1 - "Харьков - Москва"
31 декабря 2022 г., 00:59
Мелькнёт в толпе знакомое лицо, Весёлые глаза. А в них бежит Садовое кольцо, А в них блестит Садовое кольцо И летняя гроза. — Никита Михалков.
То был июнь тысяча девятьсот девяностого года. Свет в вагоне ещё не потушили. Жёлтая лампа над головой отдавала теплом. За окном виднелось чёрное небо и редкие белые фонарики, на скорости восемьдесят километров в час проносящиеся мимо. Плед колол голые ноги, Юра ещё не надел на него пододеяльник. От кружки в ржавом подстаканнике в потолок плыла тонкая струйка пара. Ту-дух, ту-дух, ту-дух. Колёса под ногами знакомо стучали о металлические рельсы. Беспокойно стучало и Юрино сердце. Ещё ночь, и он снова вернётся в Москву спустя год. В прошлый раз этот город показался ему тёплым, даже родным, ведь в нём был Володя. Сейчас Володи нет ни рядом, ни в строке адресанта на почтовых конвертах. Да, Юра снова едет к нему без спросу. Кажется, с восемьдесят девятого года Володя должен был к этому привыкнуть. Да, он очень просил к нему не приезжать. Ну и пусть. Сейчас Юрин особенный друг находился в состоянии, из которого его нужно вытаскивать за руки и ноги людям вокруг. Ему жизненно необходимо было разобраться в том, что происходит с Володей, и почему он перестал ему писать. Лампа пару раз моргнула, на мгновение отключилась и вновь загорелась. Юру охватывало чувство сильной тревоги. И почему Володя сказал ему не писать? Обиделся? Решил навсегда выкинуть Юру из своей жизни? Или Юра и вовсе ему не нужен, поэтому сказал не писать, чтоб глаза не мозолить? Однако тут подключалась логика: ну разве мог Володя вот так взять и ни с того ни с сего разорвать их отношения? Нет, это не в его духе. Он мог бы написать более подробное письмо, рассказать, как и почему он хочет перестать общаться с Юрой. Это было бы правильно — по-человечески. Но Володина телеграмма была написана в спешке, коротко, на смятой бумаге и неровным почерком. Значит, Володя явно торопился с отправкой телеграммы. Тогда кто его подгонял? Почему отправил телеграмму, а не письмо, как обычно? Вопросы без ответа возникали в его голове один за другим, только усиливая страх. Нервный Юра не мог найти себе места: то отходил к туалету, то снова наливал себе чай, то вновь и вновь заправлял постельное белье, лишь бы на что-то переключиться. Телом он устал и уже было ложился на подушку, как мысли, полные страха за Володю и их отношения, снова возвращались к Юре. Он прокручивал в голове разные варианты событий, думал, чем его резкий срыв в Москву может обернуться. Как отреагирует Володя? Разозлится, как год назад, или наоборот, обрадуется его приезду? В конце концов, стоило стрелке наручных часов подползти к половине двенадцатого, Юра заснул неспокойным сном.***
Июнь, 1989 год.
Над Володей навис Юрка, по-свойски привычный, косматый и несколько небрежный. Затем были его горячие пальцы, невесомо касающиеся живота. Прохладный ветер, лижущий голые ступни. Приторно-сладкий запах сирени. И что ей делать на их месте под ивой? Длинные музыкальные пальцы — Юркины — взяли Володю за руку. Он почувствовал что-то мокрое и тёплое: Юра поцеловал тыльную сторону его ладони. Причём так ласково, с таким трепетом и заботой, что Володя внутренне сжался, как пружина, судорожно вздохнул, поправил очки за дужку. Юрка прошептал что-то одними губами. Слова признания? Прощание? Напутствия? — Юр, — выдохнул Володя и провёл рукой по его щеке. — Говори громче. Мне тебя не слышно. Он бормотал себе под нос что-то нечленораздельное. Володя снова окликнул его, приподнялся на локтях, заглянул в лицо… А лица на Юрке и не было — только какие-то общие неточные черты, похожие на пастозные мазки кисти: нос, губы, изгиб бровей. Вожатый посмотрел на него круглыми от ужаса глазами, взял лицо Юрки в ладони, испуганно моргнул. И тут мир замер, чтобы затем сойтись в одной точке и рухнуть на Володю горьким осознанием: всё это время он спал. Володя вскочил с кровати так резко, что в глазах потемнело. По лбу струился холодный пот. Его трясло, лихорадило, бросало в жар. В темноте в зеркале напротив кровати парень не мог разглядеть своего лица, но был уверен, что сейчас он бледный, как полотно, и растрёпанный, как когда-то был… Юрка. Он тряхнул головой, надеясь, что это простое действие сгонит совершенно не нужные сейчас мысли прочь. Принялся беспокойно ходить по комнате, сел на стул у окна, затем встал, пересел на кровать. Случайно сбросил стопку тетрадей со стола — они рассыпались по полу чёрными и тёмно-зелёными пятнами. Ну вот, опять его мысли утекают совсем не в ту сторону. Не о Юрке ему нужно думать. О нём в принципе думать не стоило. Наоборот, нужно было выкинуть его из головы, с глаз долой из сердца вон… Но так совсем не получалось. Хоть тресни. Взгляд зацепился за белую упаковку успокоительного. Он пил по половине таблетки днём и целую вечером и уже как год перестал жаловаться на панические атаки. С мыслями о Юрке и лекарствах в голове сама собой построилась закономерная логическая цепочка. Не пойди он к врачу, так бы и жил дальше в вечном страхе, с мерзким ощущением своей ненормальности, а ещё — с постыдным прозвищем «педераст», без всякой надежды на светлое будущее. Головой он это понимал. А сердце всё равно было не на месте. Ведь как ни посмотри, а избавиться от памяти о его особенном, единственном друге — значило предать Юрку, предать самого себя. Как, наверное, обидно и больно было Юрке, когда он узнал, что Володя лечится! Тем не менее ему казалось, что он всё делал правильно. И верно, что они с Юркой три года живут порознь, и верно, что ограничиваются общением по переписке, и, Володя был уверен, правильным было и то, что он сам не пускал Юрку к себе в гости. Всё верно, всё правильно и так, как надо. А к нему всё равно болезненно тянуло. Хотелось наплевать на лечение, бросить всё на свете и сорваться в Харьков. Эта шальная мысль и претила Володе, и будоражила его до мурашек. Он представлял, как бы приехал к Юрке в гости, как бы он был рад его увидеть, и сколькими вещами они могли бы заняться вместе. Представлял его комнату, двор. Она, наверное, немного завалена мусором и учебниками, а может, нотными листами? Юрка ведь продолжил заниматься музыкой, не обманул, прислал произведение собственного сочинения, ходил на прослушивание в консерваторию. Может, он мог бы и сам наиграть ему свою мелодию. И тогда Володя подошёл бы к нему сзади, провёл рукой по скуле, затем по подбородку и ниже, а Юра уткнулся бы затылком ему в живот. Страх вовремя возвращал Володю в реальность. Нельзя. У него только появились подвижки в лечении, и увидеть Юрку сейчас значило бы перечеркнуть всю долгую работу с психиатром жирным красным крестом. Правда, Юрка до сих пор приходил ему во снах. Они пугали Володю, но притом, какой же желанный в них был этот Юрка. Он что-то рассказывал, брал его за руки, целовал и очень долго и чувственно… Хватит. Володя зябло повёл плечами и лёг под одеяло. Проворочавшись в постели ещё с полчаса, обуреваемый противоречивыми чувствами, он наконец снова погрузился в сон.***
Стояла июньская жара. По небу летал тополиный пух, ложился белым покрывалом на асфальт. В воздухе ощущался запах одуванчиков и пыли. Шапки деревьев дрожали в солнечном мареве, отбрасывали на землю синие тени. МГИМО — монументальное, помпезное здание, но притом — серое и безликое, устрашало не только своими размерами, но и выходящими из неё студентами с выражением вселенской скорби на лицах. Володя шёл следом за ними, дёрганный и окончательно вымотанный, не замечал ничего вокруг. В этом году летняя сессия растянулась на целый месяц, а последний экзамен назначили как раз под самый конец июня. Студенты остались недовольны отсрочкой каникул: летом и внимание рассеивается, и заставлять себя идти в аудиторию по душным улицам не особо хочется. Володе весь этот процесс тоже не приносил радости, только добавлял лишних хлопот. Он очень рассчитывал получить автомат по праву, ведь всё полугодие исправно посещал занятия, но реальность оказалась к нему несправедливо строга: на замену заболевшего преподавателя пришёл суховатый старик с тростью в руке и железобетонными принципами. Пришлось сдавать без всяких поблажек. Однако все предметы он знал и билеты загодя выучил, потому сейчас с чистой совестью и иррациональным страхом за результат (Володя и так понимал, что сдал экзамен) направлялся к станции метро. На подходе к Проспекту Вернадского Володю нагнал его давний приятель, который учился с ним на одном потоке — Фёдор. Он был рыжим высоким парнем в джинсах клёш с широким лбом и веснушками на носу. Поступил в МГИМО «по блату» и уж точно не был таким старательным студентом, как Володя. — Эй, Вовчик, обожди, — позвал Володю Фёдор, держа ладонь над головой и жмурясь от солнца. Володя поморщился оттого, как Фёдор его обозвал. — Что? — обернулся к нему через плечо. Фёдор нагнал однокурсника у входа в метро и расплылся в хитрой заговорщицкой ухмылке. — Придёшь на квартирник в эту пятницу часов в семь? Костя гитару принесёт, Мишка — самогон. Думаем ещё первокурсниц позвать, там девчонки такие… — парень многозначительно поиграл бровями и похлопал Володю по плечу. Девчонки… К его огромному сожалению, девчонки Володю никогда не интересовали, но он не терял надежды. Не зря ведь уже год исправно посещал психиатра два раза в месяц. — Федь, какие тебе девочки? — мрачно усмехнулся Володя. — Ты со своей Катей расстанься сначала по-человечески. — Да расстанусь я. Вот завтра возьму и расстанусь, честное комсомольское! — Фёдор аж выпрямился, а Володе стало неприятно оттого, что сокурсник будто чем-то обязуется перед ним. — Я тебя ни к чему не принуждаю. Просто мне кажется, что ты поступаешь неправильно и подло. Федя поджал губы, будто обиделся, затем кивнул головой, мол, всё понял и осознал. — Понял я, понял, — он вскинул руки в знак капитуляции. — Сам понимаешь, обстоятельства. Я же не могу вот так взять и прямо ей обо всём рассказать: она и наших родителей перезнакомила. Моя мама вообще на свадьбе настаивает. — Федь, это твоя жизнь. Поступай как знаешь, — махнул рукой Володя. Ему действительно было всё равно, что происходит у Фёдора на личном фронте. Но у него возникала стойкая антипатия к неверным парням. — Ладно, — тупо пробубнил Фёдор и спрятал руки в карманы. — Ну а ты всё-таки придёшь в эту пятницу? Володя задумчиво нахмурился, прикидывая, будет ли он свободен. На эту неделю у него было составлено чёткое расписание. Сегодня, в понедельник, сдача экзамена. В среду — празднование годовщины свадьбы родителей, в четверг — психиатр. Пятница оказалась незанятой. — Приду, Федь, приду, — согласился Володя. — Тогда ещё увидимся! Буду ждать, Вов! — прилетело ему вслед. Володя подошел к эскалатору и бросил беглый взгляд на уходящего Фёдора. Он казался ему немного странным, слишком развязным и беспечным для студента МГИМО. Большая часть посиделок, на которых побывал Володя за прошедшие четыре года, были его инициативой. В конце концов, именно Фёдор на первом курсе, вусмерть пьяный, рассказывал перепуганному Володе, как заниматься сексом с девушками. На однокурсницах он эти знания пока не применял. На фоне всего из себя правильного комсомольца Володи в прямоугольных очках и с прилизанным пробором, Фёдор, чуть сутулый, в широких джинсах и растянутой футболке выглядел комично. Зато общаться с ним было легко и приятно. Давыдов относил его к людям, с которыми можно было поговорить и ни о чём, и обо всём одновременно: темы для разговора найдутся всегда. А ещё Федя был до неприличия тактильным. Вечно ему надо было невзначай коснуться его плеча, придвинуться слишком близко во время застолья, а может, даже обнять крепче дозволенного при встрече. Не будь у Фёдора девушки, Володя, стыдясь собственных мыслей, начал бы искать в поступках однокурсника определённый подтекст. Решив не забивать себе голову размышлениями над тем, как и почему поступает его товарищ, парень подошел к платформе. Домой Володя ехал привычным маршрутом с одной пересадкой, на мягких сиденьях на пружинах, в шуме вагона, свете жёлтых ламп накаливания, с томом Булгакова в руках. От Проспекта Вернадского до Беговой пришлось ехать полчаса, пересаживаясь с Лубянки на Кузнецкий Мост. Станция Кузнецкий Мост не представляла собой ничего интересного: обычные кремовые каменные стены, широкие арки, высокие потолки. Володя, спешивший поскорее добраться до дома, не заметил, как в толпе выходящих с противоположной платформы людей мелькнуло смутно знакомое лицо. Да и по сторонам он не оглядывался: не на что ему было смотреть. Все привычное, рутинное и неинтересное. От станции Беговой до своего дома шел, понурив голову, размышлял о планах на каникулы. В общем-то, у него осталось два месяца. Володя должен был ещё пять раз за лето сходить к психиатру на приём за новыми рецептами и лечением, а остальное время можно было бы провести дома, умирая от жары под слабым вентилятором. От слова «лечение» по загривку пробежался неприятный холодок. Он полностью доверял своему психиатру, но методы его работы в последнее время стали более ожесточенными, резкими. В памяти до сих пор всплывали воспоминания об уколе рвотного, побочных эффектах от новых лекарств, тяжёлый взгляд врача и мрачные лица родителей. Приёмы у психиатра скорее внушали поддельное чувство безопасности, и Володя действительно верил, что совсем скоро всё придёт в норму. Он полюбит девушку, женится на ней, заведёт детей и навсегда забудет лето в «Ласточке». На деле, эта блажь была не более, чем плацебо. Миновав Хорошевский проезд и одинаковые четырёхэтажные сталинки, парень подошел к своему двору. Он был ухоженным, под стать самому Володе, с выкрашенными голубым цветом бордюрами, статуями гипсовых пионерок и лосей, аккуратным стриженым газоном. Стоило бросить взгляд на эти статуи, как Володя вновь погружался в воспоминания о лете в «Ласточке». А ведь, казалось бы, общее между ними одно: что там, что тут — пионеры. Хотя, если посмотреть на левую пионерку под определенным углом, отойти на два метра и прищурить левый глаз, то она вполне могла сойти за Машу. Ну а что? У неё длинная косичка, и у Маши была такая причёска. У девочки есть галстук, дак и Маша его повязывала. А ещё она основательно подпортила Володе настроение под самый конец смены, потому что тогда из-за него с Юркой… Стоп. Опять Юрка! Он был везде: улыбался гипсовой статуей во дворах, горбился над пианино в окне музыкальной школы, смеялся в толпе проходящих мимо студентов. Юрка стал частью Володиной жизни, внезапно ворвался в неё и внёс свои порядки, хаотично и быстро, как умел. Избавиться от него казалось чем-то абсолютно недопустимым, но притом — необходимым. Была возможность найти компромисс: вылечиться от болезни и остаться с Юркой обычными друзьями. Идеальное решение для обеих сторон, но отчего-то Володе было невероятно грустно и даже страшно думать о том, что они вдруг перестанут быть друг для друга особенными. И притом, как бы это парадоксально не звучало, пугало и то, что они до сих пор особенные, что Юрка всё ещё сидит у него в голове. Володя глубоко вдохнул, затем выдохнул. Поднялся на четвертый этаж. На пороге квартиры его встретила мать в полосатом фартуке и поварёшкой в руке. — Как прошёл экзамен? — спросила она, помогая Володе снять джинсовую куртку. — Да как обычно, — пожал плечами он и повесил куртку на вешалку.— Представь себе, вместо Лиль Павлны в аудиторию пришёл Сергей Михалыч. Я уж думал, что получу автомат и со спокойной душой уйду домой, дак нет, он решил меня завалить. Говорит, мол, назови мне классы консульских учреждений. А мы этой темы только мельком касались. Лиль Павлна говорила, что вообще не собирается включать её в экзамен. Но Михалыч, видимо, решил досконально проверить мои знания. Впрочем, я и так хорошо подготовился, — Володя вздохнул; — И чем я ему так не понравился? — Ты, Володенька, смышлёный, вот с тебя и требуют много, — резонно заверила мать и из узкой арки в коридоре прошла на кухню. Володя только кивнул и шагнул за ней следом. В квартире пахло поджаренным на сковороде луком. — Что у нас на обед? — поинтересовался Володя. — Борщ, как видишь, — женщина махнула рукой на бурлящее бордовое варево в кастрюле. — Давай я тебе налью. Только мусор сходи выкинь для начала, пока в домашнее не переоделся. — Как скажешь, — Володя вернулся в коридор. Куртку решил не надевать: на улице была аномальная жара, хоть в морозильник с головой лезь. Тем более, нагулять аппетит и заодно помочь матери было бы неплохо. Володя взял мусорный пакет и вышел на улицу. Закинул мусор в урну, потёр ладони. Ну вот и всё, можно было вернуться домой и силой впихнуть в себя мамин борщ. Ему нужно было поесть, однако аппетита совсем не было. Володя подозревал, что, возможно, проблемы с аппетитом связаны с побочными эффектами от таблеток, но не придал этому должного значения. Ну не хочется есть и не хочется, что тут такого? Вялость и подавленность пройдут как-нибудь сами, а питаться он будет солнечными лучами и кислородом, как фиалки у мамы на подоконнике. Настроенный съесть хотя бы пару ложек, Володя пошёл было обратно, но остановился. В тишине двора громко прозвучал до боли знакомый голос, заставивший Володю замереть на месте и прислушаться. Даже не дышать и не моргать. Убеждать себя, что всё это либо ошибка, либо помешательство, либо злая шутка судьбы. — Володя? Погоди! — отчаянно выпалил Юра. Сердце, сделав троекратный кульбит, ухнуло вниз. Щёки, шею и плечи опалило таким жаром, словно к ним приложили раскалённую сковороду. Володя обернулся и натужно сглотнул. Перед ним действительно стоял Юра. Всё такой же неопрятный и лохматый, но, тем не менее, немного другой. Этот парень отличался от того разгильдяя и шпаны, которого Володя провожал домой из «Ласточки» в восемьдесят шестом году. Он был выше, статней, шире в плечах. Черты лица немного заострились, лицо вытянулось, а широко распахнутые глаза, те же карие озорные блюдца, смотрели на него безотчетно счастливо. На губах играла лёгкая улыбка, на щеках — румянец. — Юра… — сипло прохрипел Володя. — Зачем ты? Как? — Володь, как же я рад тебя видеть! Думал, придётся перелезать во двор через забор, но тут увидел тебя! Вот свезло, — Юра, в несколько широких шагов преодолев расстояние до Володи, сбросил чемодан на асфальт и сгрёб его в объятия. И тогда Давыдов совсем разомлел, растворился в любимом запахе, осторожно положил руки на Юрины лопатки, будто сомневаясь в реальности происходящего. Будто рядом с ним не Юра, а кто-то другой, на крайний случай, галлюцинация, но точно не он. Потому что так просто не может быть: чтобы он и впрямь стоял перед ним в родном городе и крепко его обнимал. Тёплая, щемящая радость, восторг от встречи с любимым человеком плавно сменились паникой. Страх сковал Володю, будто душил, сцепил кольцо вокруг шеи, обвил холодными руками. В голове беспорядочно крутилась то одна мысль, то другая, и наконец внутренний голос замолк, оставив после себя всего три слова. Опять это началось. Ветер сорвал с листьев тополиный пух, он рассыпался по асфальту. Володины пальцы слегка подрагивали, дыхание участилось. Он набрал воздух в лёгкие и протяжно выдохнул. — Помню, как в письмах ты грозился приехать ко мне без спросу, — сказал Володя, справившись с обуявшими его чувствами. — Кажется, ты наконец-то научился держать своё слово, молодец. Он расцепил объятия, а Юра радостно улыбнулся. — А то! — весело поддержал его он. Брови Володи медленно поползли к переносице. Его начинало раздражать то, как Юра легкомысленно относится к происходящему. Он приехал к нему без спроса, прекрасно зная, как ему тяжело, как он лечится, как трудно прийти хоть к какому-то результату. А тут взял и пришёл! Вот же… — Юра, уезжай обратно в Харьков, — голос дрогнул, Володя давил в себе подступающую злость. Понимал же, что Юра наверняка приехал из добрых побуждений, совсем не подумав о том, какого будет самому Володе. Теперь нахмурился и Юра. — Чой-то это я должен уезжать? Я к тебе приехал! — горячо воскликнул он и шагнул вперёд, с вызовом посмотрел Володе в глаза. — Я понимаю, что ты приехал ко мне, и поверь… рад тебя видеть. Я тоже скучал. Но, елки-палки, Юра! Ты же знаешь, что я лечусь. — Володя старался правильно подбирать слова, чтобы ненароком не обидеть Юру, но получалось не очень. Он был зол, подавлен и обижен. — Твой приезд, он… он все испортит. Я даже скажу, что уже испортил. Тебе нужно уехать. — Никуда я не пойду, — Юра скрестил руки на груди. — Я пришёл сюда как раз для того, чтобы убедить тебя прекратить весь этот балаган. Это «лечение», — он обозначил кавычки в воздухе, — для тебя опасно. Вот твои таблетки, например, — они тебе не вредны? — Нет, если пить по расписанию… — Володя почесал подбородок, задумался, стоит ли говорить о побочных эффектах, но тут же опомнился и вернулся к теме разговора: — Юра, для меня это лечение не опасно. Наоборот, оно мне помогает. Почти. Впереди ещё много работы, и если я приложу все усилия, то добьюсь своего. — Максимум, чего ты добьёшься — это сломаешь к чертям свою психику, — зло буркнул себе под нос Юра, а Володя нашёл в себе силы, чтобы едва заметно снисходительно ему улыбнуться: — В тебе говорит ревность? — Нет, блин, я просто переживаю! Какая к черту ревность? К кому? К твоему врачу? К таблеткам? Ты мне не чужой человек, мне невыносимо видеть, как ты себя калечишь! — возразил Юра. У Володи кольнуло сердце. Речь Юры действительно тронула, но показывать этого Давыдов не собирался. — Юра, ну как же ты не понимаешь… — Володя нервно ткнул себя пальцем в переносицу, поправляя очки, — Я больной, и место мне в дурдоме. Всё, закрываем тему. — Никакой ты не больной! Ты нормальный и вообще… — Юру случайно толкнул плечом какой-то мужик, и он замолчал. — Не для улицы эти разговоры, — Володя опустил взгляд на Юрин чемодан и взял его в руки. Решил перевести тему, пока они окончательно не рассорились, только встретившись, — обсудим потом, у меня дома. Есть будешь? А то голодный небось. — А что у тебя есть поесть? — Юра поднял глаза на Володю и забрал свой чемодан обратно. — Мамин борщ. Пойдём. Юра сидел на табуретке на Володиной кухне и болтал ногой. Мать хозяйничала, разливала борщ по тарелкам и, судя по её озадаченному виду, очень интересовалась вопросом, что этот молодой человек с чемоданом наперевес забыл на их кухне. Володя взял в руки ложку, положил её на стол, посмотрел в тарелку. Взгляд метнулся к Юриному лицу, затем — в пол, а потом снова к Юре. Он не мог не бросать на него беглые взгляды и ненароком не представлять, чем может обернуться их внезапная встреча. За такие мысли становилось и стыдно, и неловко, и страшно: Володя аж плечами повёл. Что же он за человек такой неадекватный? Только и делает, что порочит образ самого невинного и хрупкого существа на свете. Юра приехал просто погостить, увидеться наконец, разубедить Володю в том, во что тот свято верил. У Юры просто не может быть никаких других планов на эту поездку, верно? — Юра, ты в Москву надолго приехал? — выдавил Володя из себя первое, что пришло на ум, лишь бы не сидеть в тишине. — Ну, у меня билеты на шестое взяты… — перед Юрой поставили тарелку борща, он кивнул Володиной матери, — спасибо большое. Получается, на неделю. — На неделю, значит, — Володя цокнул языком и отложил борщ в сторону. У него было довольно много вопросов к Юре, однако при матери он не решался их задавать. — А раньше уехать не можешь? — Зачем мне раньше уезжать? У меня денег нет, чтобы ещё один билет брать, — Юра поднял брови и откусил от хлеба большой кусок. — Я и так у знакомых позанимал денег, а как возвращать буду — не знаю. — Так сдай билет и возьми новый, на пораньше. Юра опасно сузил глаза. — Не хочу и не буду. Володина мать прочистила горло и села к ним за стол: — А вы, Юра, стало быть, к Володе погостить приехали? — Ой… да, — судя по Юриному растерянному виду, он успел забыть, что на кухне их не двое, а трое. Парень смутился и устремил взгляд в пол. — Ну, надеюсь, я вас не потесню. Меня Юрой зовут, Коневым. Я у Володи в отряде был три года назад в «Ласточке». — Так вот кому Володя письма писал, — догадалась женщина и подперла щеку ладонью. — Будем знакомы, — она обернулась к Володе, — Не то чтобы я была против гостей в нашем доме, но почему ты нас не предупредил? Всё-таки о таких вещах нужно заранее договариваться. Может, у нас с твоим отцом были планы на эту неделю. Володя заёрзал на стуле. — Извини, — бросил он и покосился на Юрку. Выглядел тот жутко сконфуженным: опустил плечи, сунул руки в карманы и будто уменьшился под проницательным взглядом таких же, как у Володи, серо-зелёных глаз. — Вы уж простите. Я вам тут как снег на голову свалился, — неуверенно выдал Юрка, с минуту помолчав. Кажется, он наконец-то понял, что неделю каникул ему предстоит провести не только с Володей, но и с его родителями под одной крышей. Давыдов его понимал, ему бы и самому стало стыдно. Пришёл тут, видите ли, какой-то хлыщ и заявил, что теперь он останется жить в чужой квартире. — Не выгонять же нам человека, в конце концов, — женщина всплеснула руками. — Оставайся, мальчик, с нами. Мы тебе в гостиной постелим. Володя усмехнулся про себя. Хотелось добавить: «Будешь нашим королем». На том и порешили. Володя, сославшись на отсутствие аппетита, ушёл искать гостю постельное бельё в зал. А сам Юрка, доев и даже вымыв за собой тарелку, пошёл за ним. — Володь, — осторожно позвала его косматая голова из дверного проёма, — скажи честно, ты всё ещё злишься? Володя горбился перед открытым сиденьем дивана на коленях. Он обернулся к товарищу через плечо и поправил очки за дужки. Былые эмоции откликались в нём отголосками задавленного гнева, оставляя после себя лишь раздражение. — Нет, не злюсь, — честно ответил он. — Просто до сих пор не могу смириться с тем, что ты всё-таки ко мне приехал. Понятия не имею, что мне теперь делать. Эти слова, как показалось, то ли обидели Юрку, то ли наоборот — очень тронули. Тем не менее, он сел рядом с Володей и положил руки ему на плечи, притянул к себе — Володю аж тряхнуло. — Извини, что приехал без спросу. Правда, прости. Я за тебя очень переживал. От этих слов в груди потеплело, а губы сами собой растянулись в полуулыбке. Вот как это так получается? Полчаса назад Володя себе места не находил от страха и злости, а теперь сидит посреди гостиной в объятиях другого парня и улыбается, как идиот. «Что ж ты со мной делаешь, Юра?» — думает. — Я понимаю, Юр, — он приобнял его в ответ. — Больше так не делай. — И отстранился, повернулся к гостю спиной, достал из дивана пододеяльник. — Я в тот момент так испугался, — Володя всучил Юрке в руки постельное бельё, — думал: все, сейчас сердце остановится. Я ведь твоему приезду обрадовался на самом деле, этого и боюсь. Ну ничего. Обсужу всё с врачом, и мы вдвоём решим, что с этим делать. — С врачом? А когда он у тебя? — встрепенулся Юрка. — В четверг, — Володя захлопнул выдвижной матрас. — А может, не пойдёшь? Я же к тебе, всё-таки, приехал… — Я думаю, ты найдёшь, чем себя занять часок-другой, — наигранно улыбнулся Володя, а Юрка поджал губы. — А пока мне нужно подумать, чем бы нам вдвоём заняться на этой неделе. — Чо? — голос дал петуха. Юрка, кажется, подумал о чём-то своём, подавился воздухом и посмотрел на Володю абсолютно круглыми глазами. А тот будто и не заметил, продолжил тем же будничным тоном: — В Москве есть много хороших мест. ВДНХ, например, Кремль, Арбат и Красная площадь. Ну, это самые излюбленные туристами городские достопримечательности. Москву хочется увидеть? — А я уже видел Москву. В детстве. Володя приподнял брови. — Да ладно? Ты что, уже тут был? — Нет, меня за уши батя тягал. — Не понял… — Володя вздернул бровь и рефлекторно поправил очки. — Тебе что, так не делали? — Юра искренне удивился. — Ну, знаешь, что-то в духе: «Иди-ка сюда, Юрка, я тебе Москву покажу!», и как потом потянут за уши, что искры из глаз летят. — Вот это воспитание… — Может, поэтому я вырос лопоухим? — Вовсе ты не лопоухий. Стандартный, красивый Юра, — Володя тепло улыбнулся. Юра прокашлялся и внезапно перевёл тему: — Ну так куда путь держим? — Что? — Куда мы пойдём? На Красную площадь? Володя щёлкнул пальцами. — Там Мавзолей Ленина стоит. Можем сходить. — Фу, — скривился Юрка. — Ты предлагаешь нам сходить посмотреть на труп какого-то деда? — А что? Мне кажется, вы в «Ласточке» с ним вполне неплохо сдружились. Помнишь, как ты его в лоб поцеловал? — Ага, а потом я приставил к нему «пистолет» из пальцев. — И как я на тебя потом разозлился! Ну конечно разозлился. Я тут стою, с актерами маюсь, девочка из труппы мне истерику закатывает, а я ещё уставший, как собака, а ты стоишь и оскверняешь память… — Володя назидательно вскинул указательный палец и сказал с бравадой, — вождя мирового пролетариата! — Ой, да было бы что оскорблять! Я вообще так репетировал. Я этот текст ещё так зазубрил, он у меня от зубов отлетал. Даже сейчас, авось, вспомню… Как же там было? Милая фройлян, в этом пистолете… — В стволе этой штуки, вроде? — поправил Володя. — Да-да. И что-то про патроны. — Этот текст в тетрадке есть, сейчас я… — Володя засуетился, но Юрка быстро его осадил: — Мы же тетрадь твою в капсуле оставили, Володь. — А… точно. — Володя раздосадовано махнул рукой и цокнул языком. — Эх, достать бы эту капсулу. Посмотреть, как там наши вещи. — Не-не, вспомни! Мы обещали встретиться там через десять лет после смены. — Это ещё семь лет ждать… Как думаешь, её ещё не выкопали? — Вряд ли. Ну сам посуди, кому сдалась эта капсула? Тем более, только мы знаем, где она зарыта. — И то правда. Володя, чтобы чем-то занять до сих пор возбужденно дрожащие руки, принялся складывать постельное белье в угол дивана. Он спиной чувствовал прожигающий внимательный Юрин взгляд. — Володь, а может, не пойдём сегодня никуда? — Юра придвинулся ближе и оперся затылком о бортик дивана. — Завтра погуляем. — Можно и завтра… — выдохнул Володя, закончив сворачивать пододеяльник в квадрат. — Но успеем ли? Мне столько всего хочется тебе показать. — Для начала покажи мне свою комнату, — Юра вскочил на ноги и в нетерпении принялся разминать руки. Давыдов пожал плечами. — Почему бы и нет. Товарищи прошли в Володину комнату. Юра осматривался вокруг с изумлением ребёнка, впервые попробовавшего эскимо, с восхищением Колумба, открывшего новый материк… Хотя Володя не видел ничего из ряда вон выходящего в своей комнате. Комната как комната, а Юра все равно ей обрадовался. — У тебя тут почти все так, как я и представлял, — матрас Володиной кровати скрипнул под Юриным весом. — И как ты представлял? — Володя усмехнулся и открыл форточку, полной грудью вдохнув свежий, пахнущий травой и солнцем, воздух. — Ну, все расставлено по полочкам, книжечка к книжечке, стол у окна идеально убран, на нем лампа и… — голос Юры внезапно поник. — Таблеток в моем представлении там не было. Володя ненароком спрятал белую прямоугольную упаковку в ящик стола. — Юр, я не хочу снова ворошить эту тему. Я лечусь, а ты должен поддержать меня, как друг. — Я не хоч… — Забудем об этом, — процедил Володя ледяным тоном, не терпящим возражений. — Ты приехал ко мне, чтобы весело провести время, а не ссориться. — Ладно, извини, — Юра пристыженно отвёл взгляд и, чуть погодя, удивлённо вскинул брови. — Это мои письма? Володя смущенно почесал нос. — Да. Я перечитываю их временами. Когда… — Когда скучаешь? — предугадал Юра, хитро прищурившись, и его собеседник вымучил сконфуженную улыбку. — Я думал, что только я так делаю. Мне казалось, ты эти письма вообще прячешь куда подальше, чтобы твои родители не разглядели в них никакого подтекста. — Посторонние никогда не разглядят контекст в наших письмах. Я рад, что ты проявил осторожность и не писал ничего лишнего. За это — огромное человеческое спасибо, — Володя сел рядом и едва сдержался от того, чтобы не выхватить конверты из Юриных рук: отчего-то ему стало неловко. — Да не за что, — Юра повёл плечами и положил конверты на место. — Чем займёмся? Володя не будет предлагать ему целоваться и заниматься прочими жутко неприличными и запретными вещами. Хотя хочется, аж зудит и отдаётся ноющим напряжением в пальцах. Володя поступит, как правильный человек, как хороший пациент и друг. — Можем в «Лото» поиграть. — А… Ну да. В принципе, можем, — Юра звучал несколько разочарованно. — Доставай коробку. Володя натянуто улыбнулся и выудил «Лото» с полки.
