На каникулы в Москву

Тепловозным гудком Ночь наполнится и перельется, Лишь две рельсы стальным кипятильником Будут стараться согреть эту стужу. Это будет потом, А пока нам с тобой остается Бессловесной гортанью вдыхать расстоянье Пытаясь его сделать уже. - Павел Фахртдинов.

      Надя, ожидаемо, отреагировала бурно: радостно улыбнулась, поиграла бровями. Кокетливо поправила подол неприлично короткой мини-юбки.       — Рассказывай, — в нетерпении попросила она. Володя оглянулся на Юру, рассчитывая на его поддержку, но встретился с грозным взглядом.       — Этот разговор… он, понимаешь, приватный, — протянул неуверенно, глядя на Юру в упор с немым вопросом, повисшим в воздухе: «Что тебе опять не так?». Но вслух его озвучить не успел: Надя оперативно схватила Володю за запястье и потащила в общежитие, миновав ворчащую вахтершу.       Однако пошли они не в туалет или на лестницу, как ожидал Володя, а в Надину комнату. Дверь хлопнула, послышался щелчок ключа, отрезавший всякий путь к отступлению.       — Надь?..       Володя вскинул брови. Он впервые оказался в женском корпусе и, стоит признаться, жутко смутился. Неприлично ведь: тут стоят Надины личные вещи, духи, одежда и, упаси Боже… нижнее белье, одиноко валяющееся где-то в углу комнаты. Что ж, Володя умел делать вид, что не замечает очевидных вещей. Попробовал и в этот раз — отвернулся к окну, показывая свой активный интерес к мелькающей ветке березы за ним, сел на кровать. Надя подпорхнула к нему, повеяло легким ароматом женских духов. Цветочный флер тонкой ниточкой протянулся по комнате и охватил Володины запястья. Не сбежишь. Не выйдет.       Резко пространство перевернулось вверх тормашками, и Володя запоздало сообразил, что его повалили на кровать и подмяли под себя.       — Ты что делаешь? — он подавился воздухом. — Надя, я, конечно, все понимаю…       Но ему этого совершенно не хочется! Вцепиться бы в Надины руки и сдернуть с себя, да она девушка, и было бы нечестно применять по отношению к ней насилие. Отец всегда учил: «девушек бить нельзя — они слабее», и Володя предпочитал доверять тому, что он говорил. Попробовал воззвать Надю к разуму:       — Я не хочу, Надь, давай не будем, — голос дрогнул, Надины губы неумолимо приближались к его губам, и Володя увидел свое испуганное отражение в её ярко-зеленых глазах, и почувствовал горячее дыхание у своего рта.       И вдруг все прекратилось. Надя остановилась в паре сантиметрах от его губ, цокнула языком.       — Да… Видимо, и правда гомосек, — разочарованно выдохнула и слезла с Володи также быстро, как налетела на него. — Можно было и не проверять. Ты б хотя бы не строил такую испуганную морду, чтоб не палиться.       — Кто, прости? — оторопело выдал Володя, на нервах поправляя рубашку-поло. Кажется, на пару секунд он забыл, как дышать. В голове лихорадочно заметались мысли, тревога встала комом в горле и замерла бледностью на лице. Во рту стало сухо, захотелось пить. Или утопиться.       Что она имеет в виду? Она обо всем знает? И как давно?!       — Что слышал! — нагловато предъявила Надя. — Ты и дружок твой.       — С чего ты взяла? — слюна стала вязкой, пальцы рук дрогнули. Не может быть. Не может такого быть!       Его жизни настал конец. Надя всем расскажет: и друзьям, и однокурсникам, доложит в деканат… Не будет больше ни Юры, ни учебы, ни спокойной жизни. Его исключат или посадят, это совершенно точно! А на скамье подсудимых сказать будет совершенно нечего, ведь любая попытка оправдаться будет задавлена суровой правдой: Володя уже лечился от гомосексуализма. И до сих пор не вылечился. Быть может, ему смягчат приговор и отправят в больницу, накачают таблетками, сломают личность, сотрут в нем самое ценное, выбьют из головы самое дорогое, разучат любить. Он заслужил. Был слишком неосторожен. Поверил, что заслуживает счастья.       Но так не бывает. После любого прекрасного момента жизнь всегда окунет носом в грязь и затопчет до состояния, близкого к самоубийству. Володя жил так с самого детства, и видимо, по-другому с ним просто не может быть. Так нужно. Так он заслужил. Так его наказали.       Но, может, есть еще шанс хотя бы солгать?       — Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? — выплюнул Володя неожиданно зло. Давай, наседай на девушку, которая всего лишь сказала правду. Попробуй соврать самой хитрой и коварной девчонке на факультете, Д’Артаньян недоделанный.       — Да на тебя постоянно столько девчонок вешалось, и ты каждой давал отворот-поворот. А тут приходит какой-то твой «друг», — она изобразила кавычки в воздухе, — на которого ты смотришь, как на произведение искусства, и все. Финита ля комедия — наш Володя поплыл. И сейчас, когда я на тебя набросилась, ты так побледнел, словно смерть увидел.       Ах, вот оно в чем дело. Четыре года Володя упорно скрывал правду ото всех, врал и скрывался, придумывал тонну оправданий, а стоило привести Юру в компанию однокурсников, так все сразу стало ясно. Вот она — фатальная ошибка. Лучше бы не приходил.       — Я могу смотреть на всех, как хочу, это еще не значит, что я педераст, — произносить это слово, унизительное, гадкое, было неприятно. Но так хотя бы получится изобразить поруганную честь. Получится же? — А девушек не завожу, потому что сконцентрирован на учебе.       Надя снисходительно улыбнулась, словно все Володины аргументы были сущей ерундой. Равнодушно пожала плечами, махнула рукой. И вдруг понизила голос с заговорщицкой улыбкой, не предвещающей ничего хорошо:       — Я видела, как вы сосались в коридоре. Так что нечего тут отпираться. Тебя словили на горячем.       Вот черт. Теперь точно конец.       На лбу выступила испарина. Если тогда, когда Надя только завела этот разговор, Володя испугался, то теперь его охватила настоящая паника. Воздуха стало мучительно не хватать, каждый вдох обжигал легкие. Надина комната медленно смыкалась в кольцо, давя бетонными холодными стенами, подминая к полу оштукатуренным потолком. Надя исчезла из поля зрения, Володя словно оказался один в душащем вакууме, в котором нет ни кислорода, ни живых людей. Свет выключили. Или просто потемнело в глазах. Он не понимал.       — Володя?.. — сквозь густую пелену подступающего небытия зазвенел Надин голос. Прикосновение к плечу, мягкое, подбадривающее, пустило дрожь до самых пальцев. Затем шлепок по щеке, внушительный и ощутимо болезненный, обжег скулу. Возглас, яростный и убедительный, прогнал шум в ушах: — Сюда смотри! На меня. Что вокруг тебя?       — Стены. Пол. Стул, — скомкано перечислил Володя, едва собирая слова в кучу.       — Еще что?       — Стол. Духи. Платье. Окно, — уже более уверенно.       — Что ты слышишь?       Слух обострился. С усилием Володя переключил внимание на окружающие его звуки.       — Ветер. Машины за окном. Шорох листьев. Голоса за стеной. Тебя еще.       — А теперь дыши. Ровно дыши. Десять секунд на вдох и столько же на выдох.       Как ему вообще дышать, когда каждый вдох словно запускает в легкие воду? А как выдыхать, когда каждый выдох ударяет по солнечному сплетению? Он попробовал — в нос ударил запах травы, лицо освежил легкий летний ветерок, успокаивая, возвращая обратно в реальность.       Стены больше не давили. Потолок оказался неожиданно высоким. В комнате было тихо, и он слышал собственное дыхание, поначалу сбивчивое, затем — мерное, выверенное. Стало легче.       — Живой? — спросила Надя. Теперь она сидела напротив него на кровати соседки, сложив ногу на ногу и скрестив руки на груди.       — Живой… — поперхнулся Володя, инстинктивно положив руку на сердце. Иррационально захотелось проверить, бьется ли оно до сих пор.       Надя фыркнула:       — Я уж думала, что ты все, подыхать вздумал.       — Я был к этому достаточно близок, — невесело усмехнулся Володя, утирая пот со лба. Давно его не посещали такие приступы. Препарат, что ли, сменить?       — Симпатоадреналиновый кризис, — констатировала Надя. — У меня сестра таким страдает. Ты бы хоть таблетки какие пил, я не знаю.       — Я и пью. От тревоги, бессонницы и так далее, — разложил Володя.       — Что-то они тебе не помогают.       — Помогают, — кивнул он. — Просто сегодня… ты меня страшно напугала.       Надя простодушно пожала плечами:       — Чего пугаться-то? Ну психбольной и психбольной, делов-то. Федя говорил, такое не лечится, — заявила она, как само собой разумеющееся. — У меня сестра такая. С женщиной у бабки какой-то снимает квартиру. Присела на уши всем соседкам, говорит, мол, они вместе в оплату вкидываются. А на деле целуются там и, не знаю, наверное, трахаются. Только не знаю, могут ли это делать девушки. Мерзко, конечно, но не смертельно.       Володе захотелось истерично рассмеяться. В голове всплыл образ Нади в белом халате и колпаке, которая, делая заметки в журнале, простодушно констатировала: «Ну да, педераст и педераст, не рак, и на том спасибо.»       — Ты всем расскажешь? — потерянно спросил он, не обратив внимание на Надин рассказ про сестру. Ему уже хватило прогрессивного Федора. Слишком много развелось «этих» на один квадратный метр.       — Зачем? — вздернула бровь Надя.       — Не знаю. А зачем вы, девчонки, постоянно судачите за спиной? Весело это, наверное — вот зачем.       — Мальчики тоже те еще болтуны, чтоб ты знал, — в отместку заворчала Надя. — Я ж не совсем дура. Может, с сестрой поделюсь… Но если в унике разболтаю, то тебе темную устроят. Я не какое-нибудь вселенское зло, Володь. Сочувствие мне свойственно, как и любому нормальному человеку.       Эта информация обнадежила. Однако тень недоверия все еще плескалась в Володиных глазах. Больно Надя хорошая и заботливая. Разве она так умеет? Или Володя, сконцентрированный на своей болезни, а не на людях в окружении, не замечал её настоящую? Не слушал, что она говорит, отвечал односложно, намекая на то, чтобы она отстала. А тут вот как оказалось.       Стало стыдно за то, что Володя так упорно игнорировал Надю всё это время. Стоило её поблагодарить. За то, что успокоила, за то, что пообещала хранить молчание.       — Спасибо, — сказал Володя, стараясь вложить максимум искренности в это слово.       — Да забей, — махнула рукой Надя, мигом обесценив все его волнения. — Мне вот что интересно: зачем вы, ну, голубые, это все делаете? В чем вообще суть этих отношений? Вы же не заведете детей и не выйдете замуж, так какой в этом смысл?       — А какой смысл в бесплодных людях? — резонно спросил Володя.       — Ну, они хотя бы не гомики.       — Вот это толерантность, — ошеломленно присвистнул Володя.       — Толе… что?       — Толе-забей, — в Надином духе отмахнулся Володя.       — Блин. Ладно, — Надя театрально надула пухлые губки. Помолчала немного, думая о чем-то своем. А затем, хитро прищурившись, прощебетала:       — Так о чем ты хотел меня попросить? — и, не дождавшись ответа, начала размышлять вслух. — Какие подарки стоит подарить тому голубому? Как привлечь его внимание? Тогда я не могу сказать. Хотя, если он у вас в паре за телку, то скажу так: цветы, конфеты, внимание, и он весь твой. А… еще гандоны, салфетки и крем. Или вам того, не надо предохраняться? Вы лучше побеспокойтесь об этом, а то, сам знаешь, сейчас СПИД бушует. Говорят, он среди гомосеков и передается.       — Надя! Фу… — воскликнул Володя, краснея до корней волос.       Чего-чего, а от девушки такого бесстыдства он точно не ожидал. Человеку, воспитанному в консервативном, едва ли не пуританском обществе, было странно видеть женщину, смело говорящую об аспектах сексуальной жизни. Среди людей одного пола это, наверное, нормально. Володя сам рассуждал с приятелями о подобных вещах, но когда такой разговор заходит между девушкой и парнем… Это как минимум странно. По крайней мере, для Володи.       — Что? — Надя невинно захлопала ресницами. — Ты же гомик, значит, наполовину мужчина, че такого? Да и я от всего сердца совет даю, а ты фукаешь.       — Это неприлично, — Володя ткнул пальцем в мостик очков, чувствуя себя пятидесятилетним дедушкой, отстаивающим традиционные скрепы. — И не наполовину мужчина, а мужчина. Что это за утверждения такие?       — Ой, да ладно тебе, — пошла на мировую Надя. — Лучше расскажи, в чем весь сыр-бор. Интересно так, закачаешься.       Володя замялся. Изначально он планировал соврать Наде о том, что родители требуют от него завести себе девушку, но теперь, когда врать стало незачем, он выдал всю правду:       — Родители считают, что я больной, потому что гомосексуал. Потому прохожу лечение у психиатра. Но мне это не нужно. То есть, мне не нужно лечиться от того, что не вылечишь, поэтому это лечение бесполезно. Однако на слово мне вряд ли поверят, поэтому нужно, чтобы ты притворилась моей девушкой, — сказал скороговоркой, внутренне сжавшись. В его мыслях это звучало более убедительно…       Надя посмотрела на него в упор пронзительно долго, опасно сузив глаза, и этот взгляд был совершенно невыносим. Скажи уже хоть что-нибудь, чтоб тебя!       — Ладно, — наконец просто согласилась она.       — Ладно — и всё? Тебе ничего не нужно взамен? Ты не станешь трепаться об этом всем подряд?       — Сказала же, что не стану, — с раздражением в голосе убедила Надя. — Но в унике помощи не жди, мне нужно самой строить свою личную жизнь, между прочим. Что мне сказать надо?       — Скажи, на каком факультете учишься, что очень меня любишь и планируешь свадьбу. Хотя про свадьбу лучше не говорить. Ты что, никогда не знакомилась с родителями своего парня?       — Да как-то до такого не доходило, — смущенно улыбнулась Надя. — Парни не воспринимают меня всерьез.       — О… — протянул Володя. Неловко. Захотелось как-то подбодрить Надю, уверить, что она обязательно найдет себе того, кто искренне влюбится в нее, и у неё будет счастливый брак… Но вместо этого Володя сказал:       — Уверен, ты просто не нашла того самого. Подожди, еще вся жизнь впереди.       — Наверное, ты прав, — вздохнула Надя. — Ладно уж. Пойду поищу «того самого»…       И вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Володя проводил её взглядом, чувствуя, как тревога медленно отступает. ***       Это был кошмар. Юра, хоть и зарекся пить еще тогда, когда они ехали в метро до общежития, каким-то образом умудрился влить в себя несколько стаканов крепкого Мишкиного самогона. Володя подозревал, что его споили новые знакомые музыканты, пока компания играла в алкогольные игры. По крайней мере, Федор на это недвусмысленно намекал:       — Забирай своего дурачка и пить его научи, — усмехнулся, выталкивая поддатого Юру из двадцать пятой комнаты. — И врать.       Видимо, говоря об игре «Я никогда не…».       Володя раздосадовано хмыкнул: «Не уследил…», — и, подхватив Юру за плечи, потащил его к выходу из общежития.       Лучше бы он не разговаривал с Надей сегодня. Не оставлял Юру наедине с ушлыми студентами. И вообще не брал его на квартирник. Обвил бы двумя руками и прижал к себе, крепко-крепко, чтоб не сбежал. И уговаривал провести весь день в постели. Так было бы лучше.       Однако сейчас, в паре лестничных пролетов от Володиной квартиры, ему в шею горячим шепотом дышала реальность. То есть, дышал, конечно, Юра. Высовывая язык, прикусывая белую кожу, пошатываясь на дрожащих ногах. Говорил тихо:       — Влодь, не надо ни с км общться.       — Что? — не разобрал Володя, занятый Юриными руками, которые так и норовили залезть к нему под рубашку. Вздохнул. Тащить вертлявого, неуемного Юру по лестнице было тем еще испытанием.       — Не общйся говорю. С Федром. С Ндей. Бесят мня, — надулся Юра, уткнувшись в сгиб Володиной шеи — тот аж вздрогнул. От запястий до локтей пробежались мурашки. Ну не любил он, когда трогают шею. Вот прям терпеть не мог. Больно это место чувствительное и больно активно отзывается на любые прикосновения.       — Федор мне друг. А с Надей я и не планировал продолжать общение. Мы с ней не более, чем знакомые, Юрочка. Успокойся, — и добавил совсем нежно, полушепотом: — Я никуда от тебя не уйду. Мне только ты и нужен.       — Ну и хршо, — разулыбался Юра и повис на Володиных плечах.       — Юр, только, будь другом, не висни на мне. И не трогай. Иначе мы не дойдем до квартиры… — протянул Володя, оглядываясь по сторонам. Подъезд был пуст и тих, что слегка приглушало зудящую тревогу, но не унимало её. Любой шорох, стук, топот шагов, поднимал в груди щемящее волнение.       «Вот сейчас кто-нибудь выйдет и застукает нас! Расскажет родителям, выдаст нас с потрохами. А они мне такую муштру устроят — мама не горюй!» — пугало подсознание, подкидывая новые картины недалекого будущего, одна страшнее другой.       — Не хчу тбя отпус… кать, — Юра прижался к Володе так тесно, что тому стало не продохнуть. — Инче ты от мня сбежишь.       — Куда я сбегу? — закатил глаза Володя. До квартиры оставался один этаж.       — К Фдру.       — Федор мне не нужен, — отчеканил Давыдов. Он отвечал максимально спокойно, унимая бурлящее внутри раздражение (и, к слову, возбуждение — отчего-то два этих чувства сегодня шли бок о бок). Все-таки, Юра пьян, что с него взять.       — А вдруг…       — Не будет никаких «вдруг». Есть ты. И этого достаточно.       Юра глупо хихикнул и наконец замолчал, замечтался о чем-то. Володя в свою очередь думал только о том, как бы вытащить ключи из кармана, к которому прижался Конев.       Наконец ключ бодро звякнул в замке, впустив парней внутрь. Володя, пусть и был убежденным атеистом, мысленно поблагодарил всех существующих Богов за то, что им удалось добраться до квартиры незамеченными.       Юра, стоило двери захлопнуться, чтоб его, вновь впился губами в Володину шею. Тишину в квартире нарушало тиканье часов и его тяжелое дыхание: видимо, родители ещё не вернулись.       Жаркая горячая волна, поднимающаяся в груди, сладкое напряжение, сковывающий тело спазм… Все это было бы очень в тему, если б они не стояли посреди коридора в уличных ботинках, а Юра не был так безотчетно пьян!       — Юр! Уймись! — взмолился Володя, уперся руками в Юрину грудь, чтобы оттолкнуться, и замер.       — Не хчу, — тихо запротестовали в ответ.       «Прикоснуться, поцеловать, повалить на кровать…» — беспорядочно крутилось в голове, пока Юра оставлял поцелуи на ключицах.       «Юра пьян. Не пользуйся его положением. Уложи его спать, дай воды, промой желудок», — втолковывал голос разума, а Юра уже стягивал Володину рубашку.       Вцепиться в волосы. Раздеть. Овладеть!       Юра пьян. Пьян, черт его дери! Даже не думай, не смей к нему прикасаться, гадкий ты человек!       Целовать, целовать, целовать…       Это отвратительно!       Какие горячие у Юры руки…       — К черту! — прошипел Володя и, поймав Юрины губы, утянул его в поцелуй, жадный и напористый.       Юра без колебаний ответил, видно только и ждал Володиной инициативы. Растрепал его волосы, порывисто толкнул к вешалке — на пол повалились куртки и шляпы.       Каждое Юрино прикосновение впивалось в оголенную кожу, как игла. Каждый тихий вздох оглушал. Каждый поцелуй плавил губы. Володя словно горел, румянец блуждал по горячим щекам.       К курткам полетела и Юрина футболка, и они соприкоснулись кожа к коже. Жарко. Тесно. Ближе!       Юру хотелось целовать и целовать, без остановки. В губы, в щеки, в шею, в грудь. Везде, всегда.       Скрипнули половицы, а затем и пружины Володиной кровати. Юра лег, Володя навис над ним в нерешительности.       Спуститься ниже и расстегнуть ремень, как сделать шаг в пропасть. Как умереть, оставшись в густом вакууме. Тяжело. Дрожат руки. Проще оставить легкие поцелуи на тазовых косточках, погладить бедра, растягивая момент. Вслушаться в чужое дыхание, хриплое, надсадное, и в свое — тяжелое, сбивчивое.       — Хочешь? — робко спросить, долго не вдумываясь в смысл сказанного. В голове итак стало пронзительно пусто. — Можно?       — Мжно всё, — получить в ответ.       Губы пересохли — пришлось облизать. Дыхание сперло. В груди предвкушающе засосало.       Володя читал об этом в привезенном Фединым отцом журнале. Воспоминание о сомкнутых вокруг члена губах врезалось в память и затем долгие месяцы возвращалось во снах. Попробовать бы.       Зажмурившись, Володя стянул Юрины шорты. Бездумно оставил поцелуй на внутренней стороне бедра — Юра дернулся. Какой же он чувствительный. И правда: только коснешься — искры летят.       Оставил на бедрах засос, неумело, осторожно, иррационально боясь прокусить Юрину кожу зубами. Об этом ему рассказывал уже Мишка. В теории Володя представлял, что и как нужно делать, а вот на практике попробовал впервые.       Юра забавно сморщился, рвано выдохнул.       — Нормально? — спросил Володя, Юра лишь рукой махнул.       — А так? — спустился ниже, мягко оглаживая бедра.       — Здор… во, — выдохнул Юра.       — А тут? Не больно? — настороженно.       — Заткнись, — прошипели в ответ.       — Я проверяю. Вдруг, что-то не так сделаю или…       — Волдь! — взмолился Юра, приподнявшись на локтях. Володя пожал плечами, мол, понял, принял.       Сделал глубокий вдох. Кинул взгляд на Юру — растрепанный, возбужденный. «Мой», — мелькнуло в голове.       Володя вобрал его в рот до основания, едва не подавился, но это того стоило. Юра сдавленно всхлипнул, сжатые костяшки налились белым. Володя сжал его колени, зажмурился так, что под веками побелело, задвигал головой.       Черт возьми, какой Юра горячий, как печка. Не дай Бог, чтоб температура шарашила. Трясется весь, дышит загнанно. Володю и самого лихорадило. В ушах шумело, мысли спутались. Действительно, попробуй тут думать трезво, когда Юра так показательно хрипит! И прямо под ним! На его кровати. Атас!       Юра зажмурился, замотал головой. Скривил губы:       — Стой, стой. Хочшь… ты мя… мня? — прошептал, и Володя остановился.       — Что? Ты о чем? — не понял он, надеясь, что ослышался — гул крови в ушах мешал воспринимать информацию. Оторвался от Конева, утер тыльной стороной ладони красные опухшие губы. Заглянул в глаза, ища в них отголоски того замешательства, которое испытывал сам.       — Ты пнял, — Юра приподнялся на локтях, посмотрел неожиданно серьезно сквозь мутную поволоку. Будто в одночасье протрезвел.       Перед глазами сразу вспыхнула ясная картинка, выбив из Володи весь воздух: Юра под ним, красный, запыхавшийся, со сбившимися на потном лбу волосами, кусает костяшки пальцев и неровно дышит.       — Нет. Я не могу, — тычок указательным пальцем в мостик очков. — Тебе будет больно. А еще ты пьян, и завтра с утра об этом пожалеешь.       — Рзве ты пожлел? Тгда, после нчи под ивой.       — Ни в коем случае.       — Зчит, и я не пжалею, — Юра, сцепив их пальцы, притянул Володю к себе, прижал к заполошно бьющемуся сердцу.       — Юр…       — Не Юркай.       В его глазах не плескалось и тени сомнений — только решительность и бесконечное доверие. Володя зажевал губу. И хочется, и колется…       — Давай все-таки повременим с этим. Я сам все сделаю…       — Влодя! — Юра взял его лицо в ладони и яростно притянул к себе. — У нас нет врмени. Звтра я уеду и хер зна…знает, когда снва врнусь. Может, мы вообще перстанем общаться. Может, потряемся авсегда. А потом ты бушь жлеть о том, что взял и пшел на попятную.       Что ж, Юра опять пошел с козырей. Таким он был упрямым и невозможным манипулятором, аж злость брала. Будто он игрался с невидимыми нитями на Володиных руках, точно зная, где лучше потянуть, чтобы тот плясал под его дудку.       Володя поколебался, глубоко и тяжело вздохнул. Он и сам не хотел держать целибат и снова отвергать Юру, но что-то внутри него противилось даже мысли о том, чтобы сделать с ним… Господи помилуй!       Впрочем, пропади оно все пропадом. Юра в Москве последний день и вряд ли Володя увидится с ним в обозримом будущем. И сейчас, в оставшиеся часы до его отъезда, он еще и рассуждает о правильности и неправильности своих поступков. Гад психиатр слишком глубоко вбил в его голову деструктивные мысли.       Пора было отпустить их и оставить на откуп будущему себе, который будет страдать от бессонницы и устало глядеть в потолок.       И ненавидеть себя.       — Будет больно — сразу скажи.       — Ага.       Володя прищурился, нашарил в ящике стола крем для рук.       — Не молчи. Не терпи. Понял?       — Понял, тварищ ва-а-ажатый, — тоскливо протянул Юра, закинув руки за голову. Радовало то, что он действительно начинал трезветь. Может, успеет одуматься, и Володя остановится, разочаруется, мигом возненавидев себя за это разочарование, но все-таки не навредит.       Володя приблизился к Юриному лицу и замер у губ.       — Я могу?       — Зчем спрашиваешь? — Юра недоуменно вскинул бровь.       — Я же только что… тебя.       — А? — не понял Юра. Помозговал пару секунд, почесал лохматый затылок. Щелкнул пальцами в осознании: — А, ты об этом. Мне плвать. Жги.       И поцеловал сам, но не так, как в коридоре, а нежно, с каким-то священным трепетом. Обнял Володины лопатки, слегка царапнул их. Володя собирался спуститься ниже, но Юра остановил его, цепко ухватив за запястья:       — Нет. Меня.       Володя глупо моргнул.       — Чего тебя?       — Ну, что там длать надо? Давй. Я готов.       — А… — Володя в свою очередь был совсем не готов морально. Будто не он сейчас собирается надругаться над своим бесценным Юрой, а наоборот. Как на такое вообще можно решиться?       Но, помимо всего прочего, под рукой не было презервативов. Володя не покупал их, зная, что никогда не воспользуется ими по назначению, а сейчас вот… Вот.       — Подожди… — Володя, натягивая брюки на ходу, понесся в комнату родителей. Они ведь должны быть у них? Под кроватью или, допустим, в тумбочке.       Трясущимися руками открывая ящики и шкафы, Володя совсем запамятовал об осторожности. Ну заметят родители разбросанные по полу вещи. Ну обнаружат пропажу… Об этом можно подумать потом, верно? А сейчас в мыслях крутился один лишь Юра. И гребанные презервативы, оказавшиеся в глубине прикроватной тумбы.       — Нашел? — Юра подошел к сидящему на коленях Володе со спины, обнял, привлек к себе.       — Да, — выдохнул Володя, млея от того, как Юра целовал его затылок. Он присасывал кожу — та приятно пощипывала, пересчитывал языком шейные позвонки.       — У тебя эти… Как их там? Мурашки, — улыбнулся Юра, вновь коснувшись губами шеи, и это прикосновение пустило дрожь через Володины нервы.       — Хватит, — шепнул он и, словив Юрины губы, опрокинул его на кровать. Родительскую. Черт.       Подмял под себя, немного неуверенно, словно боясь, что от любого прикосновения Юра исчезнет, провел ладонями от груди до живота. Вскрыл упаковку презерватива, натянул на ладонь. За одно нажатие опустошил крем наполовину. Прошелся легкими поцелуями от груди до пупка, вновь сомкнул губы на Юрином члене. Медленно, преодолевая натяжение, протолкнул внутрь палец.       — Бл…дь, — процедил Юра сквозь зубы, закрыв глаза запястьем.       «Не матюкайся!» — хотел было осадить Володя, но Юра, сцепив пальцы на его волосах, насадил на себя. Повел бедрами — Володя поперхнулся.       — Извини, — простонал Юра.       «Я не злюсь. Главное, что тебе нравится», — хорошо бы сказать, да рот занят.       Затылок болезненно потянуло, губы начало саднить. Володя с жалостью оторвался от Юры и тотчас услышал разочарованный стон.       — Хочу кое-что попробовать, — возбужденно выдохнул он. — Сконцентрируйся на ощущениях здесь.       И припал губами к его соску.       — Ну как? Чувствуешь что-нибудь?       — М-м… нет, — промычал Юра.       — А так?       Юра задумчиво поиграл бровями, а Володя тем временем протолкнул внутрь очередной палец.       — Ничего. А что, должно быть классно?       — Мне парни рассказывали, что девушкам такое нравится. Думал, и тебе зайдет. А тут вот как. Жаль.       Он вернулся обратно. Растягивал Юру, осторожно и ласково, до чертиков боясь услышать болезненный, придушенный плач. Но ничего не было: Юра дышал все тяжелее, грудь вздымалась медленнее, а щеки горели.       — Давай уже, мне нормально, — попросил он, приподнявшись на локтях. Володя встретился с его расфокусированным взглядом, казавшимся черным из-за увеличившихся зрачков, и подавился воздухом. Растрепанный Юра, красный, запыхавшийся и потный, выглядел… сексуально. В разы лучше, чем во снах и самых уверенных Володиных фантазиях.       — Точно?       — Проточно, — съязвил Юра, ерзая по кровати в нетерпении.       — Ладно, сейчас… — протянул Володя, все еще не уверенный в Юриной готовности. Он-то на собственном не самом удачном опыте знал, как бывает больно в первый раз.       Разорвал упаковку презерватива.       — А зачем ты мне его надеваешь? — недоуменно спросил Юра.       — А… — Володя замялся. — Я подумал, что тебе будет неприятно смывать потом. За собой, в смысле. Ты понял.       — О… Предусмотрительно. Вот это ты голова.       Крем вновь оказался в руках.       — Мама наверняка спросит, почему крем так быстро закончился, — усмехнулся Володя.       — А ты скажи, что пружины в диване смазывал. Он так скрипит — жуть, — улыбнулся Юра.       — Ага, точно.       Володя положил руку на Юрину грудь, завороженно уставился в его лицо. В животе защипало. Неужели ему действительно можно? Он точно не спит?       — Можно? — уточнил охрипшим голосом. — Ты точно уверен?       — Замолчи, — приказал Юра, и Володя действительно заткнулся.       — Больно? — спросил, войдя внутрь.       — Сойдет.       — А так… Больно?       — Вставляй уже до конца!       Володя послушно толкнулся, плавно и медленно. Зажмурился до искр в глазах. Распахнул ресницы — мир вокруг поплыл.       Его рука оказалась на Юрином животе. Натянут, как тетива. Напряжен. Губы сомкнуты в тонкую линию, глаза жалобно закрыты.       — Ну как?       — Терпимо, — Юра скрипнул зубами.       — Я вытащу.       — Нет. Просто… просто остановись. Я привыкну.       — Прости меня, Юрочка, — испуганно попросил Володя, взяв его мигом упавший член в ладонь. Поцеловал. Сначала в скулу, затем в ключицу. Юра заметно расслабился, закусил губу. Сжал Володину талию, то беспорядочно поглаживая, то пощипывая её, затем — грудь.       Володя склонился ближе так, что их лбы соприкоснулись. Оба загнанно дышали, смотрели друг другу в лихорадочно блестящие глаза. И казалось, что все происходит именно так, как должно быть. Все правильно. Юра убеждал его в этом, целуя и прижимая к себе, взъерошивая темные волосы, сбивчиво доказывая, что все в порядке.       От удовольствия перед глазами взрывались звезды, а в животе лопались пузыри подкатывающего волнами возбуждения. Володя снова плавно толкнулся, Юра под ним задрожал. С его губ сорвался острый стон.       — Тише, мой хороший, — Володя бездумно ткнулся ему в уголок губ. — Всех соседей перепугаешь.       Хотелось забыться, отдаться Юре целиком и без остатка. В голове поселилось одно простое убеждение: Володя — человек. Володя заслуживает любить и, наверное, действительно может быть счастлив. Немного, но может.       Юра под ним дышал, надсадно, хрипло. Молчал, прислушивался к ощущениям, брал Володины руки, переплетал их пальцы, слепо целовал, попадая то в губы, то в щеки.       Когда все закончилось, Юра задышал чаще, стиснул зубы, зажмурился. Володя продолжал целовать его, упиваясь каждой клеточкой Юриного тела, сжимал его член у основания.       Юра дернулся, согнулся пополам, заглушив стон в сжатых на запястье зубах.       — Юр, не надо. Тебе ведь больно, — целуя его висок, попросил Володя.       Да, все вышло не так, как описывали в бульварных романах. Закончили не одновременно — Володя довел себя сам, рукой. Оргазм не захлестнул с головой, не довел до обморока и не подкинул на небо. Зато вид изнеженного, спокойного Юры, положившего голову на Володину грудь, пронзил сердце.       В голове постепенно светлело, и мысли, которые Володя отбросил в сторону пару минут назад, вновь начали проедать серое вещество.       — Я ужасный человек, — сказал Володя потолку, но ему ответил Юра. Прижался ближе, обнял крепко, сказал, не давая времени на лишние сомнения:       — Ты всего лишь Володя, — и лениво перекинул ногу через его торс. Прошептал, едва касаясь губами уха: — И мне, кстати, понравилось. Повторим?       Володя шумно сглотнул.       Щелчок входной двери вырвал его из фантазии, будоражащей тело новой волной возбуждения.       Володю прошиб холодный пот. Неужели мама вернулась? А отец?! Он тоже с ней? Если так, то им определенно каюк. Отец проницательней. Отец менее наивен — едва ли поверит, что полуголый Володя и спешно надевающий штаны Юра просто так оказались в их кровати. «О, конечно, любимый больной сын, испытывающий нездоровое влечение к мужчинам, разумеется, вы с Юрой просто решили поспать у нас на кровати. И пододеяльник помялся сам по себе, и вещи вы разбросали, потому что поленились уносить их в шкаф. И стоящий в комнате запах пота естественно ни на что не намекает.» — саркастичный голос отца (когда последний раз он вообще говорил с сарказмом?) раздражающей насмешкой прозвучал в голове, разгоняя кипящую кровь.       Володя обернулся на Юру. А как же он? Что с ним сделает разгневанный отец? Выставит за дверь, как есть, без одежды и документов? Побьет? Нет. Володя этого не позволит. Впервые поднимет руку на отца, но не даст Юру в обиду. Сбежит с ним, а куда — подумает после…       Голос мамы вырвал из оцепенения:       — Володь, у тебя девушка на пороге стоит, звонит в дверь, а ты её не пускаешь. Что за дела?       Судя по тому, что отец еще не заявил о себе ни тяжелыми шагами, направляющимися в зал за газетой, ни словом, мать пришла без него.       Страх участил скорость мысли до световой. Чтобы выйти из родительской спальни, нужно было минуть коридор, который напрямую вел в предбанник. А в нем стояла мама. И, по всей видимости, не одна. Володя был полуголый, Юра — вообще в чем мать родила. Одежда осталась в Володиной комнате. Перед тем, как зайти в спальню, мама наверняка потратит какое-то время на переобувание и, судя по шуршанию пакетов, пойдет складывать продукты в холодильник. А значит, у них есть около пяти минут навскидку.       Если мама, конечно, не решит первым делом пойти в спальню. Оставалось рассчитывать на чистую удачу.       — Володь? — окликнула женщина, и её тапочки зашаркали в сторону спальни. Она, очевидно, принялась искать сына по квартире.       Володя встретился с ошарашенным Юриным взглядом.       — Лезь под кровать, — шикнул Володя.       — Там пыльно.       — Блин. В шкаф тогда!       Юра испуганно икнул и юркнул за дверцы шкафа. Володя пулей вылетел в коридор и едва не сбил маму с ног.       — Вот ты где, — улыбнулась мама. — А чего в одних брюках? К тебе девушка в гости пожаловала, а ты стоишь, голым пузом светишь, — женщина растерянно оглянулась по сторонам. — Где Юра?       — В ванной, — быстро сообразил Володя. — Моется.       — А… Ну, понятно, — пожала плечами мама и поправила ситцевый платок на плечах. — Пойду вам тогда чайку сготовлю. А ты иди гостью встреть. И оденься, упаси Боже!       Володя вскинул бровь и заглянул за плечо мамы. Ему, дерзко поиграв бровями, помахала Надя.       — Надя? Ты чего тут…       — Пришла выполнять обещанное, — она скинула туфли на высоких шпильках к остальной обуви и выпорхнула в гостиную. Села на диван, деловито сложив ногу на ногу.       — Чего не открывал?       И вдруг недоуменно вскинула брови, глядя явно куда-то мимо Володи. Он обернулся — из-за дверного проема мелькнуло побледневшее Юрино лицо.       Надя неоднозначно поиграла бровями.       — Ясненько…       — Чего тебе «ясненько»? — прошипел Юра. Володя, предвещая скорый конфликт, силой поволок Юру в ванную. Толкнул внутрь, включил кран с водой.       — Значит, так. Сейчас ты моешься, выходишь в одном полотенце и говоришь, что забыл свою одежду.       — А ты?       — А я… — Володя вздохнул. — Вернусь на место преступления и отдраю его до блеска.       И понесся в комнату, на ходу подбирая разбросанные вещи. Заменил простыни, открыл окно, впустив внутрь свежий воздух. На кухне хлопнула форточка и закипел чайник — это значило, что совсем скоро мама позовет Володю пить чай. Следовало поспешить.       И, если бы не Володин пресловутый перфекционизм и излишняя тревожность, он бы наверняка успел. Однако мама застала его за возней с их прикроватной тумбочкой.       — Володя… — разочарованно бросила она, подбоченившись. — Ты ведь уже не маленький. Мне провести тебе воспитательную беседу по поводу уважения чужого личного пространства?       Беседу провести определенно стоило. Володе было ужасно, до головной боли стыдно за то, что не сдержал себя в руках и повалил Юру прямо на родительскую кровать. И на ней они занимались сексом. Там, где родители спят или лежат в обнимку, читая книги. Какая же он всё-таки сволочь.       — Извини. Я искал… расческу.       — Зачем она тебе? — прищурилась мама.       — Да у Юры вечно гнездо на голове. Вот подумал порядок навести, — и показательно вытащил мамину расческу из тумбочки, второй рукой подальше запихнув пачку презервативов.       — Да вы, мальчики, вечно растрепанные. Это в порядке вещей, — примирительно улыбнулась мама. — Но в следующий раз лучше попроси.       И ушла на кухню, кинув напоследок:       — Вытаскивай Юру из душа и зови чаевничать.       Володя облегченно выдохнул. Посмотрел на расческу, усмехнулся. Действительно, Юру бы не помешало причесать. Однако этим он займется потом. А сейчас нужно было разобраться с мамой.       Он прошел на кухню, неловко примостился за столом. Над головой раздражающе жужжала лампа, оглушительно громко тикали часы, медленно из кружки с чаем плыл пар. Минуты ожидания Юры в тихом молчании и позвякивании посуды казались вечностью.       А что изменится, когда Юра придет? У Володи что, внезапно откроется дар красноречия и он сможет заговорить маме зубы? Или в душе возникнет небывалая уверенность в том, что их ненадежный план обязательно исполнится? Скорее Володя, лихорадочно истекая потом, будет стараться подобрать правильные слова и наверняка выдаст себя дрожью в голосе или ненароком брошенной фразой. Он всегда таким был. Просто умел хорошо маскировать неловкую нервозность за маской скепсиса.       Надя первой подала голос. Она, казалось, вообще не чувствовала атмосферы на кухне. Или все было наоборот — Володя вновь включил параноика и потерял связь между реальным и надуманным. Кто знает.       — Меня, кстати, Надя зовут, — прощебетала девушка, устраиваясь близ Володи. Уверенно и ненароком, словно так заведено, взяла однокурсника под руку. — Я учусь с Володей на одном курсе.       — Чаю? — улыбнулась мама и поставила кружки на стол. Взглянула на сына: — Володя впервые приводит к нам в дом девушку. Он у нас парень скромный, — и вздохнула так многозначительно горько, такая грусть мелькнула в ее глазах, что у Володи сжалось сердце.       «Ага, скромный. Прям мужское воплощение Ольги Лариной», — фыркнул про себя Володя, вспоминая о событиях, произошедших четверть часа назад.       Какой уж тут скромный. Он — подлый, совершенно гадостный человек. Совершенно! И никак иначе.       — Я уже поняла, что он тихоня, — беспечно махнула рукой Надя и рассмеялась звонко-звонко, как колокольчик. — Вы б знали, как долго я пыталась добиться его расположения. И не только я: в него все девчонки с потока повлюблялись. Только они-то еще на первом курсе сдались, а я… — ее губы подернула игривая улыбка. — А я к вашему счастью дама настойчивая. И коня на скаку остановлю, и в ЗАГС отведу…       — Еще какая, — шепотом сквозь зубы процедил Володя.       Надя мигом осадила саму себя и пустилась в оправдания:       — Вы только не подумайте, я ничего такого не имею в виду. Ну, в плане, не то, чтобы я хотела за Володю замуж. Меня вполне устраивают сложившиеся между нами отношения. Как институт окончим, так и подумаем… — она ненадолго замолчала, пересеклась с совершенно ошалевшим взглядом Володи.       Вот это да. Ему и говорить ничего не надо: Надя сама выполнила за него всю работу. Надо будет обязательно сводить ее в кафе за свой счет в знак благодарности. Или подарить что-нибудь дорогое. Володя, улыбнувшись уголками губ, пожалел, что не смог в нее влюбиться. И уже никогда не сможет.       — Упс. Ты что, ей еще не сказал? — прошептала Надя, изобразив тотальное удивление на разрумянившемся лице. Станиславский бы в гробу перевернулся.       — А-а-а… Точно… — неуверенно протянул Володя, покосившись на маму. Глаза старались поймать малейшие изменения в выражении ее лица.       А мама вмиг словно помолодела: расправились морщины на усталом лице, медленно и неуверенно на губах засияла улыбка.       — Неужели! — воскликнула она, едва не аплодируя стоя. — Володенька! Что ж ты раньше не сказал? А я-то думала, поди внуков и не дождусь от тебя, нерадивого, — она присела рядом с Надей, ласково приобняла ее за плечо. Видимо, выражала благодарность за спасение сына-педераста. — Надь, вы, главное, не торопитесь. Свадьба, дети — дело наживное. Главное — любите друг дружку и не ругайтесь по мелочам. А я, как мать, вас всецело поддерживаю.       Со счастливым вздохом: «А как отец обрадуется!» — она умчалась в коридор, где стоял недавно приобретенный дисковый телефон.       Володя утер испарину со лба, посмотрел под ноги, проанализировал свои эмоции… И понял, что не чувствует ничего, кроме вины. За год он успел отвыкнуть от жизни в лжи и страхе перед тем, что его обман раскроют. А теперь появился Юра.       Безусловно, с ним было спокойно и хорошо. И сердце билось часто, и серая Москва сияла новыми красками, и летняя жара не волновала. После его приезда Володя уже не сможет жить так, как жил раньше. Не сможет уверять себя в том, что вылечится, не сможет считать себя больным и никогда не поверит, что влюбится в девушку. Но и счастливым он не будет.       Что останется после Юриного отъезда? Он продолжит жить так, как жил до поездки в «Ласточку». Ему опять придется быть «нормальным», улыбаться родителям, рассказывать о прекрасном свидании с новоиспеченной девушкой, а по ночам, пустыми глазами глядя в потолок, с бесконечной тоской думать о Юре. Во время лечения хотя бы была стабильность и честность. В их семье было доверие и какая-никакая, но искренность. Теперь останется только ложь и чувство вины.       Это чувство — тревожное, грызущее, нестерпимое, — отравляло его жизнь и уже успело изрядно надоесть. Он устал винить себя. Устал корить на чем свет стоит. Но не мог иначе: так была устроена его психика. Вина словно съедала его изнутри по крохотным кусочкам, отнимая жизненные силы. И сейчас, мелькнув в голове беспокойным граем, ушла, оставив после себя нечеловеческую усталость.       Лучше бы Юра не приезжал.       Час мама щебетала с Надей на кухне. Еще десять минут не могла никак расстаться с ней у входной двери. Провожая ее взглядом, Володя внутренне обещал себе обязательно сказать однокурснице хотя бы «спасибо» на следующий день. Тем временем Юра собирал рюкзак в гостиной.       Когда отключился свет, и в гостиной скрипнул диван, когда зазвенела молния закрывающегося рюкзака и смолкли голоса в квартире, когда на улице отключили фонари, Володя наконец полноценно осознал: Юра действительно скоро уедет.       Как же он ненавидел это тоскливое, ноющее чувство, предвещающее скорую разлуку. Словно кто-то с нечеловеческой силой стремился порвать его душу на части и никак не мог завершить задуманное. Юру бы сюда — к нему, рядом, к спине или боку, чтоб стало спокойней.       И Юра действительно пришел. Лег рядом, согрел теплом своего тела и обнял сзади. Доверительно и бесконечно ласково уткнулся в плечо, и внутри Володи словно что-то оборвалось. Защипало в глазах, беспокойно зашлось сердце, а Юра крепче сжал руки на его груди, и дрожь, прошедшая по любимому телу, пустила ток сквозь его нервы.       Рано или поздно родители узнают правду. А пока…       Пока можно позволить себе побыть немного счастливым.       Гудок поезда, показавшийся оглушительным, шум вокзала и спертый воздух показались незначительными. Самым ценным, самым печальным и любимым остался Юрин силуэт, махавший ему из окна на прощание. *** 1990 год. Далее идет частичное цитирование книги.       Заставив себя собраться с силами, Юра встал. Его взгляд переметнулся с бетонного пола на обитую дерматином дверь, и сердце стиснуло. Юра понял, что теперь никогда, никогда в жизни не побывает в этой квартире. Не удивится количеству книг в Володиной комнате, не включит радио на кухне ранним утром, тихо, боясь разбудить его родителей, не станет насвистывать знакомые мелодии. Теперь эта квартира чужая, его туда не пустят. Плевать, пусть не пускают, но хотя бы позволили бы заглянуть в эту квартиру снова! Пусть не заходя внутрь, пусть хотя бы с порога, но пробраться за эту чертову дверь. Даже если за ней ничего не осталось от Володи, даже если в его комнате больше не стоит кровать, на которой он спал, не стоит тумбочка, на которую клал очки на ночь, нет стола, за которым сидел, то там оставалось хотя бы окно, в которое Володя поглядывал, когда писал ему письма. Юре хотелось посмотреть в него, казалось, что это сблизит их, создаст иллюзорное ощущение того, что они не потерялись. Увидеть бы хотя бы следы от мебели на полу. Они — доказательство, что Володя действительно был там год назад, и Юре это не приснилось.       «Я найду его, найду!» — нехотя передвигая ноги, он заставил себя уйти отсюда и спуститься вниз.       В надежде найти письма друзей или родственников Давыдовых, выломал дверцу их почтового ящика. Сердце радостно сжалось — в ящике и правда лежало два письма! Но тут же руки опять опустились — это были его собственные письма. Предпоследнее, где Юра признавался в любви, и последнее — где сообщал, что уезжает в июле.       И несмотря на безвыходность ситуации, у Юры отлегло. Все-таки, не он стал причиной Володиного исчезновения, последней телеграммы, где тот просил больше не писать. Все-таки оставалась надежда, что Володя так же любит и нуждается в нем. Но получилось, что он даже не знал, что Юра скоро уедет.       Из его дома поехал в институт, где не сразу, но узнал, что Володя забрал документы. И тоже под Новый год.       Весь путь до Курского вокзала Юра решал, ехать в Тверь или нет: «Она недалеко, но денег осталось мало. Нет, если хотя бы не попробую, не прощу себе этого. Не прощу».       Уже в Твери зашел на почту, купил справочник и стал обзванивать всех Давыдовых. Прозвонил больше половины номеров, но никакого Владимира Давыдова никто не знал. Кровь зашумела в висках, когда какая-то девочка наконец ответила, что Владимир дома, и позвала его. Секунды ожидания тянулись, превращаясь в минуты и часы. Юра будто потерялся в пространстве и времени, не понимая, долго ли на самом деле ждал. И все-таки дождался. Владимир ответил, и у Юры упало сердце — им оказался старик.       Стараясь раньше времени не отчаиваться, Юра водил пальцем по строчкам справочника. На имени Владимира Давыдова Леонидовича палец дрогнул.       Стоя в телефонной будке полчаса с трубкой у уха, Юра ругался сквозь зубы: он никак не мог дозвониться — занято. Близилась ночь, из трубки продолжали звучать короткие гудки, и Юра решился ехать к этому товарищу прямо сейчас.       В подъезде старой хрущевки пахло кошками. Юра нажал на звонок. Не открывая двери, откликнулся знакомый детский голосок с характерной «л» вместо «р».       — Володимил дома! А вам что от него надо?       «Да ну, быть того не может!» — обрадовался Юра. Неужели, ему посчастливилось наткнуться на Матвейку? В горле запершило, он прокашлялся:       — Матвейка! Привет, помнишь меня? Я Юра Конев, год тому назад был на годовщине свадьбы родителей твоего двоюродного брата.       — Не помню такого, — отрезал мальчик.       «Ну да, помнил бы он тебя. Виделись-то всего раз, и то, давно как… Для детей год, небось, — вечность.» — разочаровался Юра, но не отчаялся. Принялся лихорадочно вспоминать, как бы напомнить Матвейке о себе. О чем они говорили тогда в Москве? Чем Юра мог ему запомниться?       — Страшилку рассказать? — улыбнулся он, и сердце налилось теплом.       — Ласскажи, — заинтригованно попросил Матвейка. — А пло что?       — А узнаешь, если позовешь своего брата Владимира. Мне нужно с ним поговорить, — и добавил совершенно серьезно для большей убедительности: — Это очень важно.       — Щас! — бросил Матвей и убежал.       Спустя пару минут дверь распахнулась. Юра уже было иррационально понадеялся, что ему откроет Володя, но открыл Владимир — высокий и крепкий мужчина лет тридцати.       Вова потупился, посмотрел на Юру несколько удивленно. Затем подозрительно прищурился, сморщил лоб, усиленно пытаясь вспомнить, кто перед ним стоит. Юра уже успел испугаться, что сейчас дверь захлопнется прямо перед его носом, и он так и останется голодным до информации (и до Володи в частности) и совершенно разбитым. Но память Вовы не подвела:       — Ты этот… Тот друг Володи из Хабаровска? — спросил спустя минуту молчания.       — Да! Да, это я, — выпалил Юра, обрадованный тем, что его узнали. — Только я из Харькова… Володя дома? Позови его, пожалуйста, нам нужно срочно поговорить.       Мужчина потупился и отвел взгляд. Что-то было в этом взгляде. Что-то тяжелое. Мрачное. Он кивнул в сторону квартиры, предлагая Юре зайти внутрь.       — Он ведь тут, да? — Юра прикусил губу в нетерпении. — В своей комнате?       Владимир тяжело выдохнул, грузно потопал на кухню.       — Чай? — предложил он. — Или водки тяпнешь?       — Не пью, спасибо, — Юра присел на стул.       Владимир пожал плечами и, пульнув в кружку чайный пакетик, протянул её Юре.       — Так… Где Володя? — осторожно спросил Юра. Ситуация постепенно начинала казаться все более подозрительной, и былая радость быстро сошла на нет.       И почему, черт побери, он смотрит на Юру так, словно кто-то умер? В голову закрадывались разные догадки, одна страшнее другой…       — Юла-а-а-а! — раздался звонкий картавый голос. Из соседней комнаты бодро затопали детские босые ножки.       — Матвейка! Привет! — поздоровался Юра, натянуто улыбнувшись.       — А я тебя за двелью и не плизнал слазу, — качнувшись на пятках, засовестился Матвейка. — Но ты как пло стлашилку лассказал, так я слазу все понял! Ты извини, я же не специально, я же не знал.       — Хорош пургу гнать, — рассмеялся Юра и потрепал Матвейку по голове. — А ты, я смотрю, подрос. Телом-то, конечно, метр с кепкой, но внутренне — мужик. В прошлом году таким хулиганом был, а сейчас, посмотрите на него — извиняется. И за что? За ерунду.       — А это меня Вова научил. И на велосипеде научил, и логатку и самостлел…       Владимир кинул на брата испепеляющий взгляд, и мальчик замолчал. Опустил виноватый взгляд в пол:       — Только ты маме не говоли. А то она Вове голову отклутит и вместо лампочки в пледбаннике повесит.       — Забились! — энергично кивнул Юра и обернулся к Вове. Разговор с Матвейкой, конечно, ненадолго отвлек его от мрачных мыслей, но, стоило тому унестись в свою комнату за каким-то «самостлелом», зудящее беспокойство нахлынуло с новой силой.       — Ну что? — поторопил он, скрестив руки на груди.       Вова вдумчиво почесал затылок.       — Володя сейчас не дома, — наконец выдохнул, видимо, посчитав, что другу его брата можно доверять.       Юре хотелось рассмеяться от облегчения.       — А где он? Когда вернется?       — Да я его мусор вынести отправил, — повел плечами Вова, беспардонно хлебнул из Юриной кружки (к которой гость так и не притронулся). — А то он, сраный невротик, блин, сидит в четырех стенах, носу из дома высунуть боится. Я ему говорю: «Нормально все, хорош параноить, ты в Твери никому в хер не впился», а он как начнет заливать полу-коспирологический бред в духе «Очевидное-невероятное». — мужчина недовольно цокнул языком. — Поди скоро начнет стены фольгой обклеивать и сеансы Чумака по телеку смотреть.       — О… — Юра почувствовал себя неловко. На фоне грамотного Володи Вова, чья речь блистала жаргонизмами, смотрелся необычно.       — А почему ты меня в дом впустил, кстати? — скомканно выдал он, стремясь перевести тему. — Ты меня почти не знаешь и…       — Потому что ты Володин друг, раз он позволил тебе остаться в его квартире, — перебил он. — Да и я до сих пор помню, как ты на годовщине носился, как Сайгак, когда Володя в обморок свалился. И взгляд твой был… Страшный. Видно, и правда крепкая у вас связь.       — Крепкая… — улыбнулся Юра. — И не говори.       И хотел добавить что-то еще, но тут зазвенели ключи. Потом хлопнула дверь и зашаркали ботинки в коридоре…       — Я дома, — раздался из коридора любимый голос.       Володя тут. Володя рядом!       Юра подскочил с места, едва не опрокинув стол, и помчался ко входной двери. Будто от этого зависела его жизнь. Будто там находится самая редкая драгоценность. Пульс участился, щеки вспыхнули. Даже дыхание замерло, а в животе предвкушающе защипало.       Пара шагов до желанной встречи. Там, за поворотом коридора.       Ковер на стене. Открытый шкаф. Шорох. Вздох. Удивленные зеленые глаза. Прямоугольные очки. Прилизанные волосы. Володя!       — Юра?.. — хрипло.       — А я к тебе снова в гости пожаловал!       Юра боролся с желанием стиснуть Володю в объятиях, но тот решил все за него. Обвил руками, прижал к себе, и Юра почувствовал, как за его горячей грудью быстро колотится сердце.       — Ты знаешь, что неприлично приходить без приглашения? — сказал без единого упрека, шутя.       — Тебе пора было уже привыкнуть, — улыбнулся Юра, бездумно перебирая Володины волосы. — На этот раз покажешь мне Тверскую Красную площадь?       Володя звонко рассмеялся и крепче стиснул пальцы на Юриной рубашке.       — Почему бы и нет?       Юра засмеялся следом. Он был уверен на сто процентов: теперь они ни за что не потеряются.