На каникулы в Москву

А я иду, шагаю по Москве Но я пройти ещё смогу Солёный Тихий океан И тундру, и тайгу. — Никита Михалков.

      Стрелка часов давно уползла за полночь. За стеной в гостиной мирно сопел Юра, переваливаясь с боку на бок на скрипучем диване. Бочонки из «Лото» лежали на столе.       Володе не спалось. Он битый час уставшими глазами смотрел в потолок, размышляя о том, когда его жизнь успела превратиться в этот желанный, но до ужаса пугающий кошмар.       Ответ был один. Он болен. Возможно, неизлечимо. Возможно, Юра спровоцировал рецидив своим приездом. А может, Володя никогда не переставал думать о нем, а значит, не было никаких подвижек в сторону выздоровления. Это удручало ещё сильнее, и Володя необдуманно и яростно сдирал заусенцы с пальцев, чтобы усмирить накрывающую панику.       Из-за действия таблеток мысли медленно и лениво перекатывались в голове, но, тем не менее, сохраняли некую последовательность и здравый смысл. Естественно, в представлении Володи.       Сначала — легкие ненавязчивые мысли. Что-то про бессонницу, про тикающие часы, про то, что стоит наконец починить старый диван, чтобы он, собака, не скрипел так раздражающе визгливо…       Дальше — мрачнее. На этом диване спит Юра. Он приехал в Москву. К Володе. В дом. Он спит в тонкой майке, и она наверняка заминается, пикантно оголяя живот. Его рот скорее всего полуоткрыт. Володя мог бы склониться над спящим и, взяв его лицо в ладони, медленно, тягуче прижаться к капризным губам. Да что ж с ним не так! Когда это наконец закончится?       Володя подобрал ноги к груди. Ему хотелось встать под душ. Не под обжигающе горячий, как обычно, а под ледяной. Чтобы остудить голову, смыть с себя гадкие мысли, не дающие спать по ночам.       Он чувствовал себя мыслепреступником, за которым давно ведёт охоту Министерство Любви. И оно обязательно поймает его, заставит терпеть пытки крысами, и даже этого будет недостаточно для того, чтобы искупить грех, валуном лежащий на его плечах, чтобы навсегда стереть из него это.       Мысль о том, что ему уже ничего не поможет, и осталось лишь смириться с происходящим, почему-то успокаивала нарастающую тревогу.       Мысль о том, что у него есть шанс спастись, вызывала чувство одухотворения напополам со жгучей ненавистью к самому себе.       Мысль о том, что Юра исчезнет из его головы, зазывала пустить пулю в лоб.       Скрипнул пол, открылась дверь в Володину комнату, отбросив на пол тонкую полоску света из гостиной.       — Володь, ты спишь? — шепнул Юра.       Володя сел на кровати, поставил ноги на пол, нащупал на столе очки, надел их. На него накатывала вялость, однако сон всё не шёл.       — Нет… как видишь.       — Вот и я не сплю. Не получается, — Конев как-то смущенно улыбнулся и сел на кровать.       Володя закашлялся. Юра был слишком близко, слишком тесно прижался к его плечу и будто случайно коснулся коленки. Рука прошлась выше, неловко задела край футболки, погладила живот. Давыдов дёрнулся от непривычно ласкового прикосновения. Кажется, у него запотели очки.       Юра, очевидно, проверял границы дозволенного.       — Юра, — Володя взял друга за плечи и силой воли настойчиво отстранил его от себя. — Давай не будем.       — Лечение? — раздосадовано протянули в ответ.       — Да.       — Почему? Разве то, что мы делаем — это неправильно?       — Мы больше ничего не делаем, — в голосе Володи звенел холод. — Мы просто дружим, понимаешь? Без всяких сексуальных аномалий.       По сердцу царапнуло. Произносить эти слова было неимоверно больно до скрежета в зубах. Но, по крайней мере, им обоим так будет лучше.       — Юра, ты бы уже нашёл себе хорошую девушку и встречался с ней, — Володя растянул губы в фальшивой улыбке. — Забудь про меня. Мы можем дружить, переписываться. Я не против всего этого.       — Мне не нужны девушки. Мне нужен ты, — Юра обхватил Володю руками.       Головой Володя понимал, что нужно держать дистанцию, отстраниться и отправить Юру в кровать. Но, несмотря на это, он уткнулся носом в изгиб чужого плеча, позволил себе обнять Юру в ответ, насладиться короткой лаской.       Обниматься — это нормально. Ненормально — краснеть до ушей и предвкушать что-то большее.       — Иди спать, Юр, — взмолился Володя, чувствуя, как медленно теряет самообладание.       На лице Юры мелькнула тень мировой скорби.       — Пожалуйста.       — Нет.       — Спокойной ночи, Володь.       Юра ссутулился и, поднявшись с кровати, вышел из комнаты. В гостиной скрипнул диван. Володя рухнул лицом в подушку.

***

      Юра проснулся от возгласа проводника, проходящего мимо полок. Посмотрел на наручные часы: они показывали половину третьего. Неужели он проспал до обеда? Это было не в его духе.       Накинув рюкзак на плечи, он сошёл с поезда, настроенный наконец найти пропавшего Володю и вновь серьезно с ним поговорить.       Московский Курский вокзал выглядел презентабельнее Харьковского. Огромное помещение с волнистым бетонным потолком и длинными стеклянными стенами, за которыми строился новый торговый центр.       Оглядываясь по сторонам, он всё надеялся: вдруг увидит среди толпы знакомое лицо в прямоугольных очках? Но Володи не оказалось ни на вокзале, ни в душных вагонах метро.       Может, его и вовсе нет в Москве. Наверняка Володя куда-нибудь переехал, что весьма логично в эти неспокойные времена. Это было бы хорошо для него, но невероятно грустно и одновременно радостно для Юры. Радостно, потому что он окажется в безопасности за пределами СССР, не боясь за свое будущее. Грустно, потому что это наверняка разделит их навсегда без возможности встретиться вновь.       В животе предвкушающе потягивало. Пара станций, и он окажется на Беговой, встретится с Володей и его родителями. Они поговорят, может, его мама приготовит им борщ. Они снова поедут исследовать достопримечательности Москвы, а потом… Потом, возможно, у них появится шанс поцеловаться или, ну, если Володя разрешит, заняться сексом. Впрочем, Юра прекрасно помнил Володин целибат, а потому не надеялся на что-то особенное.       Он сошел на станции Беговая и понесся к Володиному дому. Летнее солнце светило также ярко, как тогда, в восемьдесят девятом, и будто предрекало что-то хорошее. Рядом с подъездом стояла скамейка с облупившейся краской.

***

      — Первым делом мы поедем на Красную площадь, — Володя отмечал маркером точки на карте. Они сидели на лавочке у его подъезда в тени раскидистого клена, прячась от палящего солнца.       — А потом куда? — Юра заглянул в карту через чужое плечо.       — Потом можно сходить в ГУМ или в Исторический музей, они там недалеко стоят.       — И что делать в Историческом музее? — тоскливо протянул Конев, болтая ногами.       — Ну, если для тебя музеи — это скучно, есть Александровский сад, — Володя повёл плечами. Ему было все равно, куда идти: он успел везде побывать. Главное, чтобы Юре было интересно.       — Ладно, можем и в сад. А тебе самому куда хочется?       — Куда ты — туда и я. Однако на Красную площадь мы обязательно съездим. Для туриста это преступление — не побывать там.       — Слушай, а может ну его, этот план?       Володя поправил очки и вскинул голову. Рядом с ним лежала кожаная записная книжка с четким расписанием туристической поездки.       — Это как это — без плана путешествовать?       — Ну, так же неинтересно, — Юра вскочил со скамьи, разбросав бумаги по асфальту, и потащил Володю за локоть. — Поехали на Красную площадь, а там по ходу разберёмся.       — Погоди, мы же запутаемся, — Володя впопыхах сгрёб карту и книгу в рюкзак.       — И пусть!       Юра улыбнулся, и они побежали вдоль Беговой к станции метро.       — Странно, я думал, что Красную площадь назвали так, потому что она целиком красная, — Юра вздернул бровь, разглядывая издалека разноцветные купола Покровского собора. — К чему людей дурят?       Володя задумчиво нахмурился, почесал подбородок.       — Вообще, есть несколько версий происхождения названия этой площади. Кто-то говорит, что «красная» — значит, главная, кто-то — что «красивая», а кто-то вообще считает, что это — символ революции. Есть и предположение, что её изначально строили из красного кирпича, оттуда и название. Так что не думаю, что строители площади дурили людей. Они скорее констатировали факт.       — Ты — ходячая энциклопедия, — Юра восхищенно присвистнул.       — Ну, я же будущий дипломат, — Володя не смог сдержать улыбки. — Мне положено знать историю.       Они прошли дальше и остановились у небольшого округлого возвышения с каменной оградой.       — А это тут зачем? — Юра взобрался по лестнице и глянул на Володю сверху вниз.       — Это Лобное место. Отсюда в старину зачитывали царские указы.       Юра вытянул руки и расправил над головой воображаемый свиток.       — Указываю накормить голодного Юрия Конева толченой картошкой.       — Ты уже проголодался? — Володя вскинул брови. — Мы же только пришли… Даже половины не успели осмотреть.       — Ну, я же уже посмотрел на Красную площадь, — он беспечно пожал плечами.       — А как же храм Василия Блаженного? А Исторический музей и мавзолей Ленина? — Володя беспомощно развел руками.       — Посмотрим, когда я набью желудок. Где тут можно поесть?       — В ГУМе. Там есть столовая.       — Тогда побежали туда. Веди меня! — Юра спрыгнул с Лобного места и растрепал непослушные волосы.       Володя расплылся в улыбке. Казалось, Юра совсем не подрос за три года. Он остался таким же очаровательно непосредственным, импульсивным и несколько неряшливым. И это было вовсе не плохо. Володя, пусть и боялся признать, страшно любил в Юре эти черты.       Друзья минули Мавзолей Ленина и остановились у помпезного белого здания с зеленой крышей.       — Ого. Это — ГУМ? — восхитился Юра.       — Так точно.       — И что там есть?       — Ну… — Володя усмехнулся, распахнул стеклянные двери, и они нырнули в шум толпы, — всё.       Ребята оказались в удивительно красивом месте. Помещение представляло собой крытые улицы с фонтанами, а этажи были ограждены коваными балконами. Над головой за покрытыми стеклом ажурными кровлями плавали облака.       — Это будто маленький город, — подметил Юра, пока они поднимались на второй этаж по эскалатору.       — И не говори.       — И… Емае. Стеклянный купол. Ничего себе, — Юра ходил по второму этажу, задрав голову.       — Тебя не удивила Красная площадь и Покровский собор, однако ГУМ — совсем другое дело, да?       — Разумеется. Это же… — Юра раскинул руки, — шедевр архитектурного искусства!       Володя прыснул в кулак.       — Вот какие у тебя, оказывается, ценности.       Они подошли к стоящей у эскалатора «Столовой 57» и вошли внутрь.       Столовая выглядела так, будто она являлась частью квартиры какого-нибудь номенклатурного работника. Ряд квадратных столов, накрытых кружевными скатертями, мраморные колонны, барельефы колосьев на белых фризах.       Володю рассмешили надписи на плакатах: «Требуйте всюду сосиски», «Дамочка, внимание! Соблюдай режим питания!», «Во благо всего мира пей стакан кефира».       — Почему именно пятьдесят семь? — Юра прошел к буфету и загляделся на витрину.       — Не знаю. Наверное, это год основания столовой, — Володя посмотрел на ценники: относительно дешево. — Тебе что взять?       — Я сам куплю. Зачем за меня платить?       Володя понимал, что, возможно, в дефицитное время у Юры могут быть проблемы с деньгами. У Давыдова же их было в достатке — отец развивал строительный бизнес. Потому ему очень не хотелось, чтобы Юра тратил ценные купюры на то, что Володя без проблем может оплатить.       — Я настаиваю. Ты же мой гость.       — Нет, я сам.       «Вот упертый… Евреюшка ты наш», — Володя закатил глаза и выудил кошелек из кармана.       — Юр, мне совсем не сложно. Сделай одолжение и позволь заплатить за тебя.       Юра насупился, скрестил руки на груди и пробурчал:       — Тогда мне морс.       — Ты же не наешься одним морсом.       — Зато он дешевый.       — Не считай чужие деньги, Юрочка, — с нежностью мурлыкнул Володя, кашлянул и тотчас исправился: — Юра, то бишь. Мне все равно на цену. У меня денег в достатке, — Володя чинно набирал гречку в тарелку.       Юра подозрительно сощурился, опустил взгляд на толстый Володин кошелек и недовольно хмыкнул:       — Ладно. Тогда возьми мне котлету по-киевски и картошку-пюре. Деньги потом верну.       — Полно тебе, — Володя фыркнул и оплатил обед на кассе.       Они сели за стол. Юра с любопытством осматривал визитку «Помоги, товарищ, нам — убери посуду сам!»:       — Спасибо, — и, взяв вилку, принялся с аппетитом уплетать сочную котлету. — Здесь еда как в лагере, только вкуснее.       — Конечно, вкуснее. Ее же за деньги приготовили, — Володя сунул в рот кусок рыбы. — Хотя, не мне судить. В «Ласточке» я почти не ел.       — Надо было носить тебе свои порции.       — Я бы не взял, — он покачал головой. — Тебе самому нужно нормально кушать.       — И ты еще говоришь что-то про «заплатить за меня»? — улыбнулся Юра.       — Это другое.       — Ну-ну.       Володя пил, постоянно поглядывая на Юру и ловя его ответные взгляды. Он смотрел куда угодно, кроме глаз: блеклый шрам под губой, редкие веснушки, гладкая шея, острые ключицы, выглядывающие из-за футболки…       Володе резко захотелось взять Юру за волосы и притянуть к себе, легко коснуться губами умопомрачительно бархатной шеи, мягкими, жаркими поцелуями опуститься ниже, задрать вверх футболку и целовать, целовать, целовать…       Юра посмотрел на него с лукавым прищуром. Володя надрывно закашлялся, едва не разлив морс. Господи, Юра! Прости его за эти ужасные, подлые мысли! Как не вовремя болезнь решила показать себя!       — Ты в порядке? — теперь Юра выглядел обеспокоенно.       — Да… Да. Все отлично. Просто замечательно. Я, наверное, наелся. А еще жутко устал. Пошли домой? — Володя внезапно поднялся из-за стола, едва не повалив стул.       Ему нужно срочно уходить. Он не выдержит нахождения с Юрой на протяжении целого дня, это чревато появлению новых симптомов. О чем он вообще думал, когда решил устроить Юре турпоездку? Сидел бы в своей комнате, сослался на подготовку к учебе или еще к чему и отвадил его подальше до дня отъезда. Так было бы хорошо. Но нет, ему невероятно хотелось проводить с Юрой как можно больше времени, показать ему любимый город, наслаждаться их общением и самим Юрой, а это было совсем неправильно!       — Домой? Я тут видел кинозал, думал, в кино сходим… Сейчас «Интердевочку» показывают.       — Извини, Юр. Давай в следующий раз? Я правда устал.       Юра вздернул бровь — не поверил. Однако поднялся и кивнул в сторону выхода.       До метро шли молча. Юра, конечно, пытался завести разговор и развеселить Володю, но он был в настолько несчастном настроении, что только отмахивался и ссылался на плохое самочувствие.       И стоило им сесть в вагон, Володя ощутил навалившуюся усталость. Он не привык много ходить, да и спал мало. Потому, последнее, что он запомнил — Юрину голову на своем плече и топот колес…       — Подъем, уважаемые. Вагон уезжает в депо.       Володя разлепил глаза и сощурился от яркого белого света. Вагон был пуст. Юра мирно посапывал на его плече, над ними склонилось усталое лицо дежурного.       — Сколько времени? — прохрипел Володя, пытаясь сориентироваться в пространстве.       — Час ночи, уважаемый, — мужчина поправил синюю кепку и указал пассажирам на выход.       — Час ночи?! — сон резко отпустил. Давыдов подскочил с кресла и принялся тормошить Юру.       — Что происходит? — сонливец распахнул глаза и в прострации покосился по сторонам.       — На какой мы станции? — у Володи неприятно вспотели ладони.       — Киевская.       — Черт-черт-черт, — Володя схватил Юру под руку, унесся за железные двери вагона, и он тотчас тронулся.       Станция была практически безлюдна. Мерно и тихо гудели какие-то моторчики, помпезные резные лампы горели желтым светом. Со стены за друзьями внимательно наблюдал барельеф товарища Ленина. Голос Юры эхом отразился от светлых мраморных колонн:       — Может, мы успеем поймать такси?       — Они уже не ездят.       — Тогда пойдем пешком.       Володя насупился.       — Нам нужно топать, считай, от Киевского вокзала до Центрального ипподрома! -он яростно всплеснул руками. — По Москве! Юра, ты представляешь, сколько времени и сил на это уйдет?       — Ну… — парень сконфузился, — а что нам еще остается?       Юра не выглядел напряженным. Будто он каждый день спит до закрытия метро и мотает огромные расстояния от одной точки города до другой.       Однако в его словах была доля правды. Автобусное и троллейбусное движение сейчас прекращено, а таксисты давно ушли спать.       — Видимо, ничего, — выдохнул Володя.       — Знаешь, я еще не нагулялся, — Юра сохранял оптимистичный настрой. — Думаю, ночью Москва еще красивее.       — Предлагаешь принимать эту ситуацию за продолжение турпохода?       — А почему бы и нет, если так и есть? Пойдем домой пешим шагом, покажешь мне этот Центральный ипподром.       — Он уже закрыт…       — А я издалека посмотрю.       Путь и правда предстоял неблизкий. Володя сверялся с картой, Юра неустанно рассказывал что-то про русских композиторов, живших в Москве, словно эта прогулка его совсем не вымотала.       Сначала Юру ничего не удивляло. Дома как дома — типичные кирпичные панельки, такие и в Харькове есть. И парк не поражал: колонна зеленых шапок деревьев, да черные прутья фонарей вдоль берега.       А потом они вышли с длинной Бородинской улицы к набережной Тараса Шевченко.       — Знаешь, думаю, я напишу что-нибудь про Москву, — восхищенно прошептал Юра, со священным трепетом в глазах смотря вокруг.       — Буду ждать, Юр. Присылай обязательно, как сочинишь.       Время будто остановилось. Пустая трасса простиралась до противоположного берега, тух свет в окнах домов. Мерцали фонари. Над ними возвышалось длинное белое здание Бюро искусств, в вечернем освещении казавшемся желтым. Город застыл.       — Здесь катаются теплоходы? — они вышли на Новоарбатский мост, и Юра всем телом оперся о черный забор, с наслаждением вдохнув свежий ночной воздух.       — Да, но до семи. Мы, увы, не успели, — Володя положил локти на перегородку и посмотрел вниз. В черных водах Москвы-реки отражались огни ночного города.       — Может, арендуем лодки? Покатаемся, как тогда, в Ласточке.       Володя печально улыбнулся, чувствуя, как воспоминания о лете восемьдесят шестого года разливаются теплой негой в груди.       — Боюсь, так нельзя. Но мы можем взять билет на теплоход завтра… — он поправил очки и щелкнул пальцами. — Хотя нет, завтра не получится. У моих родителей серебряная свадьба.       — Я могу присоединиться?       — А куда ты денешься? Конечно, присоединяйся.       Они недолго помолчали, наблюдая за течением реки.       — Я не могу поверить, что ты наконец рядом, — неожиданно для самого себя выдал Володя.       Не зря говорят, что ночь — время откровений. Мозг устает, и ему становится лень притворяться, следовать комплексам и установкам. Правда, в случае Володи это вечернее прямодушие могло обернуться настоящей катастрофой.       — Я тоже скучал, — осевшим голосом проронил Юра. — Не представляешь, как.       Он внезапно крепко сжал Володину руку. Тот было подорвался, захотел в сердцах вырвать ладонь и, развернувшись на сто восемьдесят, пойти прочь, но какая же теплая была у Юры рука…       Конев медленно, внимательно следя за его реакцией, поднес чужую ладонь к губам и оставил на ней горячий след. Володю бросило в жар. Ситуация походила на тот беспокойный, будоражащий до мурашек сон, в котором Юра также смотрел на него из-под полуопущенных ресниц темным расфокусированным взглядом и целовал его руки.       У Володи подрагивали пальцы. О, он прекрасно помнит, чем закончился тот сон, и ни в коем случае не даст ему претвориться в жизнь.       — Юра… — прошептал он одними губами, ткнулся ему в плечо, стиснул свободной рукой чужую футболку. Нет, он не даст болезни взять над собой верх…       Юра просто невероятно пах. Каким-то душистым мылом, легкими цитрусовыми духами, кофе из турки и чем-то еще… У Володи затуманился мозг, будто его споили чем-нибудь высокоградусным.       Он не позволит прерваться лечению. Он не может. Это было бы неправильно, но, черт возьми, как же хочется раствориться в объятиях любимых рук.       Неожиданно в голове что-то щелкнуло и вернуло Володю в реальность. Что он, блин, делает? Стоит посреди улицы и тискается с Юрой! Причем совсем не по-дружески, а тесно, жарко и до одури нежно, как парочки из МГИМО! Вдруг их кто-то заметит?       И сам Юра тоже хорош: Володя прямым текстом сказал ему не склонять его к странным вещам, а он только подначивает, словно издевается. Словно выздоровление друга для него ничего не значит!       — Юра, стоп.       Юра смотрел на него осоловелыми глазами, на его щеках играл румянец, он тяжело дышал, но все же отстранился.       — Я еще этой ночью сказал тебе, что между нами не должно быть таких… — он запнулся, язык заплетался, — таких выкрутасов. Я лечусь, а ты меня намеренно провоцируешь.       — Я так не могу, Володь, — простонал Юра. — Мы ведь оба этого хотим, почему ты продолжаешь меня отталкивать? Хотя, да, я, конечно, знаю, почему, но, елки-палки! Я искренне не понимаю, что с нашими отношениями не так. Да, «голубых» в нашей стране не любят. Да, они заражаются СПИДом и прочее-прочее. Но какая нафиг разница?       — Мне до этого есть разница. Я больной человек. Больным надо лечиться.       — Разве любить кого-то — это болезнь?       — Да, Юр, это болезнь, — вздохнул Володя и, оттолкнувшись от бортика перил, пошел дальше по мосту. Юра засеменил следом.       — Тогда и я, выходит, больной.       — Я просто запудрил тебе мозги. На самом деле, ты не такой, как я, — Володя говорил серо и монотонно, точно из него высосали все жизненные силы. — У тебя может быть будущее. У меня — вряд ли.       — Но у меня никогда не было такого! — вспылил теряющий терпение Юра. — Ты — первый, к кому у меня появились такие чувства. Ну, правда до тебя была Аня, но она мне просто нравилась, как нравятся, например, ребята со двора или новый магнитофон.       — Видишь, у тебя была Аня, — Володя, поглощенный тяжелыми мыслями, будто и не слышал попутчика. — Значит, еще не все потеряно.       — Да ты меня слышишь или нет? Володя, я… — Юра глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду, и горячо выдал: — я влюбился в…       — Не надо, — прервал Володя, не поворачиваясь к Юре. В его голосе прозвучали стальные нотки. — Пожалуйста, хватит.       Юра замер и поджал дрожащие губы.       — Пошли домой, Юр.       Юра пошел вперед, Володя — за ним.       Он все сделал правильно. Он хороший друг. Хороший пациент. Но почему-то внутри него словно что-то оборвалось и, полетев вниз, утонуло в Москве-реке.