за улыбкой одного особо привлекательного бариста, который несомненно улыбается так каждому. но ване нравится воображать себя хоть чуточку особенным. поэтому ваня снова оказывается здесь — напротив бариста с криво выведенным на бейджике «сергей». ваня вглядывается в чужие черты слишком пристально, не заботясь о том, что это неприлично. ни о чём в общем-то не заботясь, когда подмечает смущённо поджатые губы, которые так сильно пытаются удержать от улыбки. где-то в груди становится на пару градусов теплее, несмотря на суровый мороз, от которого до сих пор покалывает кончики пальцев. однако тёплый стакан мигом согревает ванины пальцы, когда он цепляется за него, принимая из чужих рук. и только выходя из кофейни, осознаёт, что снова не разлил кофе. вот только вовсе не потому, что серёжа — а мысленно хочется называть его именно так, нежели формальным сергеем, — в этот раз надел на стакан защитную картонку. просто у вани впервые за эти дни ладони настолько замёрзли, что он даже не обжёгся. и одна такая крошечная деталь вдруг вселяет надежду. надежду на то, что этот день ещё можно изменить. изменить к лучшему.

***

мамины ошарашенные глаза встречают его с порога — она зависает секунду-другую, а потом тянет ваню в свои тёплые объятия. и в объятиях этих — уютных и мягких до жути — хочется утонуть. в объятиях этих ваня снова чувствует себя хорошо. снова чувствует себя дома. и неважно, что квартира в области и близко не походит на их крошечное гнёздышко в омске. важно совсем другое — мама, столь трепетно сжимающая его в своих объятиях. мама, по которой ваня, сам того не осознавая, так сильно скучал. но ваня вдруг понимает, что отец всё ещё дома — с кухни доносятся выкрики диктора, слишком уж эмоционально комментирующего футбольный матч, который наверняка уже сотый раз крутят по телевизору. отец всё ещё дома, а значит — ваня сам застанет приступ. и ваня почти жалеет, что приехал, но в то же время он рад — мама не будет переживать это в одиночку. папа встречает его не менее радушно — для него-то у них всегда всё отлично. ваня слишком хорошо научился отыгрывать роль любящего сына — как вторая кожа уже. отец улыбается ему, предлагает банку пива из холодильника, спрашивает про учёбу, а ваня отвечает ему, привычно так притворяясь, что всё замечательно. притворяясь, будто ни о чём он не знает. однако тот факт, что он знает, ни капли не подготавливает его к увиденному. невозможно подготовиться к тому, как твой отец — пусть и не родной — вдруг схватится за сердце, болезненно кривясь, и, закатив глаза, потеряет сознание, чуть не ударяясь виском о край кухонного стола. ваня даже среагировать не успевает — мама уже звонит в скорую. мама привыкла, ведь именно она сталкивалась с этим уже несколько раз. больное сердце, что некогда звучало, как нечто излечимое, со временем стало звучать, как приговор. больное сердце, из-за которого у папы случаются приступы от любого волнения. но сейчас всё было хорошо — спокойно. и от того ещё страшнее, что это произошло именно так — ни с того, ни с сего. ваня едет следом за мамой в больницу, когда отца забирают. ваня просто хочет ещё раз увидеть его улыбку, чтобы убедиться — всё в порядке. ваня почти забывает, что он о своём отчиме никогда по-настоящему не беспокоился. ваня почти забывает, что он своего так называемого отца почти что не любит. ваня почти забывает, успокаивая плачущую маму, но вспомнить об этом приходится — чтобы не расклеиться самому. как оказывается, чужую улыбку до нового года он уже не увидит — отец под капельницей. становится понятно, почему вчера он так и не ответил на его сообщение. и ваня решает встретить новый год с мамой, которая с горечью оставляет отца в больнице. с горечью же делает вид, будто всё хорошо, — это у них семейное. кормит ваню курицей и заранее приготовленными салатами и засыпает на диване после нескольких бокалов вина, так и не дождавшись боя курантов. ваня телевизор выключает, укрывая её пледом, и сам ложится на незаправленную кровать. ложится, тут же проваливаясь в беспокойный сон, сопровождающийся уколом в груди. вот только ваня не знает, что вместе с его собственным сердцем замирает ещё одно, сопровождающееся монотонным и режущим слух пиканьем кардиомонитора.

***

просыпается он, конечно же, в своей кровати в москве. сверлит потолок взглядом и понятия не имеет, что ему делать дальше. повеситься на люстре уже не кажется такой уж абсурдной идеей. напротив, звучит заманчиво. усталость скручивает всё тело, будто начинаясь в самых костях и заканчиваясь на кончиках пальцев. ваня не помнит, чтобы ещё хоть когда-то чувствовал настолько сильную усталость. она накатывает волнами, с головой ваню накрывая, стоит ему всё глубже проваливаться в осознание — он застрял. застрял основательно — без единой подсказки, как же ему отсюда выбраться. быть может, именно так выглядит ад? ване стоило поменьше бухать, почаще звонить родителям и побольше стараться. тогда он бы в ад ни за что не загремел. отчаяние всё гуще клубится, затуманивая разум. и ваня остаётся в постели, не желая выбираться из неё и снова начинать этот бесполезный день. уснуть не выходит, но ваня всё равно упрямо продолжает лежать. и просыпается только под мелодию звонка — наверняка, мама. даже на определитель не смотрит и тут же просыпается окончательно, слыша в трубке недовольные возгласы старосты, которая пытается разузнать у него, почему это он на защиту не явился. странно, что вчера она до него не дозвонилась. да и позавчера тоже — далеко не впервые он не является. в груди начинает теплится, хоть и крошечная, но надежда. что-то меняется. сославшись на температуру, ваня сбрасывает. в конце концов, завтра доберётся-таки до защиты. а пока его снова тянет в кофейню. глоток горячего рафа, чарующий аромат кофейных зёрен и лучезарная улыбка серёжи — что ещё нужно для счастья? — почему вы вообще работаете тридцать первого? — спрашивает вдруг ваня, почувствовав какой-то неожиданный прилив смелости. — чтобы люди, вроде тебя, могли насладиться кофе, несмотря на всю эту предновогоднюю суету, — и улыбается ведь опять — красивый до чёртиков, пляшущих где-то у вани под рёбрами. — и долго вы сегодня работать будете? — спрашивает, будто невзначай, пока серёжа взгляд тупит озадаченно. — часов до шести, — и смотрит пристально так — с любопытством смотрит. — у тебя планов, наверное, хватает, да? — почти не заинтересованный вопрос. — вообще-то, у меня планов никаких! — почти не поспешный ответ. ваня даже подвисает на одно долгое мгновенье, пока его не подталкивают сзади недовольные посетители, которым уже надоело ожидать их очереди. — я тебя подожду, — выпаливает ваня и, не дав серёже времени на ответ, отворачивается к залу в поисках свободного столика, коих сейчас навалом. за самый дальний у окошка усаживается и сверяется с телефоном — ещё два часа ждать. ваня совсем не замечает, как в сон проваливается, прикладываясь виском к прохладному стеклу. ваня совсем не замечает серёжиных взглядов, которые тот то и дело на него кидает, не в силах просто забить на его присутствие. к счастью, работать это не сильно мешает. просыпается ваня от мягкого тычка в плечо — серёжа к нему склонился, смотря как-то слишком уж обеспокоенно. — ты никак не просыпался, — губы нервно облизывает, не замечая выбившуюся из хвостика кудрявую прядь. у вани руки чешутся поправить, но не поддаётся порыву — не в тему это будет. они с серёжей едва знакомы — бесконечные ванины походы за кофе не в счёт. — усталость, видимо, даёт о себе знать, — правда, от чего больше этой усталости — от запарного семестра или от жизни в целом, ваня понятия не имеет. — ты, кажется, о планах спрашивал, — серёжа мнётся неловко, и ваня замечает, что на нём уже нет рабочего фартука — переодеться успел. в своём повседневном он уже не кажется таким далёким от вани — вот он ведь рядом стоит, взгляд опускает и ждёт, чего там ваня ему предложит. а у вани все возможные предложения из головы совсем вылетают. — не уверен, что тебе будет приятна малознакомая компания в семейный праздник, — и, конечно же, ему надо всё испортить — уж это он умеет. — я уже знаю, что тебя зовут ваня и что ты любишь кокосовый раф. всё ещё считаешь свою компанию малознакомой? — и откуда только у серёжи столько смелости — ване почти завидно. почти, но потом он и сам решается: — тогда, может, прогуляемся? — думал, ты так и не предложишь, — отвечает серёжа со смехом. ване казалось, что серёжина улыбка — самое прекрасное, что он когда-либо видел, но как же он ошибался. потому что чужой тихий смех оказывается ещё прекраснее. и то, как серёжа щурится, пока смеётся, — тоже прекрасно. весь серёжа кажется ване прекрасным. словно личное ванино новогоднее чудо. может, этого вселенная от него и хотела? чтобы он наконец-то взял волю в кулак и позвал серёжу куда-нибудь в новогоднюю ночь. тогда ване остаётся только сказать вселенной спасибо. спасибо за то, как приятно идти рядом с ним по заснеженной улице. мороз всё ещё кусает за покрасневший нос, но серёжа делится с ваней своим шарфом, наматывая его поверх ваниной куртки и тепло улыбаясь. спасибо за то, как всё вокруг сияет праздничными огоньками и яркими вывесками, когда они идут рука об руку по ближайшему скверу. ваня уже давно не чувствовал всей этой праздничной атмосферы так ярко, как сейчас. спасибо за то, что серёжа замечает, когда ваню уже начинает потрясывать от холода и зовёт его к себе в гости, запинаясь самую малость и, кажется, до последнего сомневаясь, но всё же зовёт. спасибо за то, что они делят на двоих сладкий какао с зефирками, пока серёжа достаёт из холодильника салаты. — тебе нравится? — спрашивает, хоть и сам видит, что ваня уплетает за обе щеки. ваня отзывается чем-то невнятным, похожим на «очень», тут же заливаясь краской — хоть бы прожевал сначала ради приличия. — это моя сестра наготовила, — признаётся пешков, — она с друзьями праздновать пошла, а мне оставила кучу всего, чтоб не так грустно было. — почему ты сам не празднуешь с друзьями? — да все как-то разъехались… — звучит не очень правдоподобно, но ваня не хочет лезть, куда ему не положено. давить на серёжу не хочет. а пешков, в свою очередь, благодарен за проявленную тактичность. и почему-то сам серёжа про наличие друзей у вани даже не заикается. впрочем, для вани эта тема не такая уж и болезненная — есть у него хорошие знакомые. но назвать их друзьями язык не поворачивается — даже саню, который с ним ещё со школы, едва ли можно и дальше считать лучшим другом. ваня сам со временем начал скатываться в яму под названием «антисоциальность», а знакомые, некогда бывшие друзьями, со временем перестали пытаться вытащить его оттуда. но ваня не винит их в этом — виноват лишь он сам. думать о грустном не хочется — особенно рядом с серёжей. кажется таким обыденным устраиваться с ним на диване, разговаривая обо всём на свете под тихий бубнёж из телека. словно далеко не в первый раз у них такие посиделки. ваня понимает вдруг, что впервые за долгое время ему хорошо рядом с кем-то. не просто хорошо — комфортно. — у тебя здесь уютно, — ваня кивает на ёлку, пристроенную рядом с диваном, и гирлянду, обвивающую карниз. — сестра постаралась, — и ваня замечает это — то, с какой теплотой в голосе пешков говорит про сестру. и ваня, пусть и понимает, что это иррационально, почти завидует его сестре. потому что ване хотелось бы, чтобы серёжа точно таким же голосом говорил и о нём. — почему ты вообще согласился? — резкая смена темы, навеянная горечью, скопившейся где-то в горле. серёжа глазами хлопает, не сразу понимая, о чём вопрос, но до него всё же доходит. — подумал, что это лучше, чем праздновать одному, — и улыбается криво, не замечая, как ваня ёжится после ответа. ваня ведь не замечает, что со стороны серёжи эти слова — откровенная ложь. ваня ведь не замечает, что не один он на серёжу взгляды бросает. ваня ведь не замечает, что не один он в серёже заинтересован больше, чем всего лишь в возможности провести новый год не в одиночестве. ваня ведь не замечает, как мало расстояния между их ладонями, лежащими на покрывале, и как сильно серёже хочется чужую руку своей накрыть. — не хочешь выпить? — предлагает пешков, когда время близится к полуночи. — у меня есть бутылка вина. конечно, ваня хочет выпить. хоть и чувствует, будто прямо сейчас совершает ошибку. и чувство это не покидает, пока серёжа разливает бордовую жидкость по бокалам и пока ваня не делает первый глоток, после которого становится на всё уже плевать. знакомый вкус алкоголя разом голову кружит, и ваня не замечает, как осушает первый бокал, а за ним и второй. ваня не замечает, как пьянеет и как стремительно затуманивается его разум. от того и не чувствует, как чужая тёплая ладонь всё-таки ложится на его собственную. ваня не замечает, как серёжа к его плечу приваливается, пьянее в разы сильнее, чем он сам. ваня не замечает, как часы пробивают двенадцать, потому что любые посторонние звуки заглушаются тяжёлым дыханием и протяжными серёжиными стонами. и ваня рад, что этот день повторится снова. потому что иначе ваня не знает, как исправить свою ошибку — их общую.

***

наутро у вани в голове лишь одна мысль — либо этот раз будет последним, либо он и правда повесится. вспоминать вчерашнюю ночь не хочется — ване мерзко от себя. мерзко от того, насколько хорошо ему было взять и переспать с парнем, который так сильно нравится. мерзко от того, насколько он себя не контролирует, находясь под градусом. мерзко от того, как холодно было спать на том самом диване одному — потому что не осмелился бы он после этого лечь с серёжей. он бы даже ему в глаза смотреть не осмелился. но осмелиться придётся. и ваня старается напоминать себе о том, что для серёжи ничего у них не было. это всё осталось где-то в параллельной вселенной — где-то в другом развитии событий. где-то очень далеко. а сейчас ваня снова в настоящем. и на этот раз он постарается ничего не испортить. — не хочешь провести вечер вместе? — сходу идёт в наступление, стоит очереди дойти до него. — что? я… — пешков глазами хлопает забавно и запинается, не зная, что и ответить. ваня уже было пугается, что не с того начал, но потом ловит взглядом расплывшуюся на чужих губах улыбку — любые сомнения мигом рассеиваются. — я не против. ваня снова засыпает прямо за столиком. снова пропускает звонки от старосты. снова просыпается под встревоженным взглядом серёжи. просит его подождать всего минутку и пишет преподу сообщение — заболел, мол. ответ прилетает через считанные минуты «до встречи на пересдаче». ваню такой ответ устраивает более чем. они снова прогуливаются по скверу. только на этот раз ваня тащит серёжу в какое-то кафе, всё ещё открытое. они перехватают по хот-догу, снова болтая обо всём на свете. и ваня с удовольствием слушает серёжины истории по второму разу — он бы и в третий раз их послушал, и даже в четвёртый. лишь бы только и дальше слушать серёжин голос. лишь бы только и дальше чувствовать себя так, словно у них самое настоящее свидание, которого у вани никогда в жизни и не было. а потом пешков снова приглашает ваню к себе — только теперь на одно лишь какао. по дороге ваня отвечает на мамин звонок и снова пишет папе смску — камень на душе становится на пару грамм легче. — не хочешь выпить? — снова спрашивает серёжа, когда они сидят рядом на диване. и ваня чуть не соглашается машинально, но всё же в этот раз отвечает: — мне и так хорошо, — крепче сжимая горячую кружку в ладонях. — мне тоже, — улыбается серёжа, и ваня снова залипает — на улыбке чужой залипает. понимает вдруг, почему ему так сильно не понравилось то, куда вчера всё зашло, — с серёжей так не хочется. он не заслуживает одного лишь пьяного перепихона. он заслуживает куда большего. и ваня понимает, что дать ему это вряд ли сможет. но ване очень хочется попытаться. и ваня позволяет серёже самому сделать первый шаг — самому наклониться чуть ближе и прошептать прямо в губы: — у тебя нет чувства дежавю? — и мягко улыбнуться, пока у вани по спине пробегаются мурашки. он только головой качает, не в силах ответить чем-то внятным. — в любом случае, я никогда не думал, что мне будет так хорошо рядом с кем-то, кого я едва знаю. — сам же сказал, что мы не так уж и мало знакомы, — припоминает ваня почти шёпотом, не желая разрушать создавшуюся между ними атмосферу. — и я не собираюсь брать свои слова назад, — отзывается пешков, едва касаясь губами ваниных, — точно не сейчас. поцелуй выходит кротким — почти детским. но, по ваниному скромному мнению, он выходит идеальным. ваня вздрагивает, когда из телевизора доносится праздничная музыка — вот и новый год. — слышал когда-нибудь такую фразу: как новый год встретишь, так его и проведёшь? — спрашивает серёжа, лукаво улыбаясь. — тогда надеюсь, что я именно так его и проведу, — отзывается ваня, ни капли не сомневаясь в своих словах. — как? — целуясь с тобой, — и снова утягивает серёжу в поцелуй, мысленно загадывая своё новогоднее желание — наконец-то проснуться первого января не у себя в квартире в полном одиночестве, а рядом с тёплым и сопящим под боком серёжей. кажется, ваня будет думать совсем иначе, когда проснётся первого января. кажется, ваня будет о многом жалеть, когда примет звонок от мамы. кажется, этот год начнётся далеко не так радужно, как ване хотелось бы. но всё же. кажется, ванино желание наконец-то сбудется.