На каникулы в Москву

Есть целое небо, но нечем дышать. Здесь тесно, но я не пытаюсь бежать. Я прочно запутался в сетке ошибочных строк. Моя голова — перекресток железных дорог. — Александр Башлачев.

      — У МГИМО что, несколько общежитий? — спросил Юра, оторвавшись от окна вагона метро. Они ехали до станции Профсоюзная на студенческую вечеринку.       — Конечно, университет ведь большой, — Володя сморщил лоб. — Насколько я помню, их три или четыре. Мы едем в тот, что находится ближе всего к зданию.       — Кто там будет?       Похожий вопрос Юра задал еще с утра, когда Володя рассказал ему о приглашении Феди. Он расспрашивал не про контингент, а про студенческую внеучебную деятельность. Кто сколько пить будет, чем они займутся и что будут обсуждать. Володя пожимал плечами и отвечал, как тогда, в лагере: портвейн, самиздат, девочки. Тогда Юра поднял на него заинтересованный взгляд и напросился пойти с ним. Отказываться не было смысла, да и желания не возникало. В последний день до Юриного отъезда совсем не хотелось находиться порознь.       — Федя, его девушка Катя, мои однокурсники и другие студенты из общежития, я полагаю, — Володя поправил очки за дужки и глянул на Юру: — Зачем спрашиваешь? Ты ведь все равно никого не знаешь.       — Да так, просто интересуюсь, — расплывчато ответил Юра, сделав вид, что рассматривает карту метро.       Володя скептически прищурился, но ничего не сказал. Только приказал на выдохе:       — Пить не будем.       — Ни в коем случае, — согласился Юра, энергично кивнув. — Я сам не люблю алкоголь. Наклюкаешься в зюзю, а потом с утра просыпаешься и в ус не дуешь, что вчера произошло, и почему ты вдруг оказался в чужой стране с голой жопой. У меня так с дядей раз случилось, с тем, который в ГДР живет.       Володя улыбнулся уголками губ.       — Интересно твой дядя живет.       — И не говори! — хохотнул Юра. — Значит, сегодня мы трезвенники?       — Знаешь, как говорят? -поддержал его веселье Володя. — Трезвые в пьющей компании и сами пьянеют: атмосфера действует, — и тотчас помрачнел: — Надеюсь, позавчерашний инцидент не повторится.       — Не повторится, не переживай, — заверил Юра.       «Станция Профсоюзная», — объявил приятный женский голос из динамиков, и двери вагона распахнулись, впустив внутрь народ. Люди жались друг к другу, как кильки в бочке, не давая Володе нормально вдохнуть.       — Наша станция, — закряхтел он, продираясь сквозь ораву людей. Время близилось к семи вечера, потому в метро было ужасно многолюдно.       Кто-то схватил его за руку, Володя обернулся — Юра. Его едва не засосала толпа, и он успел вцепиться в Володино запястье.       Володя внутренне встрепенулся от этого прикосновения, но виду не подал. Пожал плечами и повел их обоих сквозь толпу, идя напролом, как таран.       — Харьковское метро и близко не такое большое, — выдохнул Юра, когда они выпрыгнули из вагона. Он осматривал карту метрополитена на мраморной колонне. — Всего три ветки, раз-два, и обчелся. А у вас тут… мамина коробка с пряжей после визита кота.       — И не говори. Как ты вообще смог до меня добраться?       — Ну, я же не совсем дурак, Володь. Разобрался, поспрашивал. Не впервой на метро кататься.       — Ты не подумай, я не сомневался в твоих умственных способностях или что-то в этом роде, — засуетился Володя.       — Я и не думал. Все в порядке, — он почесал затылок.       Ребята вышли из душного метро на широкую улицу Профсоюзная.       — Выглядит прямо не как Москва, — подметил Юра, оглядывая два серых ряда кирпичных панелек по обе стороны дороги.       — Москва только в центре красивая, — задумался Володя. — Здесь все вообще как-то хаотично, знаешь. В плане, не везде, конечно, так, чтоб одни панельки. Есть места вне центра, тоже хорошие. Например, парк в зоне МГУ. Но все равно создается впечатление, что в городе отсутствует какая-то структура, общность.       — Увидеть бы. Жаль, не успеем.       — Можем завтра поехать, но… — Володя заметно посмурнел. — У тебя же поезд вечером.       — А что? Опоздаем, хочешь сказать?       — Да нет, — Володя прокашлялся. Ощущение скорой разлуки, тоскливое и бесконечно грустное, свалилось на сердце тяжелым камнем. — Просто не хочется завтра никуда ехать. С тобой бы просто побыть. Наедине. Но если тебе так хочется посмотреть на МГУ, мы можем поехать.       Юра улыбнулся. Печально, как показалось Володе.       — Давай тогда не будем.       Шли недолго, порой переговариваясь о ерунде и глупо хихикая.       Но даже радость, которую Володя испытывал рядом с Юрой, не могла прогнать печальные, полные тоски мысли об их скорой разлуке.       До сегодняшнего дня он не особо задумывался над тем, что Юра скоро уедет. Казалось, что так будет всегда: они будут вместе просыпаться, затем готовить завтрак, а потом идти гулять или в дождливые дни оставаться дома за просмотром телевизора или настольными играми. Но Юре пора было уезжать.       Вот иронично вышло: когда Юра только приехал, Володе больше всего на свете хотелось, чтобы он уехал обратно в Харьков. А сейчас мысль о том, что за стеной не будет сопеть Юра, что в его квартире больше не зазвенит его смех, и Володя не ощутит его тепла, вгоняла в ужас.       Но делать было нечего. Не предлагать же сдавать билет: у Юры денег и так немного, а ему еще возвращать долг друзьям за эту поездку.       Они остановились у пятиэтажного здания, выкрашенного в красный цвет. Володя вошел внутрь, — Юра за ним, — и замер. На него из стеклянной будки, опасно сузив ярко-зеленые глаза, смотрела вахтерша.       «Вот блин, она что, работает по пятницам?» — с досадой подумал Володя, цокнув языком.       — Пропуск! — потребовала женщина, взмахнув кудрявыми, сожженными хим завивкой и рыжей краской, волосами.       — Я не живу тут, — Володя неловко улыбнулся, скрестив пальцы за спиной. — Меня друг в гости пригласил.       — И этого тоже? — спросила вахтерша, указав пухлым пальцем на Юру — тот кивнул. — Тогда пусть ваш друг придет и заберет вас.       — Как же я с ним свяжусь? — оторопел Володя.       — Каком к верху, — огрызнулась она и, нахмурившись, черкнула что-то в пожелтевшем журнале. — Схожу я за твоим другом. В какой он комнате?       — В двадцать пятой.       Вахтерша, закатив глаза, вышла из будки и грузно затопала в сторону лестницы, виляя бедрами.       — М-да. Что ей, делать нечего? Ходить по этажам, лишний раз напрягаться… — присвистнул Юра, глядя из-за Володиного плеча, как женщина исчезает за поворотом коридора.       — Видимо так, — повел плечами Володя. — Трудовые будни вахтерш наверняка такие тягомотные, хоть на стену лезь. А у этой в будке даже телевизор не стоит. Вот и развлекается, как может.       Через пару минут на Володю вихрем налетел румяный Федор, облаченный в джинсовый костюм. Тесно приобнял его, потрепал по волосам.       — ЗдорОво, Вов! — бодро пробасил, перекинув руку через плечо товарища.       — Привет, — Володя ответил сухо и тотчас зажал нос: от Феди резко несло спиртом. Снял чужую руку с плеча, сдержанно потряс её в знак приветствия.       — Очень приятно, Юра, — вмешался насупленный Конев. Сжал ладонь Федора так, что она издала жалобный хруст, вытянул губы в фальшивой улыбке.       — Ага. А меня Федей зови, — беспечно отозвался студент, в ответ пожимая руку Юры. Кажется, резкая перемена в его настроении Федора ничуть не волновала.       А вот Володя заметил, упреждающе боднул Юру локтем в бок.       — Юра, что с тобой? — прошипел тихо, пока Федор вел их к комнате. Он уже убежал достаточно далеко, чтобы не слышать их разговора:       — А чего он тебя тискает, как плюшевого мишку? — парировал Юра. — Ты ему кто, подружка что ли?       — Он мой друг. Естественно, имеет место быть телесным контактам, не выходящим за определенные рамки.       Федор махнул им рукой, приглашая внутрь, а сам скрылся за дверью двадцать пятой комнаты.       Они прижались спинами к стене с облупившейся бежевой краской.       — Видел я, какие у вас телесные контакты, — буркнул Юра, сложив руки на груди.       Володя тяжело вздохнул:       — Я не хочу ссориться в наш последний день.       — А я и не собирался. Просто этот Федор меня бесит.       Володя снисходительно улыбнулся. Что же это, ревность? Что в «Ласточке», что здесь, в Москве, Юра не перестает предъявлять права на Володино внимание. Кажется, какие-то вещи остаются неизменными спустя года.       — Юрочка, — осекся, поняв, сколько нежности вложил в это имя, исправился: — Юра, Федя для меня просто друг. Не особенный, понимаешь? А такой, с которым можно, например, вместе посидеть в библиотеке или поговорить после пар.       — А я особенный?       — Ты… — Володя сглотнул, положил руки на Юрины плечи. Везде, где он мог напортачить, он уже напортачил. Терять нечего. Оставалось сказать правду, глубоко втянув воздух ноздрями, заглушив навязчивый внутренний голос.       — Да. Особенный, — выдохнул и тут же оглох от сердцебиения. Юра коснулся его губ своими, прижав Володю к стене.       Это прикосновение длилось пару секунд, приятное и тягучее. Целовать бы Юру всегда: дома, на улице, в кровати. Да где угодно, лишь бы чувствовать кружащий голову, теплящийся в груди, восторг.       Володя отстранился и ошалело посмотрел на Юру, тяжело дыша. Затем испуганно заозирался по сторонам: вдруг кто увидел?       — Ты чего? — сдавленно прошептал Володя, напористо отодвигая Юру от себя за плечи. — Мы же на людях!       — Нет тут людей, я проверил, — улыбнулся Юра.       — А если меня увидели? Вдруг кто-то выглянул из комнаты? Мне же… Меня же!       — Если бы выглянули, мы бы услышали.       — А если не услышали?       — Если, если… Что ты заладил? Ничего ведь не случилось, да? Вот и всё, не кипятись, — Юра пошел в сторону Фединой комнаты. Бросил через плечо: — Да и тебе ведь понравилось, признайся хотя бы себе.       И, лукаво ухмыльнувшись, вошел внутрь, оставив Володю глупо стоять в одиночестве посреди узкого коридора.       Шум из двадцать пятой комнаты был слышен даже за дверью. Кто-то играл на гитаре, звучал смех, разговоры, звон стеклянных стаканов. Володя вошел внутрь и тотчас окунулся в гомон царящего кругом разгула. Несколько человек синхронно повернули к нему головы и поднялись с мест, чтобы поздороваться.       Комната была обставлена скромно: две кровати друг напротив друга, большой платяной шкаф. Перед окном стоял стол, на котором студенты расположили самогон и стаканы.       Вроде все было, как всегда, но одно напрягало: Фёдор и Катя, которых раньше невозможно было оторвать друг от друга, теперь сидели порознь в противоположных частях стола. Катя — бледная и расстроенная, Федя — румяный и как никогда прежде бодрый.       «Опять поругались», — догадался Володя. Такое происходило с ними не впервой, но каждый раз Катя и Федя возвращались друг к другу, будто не выносили никакого вывода из прошлых ссор. Володя этого искренне не понимал и предпочитал не вмешиваться в чужие отношения. Знал, что рано или поздно кто-то из них сдастся и прибежит к другому с извинениями. Чем-то они походили на них с Юрой, и этот факт вызвал негодование: ну почему эти совершенно глупые, легкомысленные отношения так похожи на их, особенные и трепетные?       Проигнорировав напряжение, возникшее между горе-влюбленными, Володя принялся искать взглядом Юру. Тот сидел в компании студентов и, похоже, с головой погрузился во всеобщее веселье. Под пьяный хохот музыканта Кости безуспешно пробовал разместить пальцы на грифе гитары, хмурился, потирал руки и снова пытался, жмурясь от ощущения впившихся в пальцы металлических струн.       Володя улыбнулся. То, как быстро Юра вписался в компанию его однокурсников, порадовало, и он, решив не мешать, пошел к Феде, который на брудершафт распивал самогон с каким-то лысым парнем.       На полпути его остановило теплое прикосновение чьей-то руки. На локте повисла худая брюнетка и приторно-сладко улыбнулась, похлопав длинными ресницами.       «Надя…» — раздраженно прокатилось в мыслях. Эта девушка не давала ему прохода который месяц, постоянно вешаясь на Володю то с просьбой помочь донести легкую дамскую сумку, то с требованием проводить ее до кабинета.       Почему она с таким упорством продолжала доставать Володю, тот искренне не понимал. Он всем своим видом ясно давал ей понять, что она не интересует его ни на йоту.       — Куда идешь, Вовчик? — елейным голосом прощебетала она, прижимаясь еще теснее. Володя на это только сердито свел брови к переносице:       — К Феде.       — Блин. А я тут тебя искала, думала, сможем посидеть, поболтать, — Надя огорченно надула губки и, встретившись с усталым Володиным взглядом, стушевалась:       — Ну, ладно. Сама справлюсь. Может, пойдем выпьем?       — Я не пью.       — Пф. Трезвенник? — усмехнулась она. Володя кивнул. — Тогда пошли на улицу.       — Не хочу.       — Почему?       — Да просто не до этого.       Надя смерила Володю оценивающим взглядом и, закатив глаза, выдохнула:       — Какой же ты, Вов, непробиваемый. Со мной хочет гулять половина универа, а тебе хоть бы хны. Предложил бы мне в кафе сходить ради приличия, погулять где-нибудь. Или ты специально себе цену набиваешь?       Знала бы она истинную причину Володиного равнодушия, тотчас скривилась от омерзения. Рассказать правду — все равно, что подписать смертный приговор: Надя обязательно разболтает все подружкам, а те — своим подружкам, и так новость дойдет до однокурсников, а там и до ректора недалеко. Потому он выдал первое, что пришло на ум:       — Нет. Сейчас я сосредоточен на учебе, а не на отношениях с девушками.       — Какой пай-мальчик, — Надя цокнула шпилькой, а заодно и языком. — А жениться на ком потом? У тебя же сейчас золотая пора юности, в это время люди находят любовь, наслаждаются студенческой жизнью. А ты… — она неоднозначно покачала головой, продолжая изучать Володю липким взглядом, от которого он ненароком поежился.       Володя уже нашел эту любовь. Бесповоротную, болезненно-сладкую. Оставившую отпечаток на всей его жизни. Он был уверен, что у него больше никогда не будет такого яркого, будоражащего чувства. И никогда, никогда он не сможет заставить себя полюбить кого-то другого. Чувства к Юре будто выжгли его сердце, оставив в нем не только всего себя, но и тлеющий пепел.       — А мне и так хорошо, — заключил Володя, собираясь уходить. Надя бросила ему в спину:       — Если я вдруг тебе понадоблюсь… Обращайся.       И ушла, хлопнув дверью. В чем она могла понадобится Володе, тот мог только догадываться.       Наконец отделавшись от вездесущей Нади, Володя отыскал Федю. Тот подпевал под аккомпанемент гитары, ни разу не попадая в ноты:       — Кудри вьются, кудри вьются, кудри вьются у блядей. Почему они не вьются у порядочных людей? У порядочных людей, у порядочных людей денег нет на бигудей. Все порядочные люди, все порядочные люди тратят деньги, тратят деньги, тратят деньги на блядей.       Володя в негодовании нахмурился — не переносил обсценную лексику, но, заметив, как от матерной частушки развеселился Юра, сел рядом, дожидаясь, пока Федор закончит перформанс.       — У нас ребята во дворе это пели, — подметил Юра, когда Федор под жидкие аплодисменты картинно поклонился собравшейся вокруг него публике. — Сыграй-ка мою матершинную, я подпою. Возьми ля минор, затем…       Залюбовавшись Юрой, который увлеченно разъяснял мотив дворовой песни новому знакомому, Володя не заметил, как слева от него скрипнула кровать. К нему, пыша спиртовыми парами, подсел Федя.       Володя ненароком скривился. Он не любил видеть Федора пьяным, потому что в таком состоянии тот обычно творил черте что: то заведующему общежитием нахамит, то урну перевернет… А Володе потом разгребай.       — Сегодня ты выпил больше, чем обычно, — заметил Володя, сморщив нос. — Из-за Кати что ли? Опять поругались? — спросил скорее для проформы, нежели из искреннего интереса.       Федя, опрокинув стопку, утер рот и покосился на него мутным взглядом.       — Да, как видишь, — у него уже начинал заплетаться язык. — Я дурак, Вова, понимаешь, такой дурак!       Володя раздраженно возвел глаза к небу. Ну вот, сейчас Федя снова начнет нагружать его своими проблемами…       — Я все похерил… — грустно протянул Федя и согнулся пополам, поперхнувшись от рвотного позыва.       Володя вздохнул и, взяв товарища подмышки, повел его в туалет. Федор продолжал пьяно лепетать что-то про Катю и про то, какой нагоняй он получит от родителей, но Володя пропускал его треп мимо ушей.       Толкнув Федора в кабинку туалета, он отошел в сторону, сморщившись от отвращения. Вот вроде пришел сюда вместе с Юрой, думал провести с ним время, а сейчас стоит и ждет, пока его однокурсник выпустит содержимое желудка наружу.       Развернуться и уйти он не мог: вдруг Федор заснет и, рухнув в унитаз, захлебнется в собственной рвоте? Или вообще возомнит себя парашютистом и выпрыгнет в окно… Пьяным он был способен на многое. Володя не раз вызволял его из передряг, каждый раз задаваясь вопросом, зачем и ради кого он это делал.       Из кабинки выглянул помятый Федор. С его глаз спала хмельная поволока, и трезвый взгляд придавал его лицу необыкновенной для него серьезности. Он проковылял мимо Володи и опустил голову в раковину.       — Полегчало? — с иронией в голосе поинтересовался Володя, наблюдая за Федиными попытками промыть рот дрожащими руками.       — Более-менее, — сказал он, сплюнув воду. — Теперь хотя бы думать могу.       Федя посмотрел на Володю темным, расфокусированным взглядом. Не ему в глаза, ниже — на ключицу, выглядывающую из-под расстегнутой пуговицы поло.       — У тебя тут… Сбилось, — он подошел ближе и, коснувшись прохладными руками Володиной кожи, попробовал застегнуть его рубашку.       — Я сам могу, — холодно отрезал Володя.       — Да я тебе застегну, че ты в самом деле.       — Не стоит.       — Вов… — жарко прошептал Федя теперь в изгиб Володиного плеча.       — Видимо, ты не до конца протрезвел, — Володя нервно хохотнул, чтобы хоть немного разбавить возникшую между ними неловкость и легко оттолкнул Федора от себя.       — Нет, я трезвый, как стеклышко.       Странное поведение Феди вызывало смутные подозрения, но Володя только отмахнулся от них, не желая примерять на друга свои догадки.       — Вижу я, какой ты трезвый. Иди напросись в соседние комнаты поспать в тишине, может, легче станет.       Володя, убедившись во вменяемости Феди, уже было развернулся, но тот схватил его за руку, заставив замереть на месте. Внутри вспыхнуло раздражение, однако демонстрировать его Давыдов не собирался.       — Вов.       — Что?       — Я гомосексуалист.       — Что?.. — захлебнулся Володя, внутренне отругав себя за резко сузившейся словарный запас.       Федя мучительно долго испытующе смотрел на него, с тревожно сведенными к переносице бровями. Весь его вид: мелко дрожащие руки, вспотевший лоб, говорил о том, что он очевидно не шутит.       — Ты мне давно понравился. Можешь меня отвергнуть, можешь послать, я все пойму. Мне нужно было скорее высказаться, чем получить от тебя взаимность, — затараторил Федя, как заученную скороговорку, и замолчал, уставившись на Володю круглыми от страха глазами.       Володя впервые за много лет видел эту эмоцию на его лице, и это обескуражило. Да чтоб Федя, и чего-то боялся? И тем более, кого — Володю? Его осуждения?       — Но ты же нормальный. Выглядишь, как хороший человек…       Федя отвернулся от него и резко звонко хлопнул себя по щеке, видимо, пытался привести себя в чувства. Заговорил уже более трезво, но медленно, с трудом подбирая слова:       — Знаю. Мне приходится таким быть. Даже девушку завёл, чтоб прикрыться, — Федя неловко почесал затылок. — Стыдно, конечно, перед Катькой. Хорошо, что я с ней расстался.       — Ты пьян, — заключил Володя, наотрез отказываясь верить в происходящее.       — Да, я пьян, но не настолько, чтобы не осознавать того, что говорю, — возмутился Федя.       Ненадолго они замолчали, сцепившись внимательными, пытливыми взглядами. Первым начал Володя:       — Тебе не помогла даже девушка?       — Да дело в том, что мне и не нужна помощь, — Фёдор пожал плечами. — Думаю, со мной все в порядке. Просто люди растут в среде, в которой их убеждают в том, что такие, как я — нелюди. В Америке вон, однополые браки собираются одобрять. Мне это отец рассказал, когда из-за границы приехал.       — Может, это я на тебя как-то повлиял? — предположил Володя с замирающим сердцем.       — Что? — Фёдор фыркнул, рассмеявшись. — Конечно, нет. Я такой ещё лет с двенадцати.       Володя зажевал губу.       — Пробовал лечиться?       — Пробовал, ещё как пробовал, Вов! Но это ж бесполезно. Это вот, как, например… Короче, тут надо сначала объяснить, — Федя задумчиво почесал подбородок, прикидывая в уме, как лучше начать: — Я читал независимый зарубежный журнал, вроде американский или британский, опять-таки — спасибо отцу. В нем опубликовали исследования на тему, — он понизил голос, — гомосексуальности.       — Гомосексуализма, — перебил Володя, скептично вздёрнув бровь.       — Нет, гомосексуальности. Гомосексуализм подразумевает под собой болезнь, а гомосексуальность — врожденную хрень. Ну, так о чем я. В нем писалось, что то, кого будет любить человек, закладывается ещё в животе у мамы. Там какая-то фигня то ли с хромосомами, то ли еще с чем-то, не помню. Но итог такой: гомосексуальность — это врожденное.       — Значит, врожденная патология… Я понял, почему ты говорил, что лечиться бесполезно. Врожденное не лечится.       — Да послушай ты меня наконец. И также ученые сделали вывод, что гомосексуальность — не болезнь, а то, что называется ориентацией.       — Звучит, как бред, — фыркнул Володя, не скрывая скепсиса. — Что ты имеешь ввиду под ориентацией?       — Это когда ты, например, любишь зелёные яблоки, а кто-то — красные. Кто-то вообще и те, и другие. И это нормально. Это не изменить.       — Ты уверен в достоверности своих источников?       — Определенно. Я искал и другие журналы на похожую тему, пришлось копаться со словарем, но всю статью удалось перевести практически без расхождений с оригиналом.       — То есть, ты хочешь сказать, что не болен?       — Ну, да.       — И что от тебя твоя, как ты ее называешь, ориентация, никак не зависит?       — Верно.       — И поэтому ее невозможно вылечить?       — Э-э… да. Ты зачем переспрашиваешь?       Володя понял, что забыл закрыть рот. Интересно, как резко взгляды на определенные вещи могут поменяться в диаметрально противоположную сторону… Он, конечно, до сих пор подвергал сомнению слова Фёдора и планировал взять у него журнал для доскональной проверки, но, Господи, хотя бы ему стало легче. Хотя бы в голове не жужжала куча вопросов без ответа. Кусочки пазла соединились друг с другом, сформировав единую картину, а в душе поселилась бесконечная благодарность к приятелю и некое воодушевление. Кажется, Володя имеет право на крохотное, но всё-таки счастье.       — Выходит, я таким родился, — облегченно выдохнул он, оперевшись о раковину — стоять было тяжело.       — Выходит, что так, — Фёдор округлил глаза. — Погоди, так ты, получается?..       Володя отвернулся и нехотя кивнул, скрестив руки на груди.       — Ого. Значит, у меня есть шанс? — Федя пошло ухмыльнулся и поиграл бровями.       — Нет. Я уже люблю другого человека.       — О-о… Жаль. Ну, ладненько. И кого? Я его знаю?       Володя сглотнул. С одной стороны ему ужасно хотелось поделиться хоть с кем-нибудь, кроме Юры, деталями их отношений. Ведь ему, в общем-то, не с кем посоветоваться и некому выговориться. А с другой стороны, связь между ним и Юрой — нечто настолько интимное, глубокое и личное, что делиться этим сокровенным ни с кем не хотелось.       Впрочем, Фёдор поделился с ним своей тайной, значит, Володя должен с ним рассчитаться.       — Это Юра. Мы влюблены уже три года, но живем на чертовски огромном расстоянии друг от друга. Я тут, он — в Харькове. На этой неделе я впервые увидел его спустя все эти годы.       — Фига. Не ожидал, — Федя повёл плечами. — И как у вас дела?       — Плохо, — без обиняков признался Володя. — Я считаю себя больным и год лечился у психиатра. Юра лезет ко мне, хотя я прошу его не мешать моему лечению.       — Ты болеешь? Шизотипия или что-то вроде того?       — Нет… Гомосексуализм. Хотя, после твоих слов я не уверен в своём…       — И продолжай быть неуверенным, — горячо перебил Федя. — Это полная чушь! Брось нафиг псевдо-лечение, живи как хочется. Ты совершенно нормальный, дружище. Так считают все прогрессивные люди, понимаешь? — Фёдор ободрительно похлопал Володю по плечу. — А в нашей стране все застыли в прошлом. Там, на Западе, мир уже шагнул вперёд. Так что, если ты, как и я когда-то, считаешь, что весь мир не может быть неправ, то я скажу тебе: мир не ограничивается одним СССР.       Оказывается, тот самый Запад, куда Володя так мечтает улететь, поддерживает его взгляды и говорит, что с ним все в порядке. Наверное, его невроз возник из-за катастрофической нехватки информации. Ему нужен был знающий человек, который разъяснил бы ему все так, как оно есть. Не Юра, который сам толком не может дать описания их отношениям, не родители, окрестившие его больным, и не психиатр, старавшийся вылечить то, что не поддается коррекции.       И пусть слова Фёдора пока не были подтверждены вырезками из журналов, пусть они были не достоверными, в них хотелось верить. Да и вещал он очень убедительно. Заговаривать зубы — его талант. Не зря на дипломата учится.       — Я итак собирался бросить психиатра. Как раз по Юриной инициативе. Вот только родители пока ни о чем не знают. Они мне такую муштру устроят… — неуверенно протянул он.       — Скажи, что выздоровел и выдумай себе девушку.       — Как у тебя все просто, — из уст Володи вырвался нервный смешок.       — Зато мне жить легче, — рассудил Федя, сунув большие пальцы в карманы.       — Я даже завидую… — протянул Володя. Хотелось сказать что-то еще, потребовать дать ему эти журналы, рассказать больше, но его прервали.       В туалет ворвался Юра и, не сказав ни слова, схватил Володю за запястье. Повел к выходу, грозно топая.       Володя оторопел:       — Юра, все в порядке?       — А я ведь говорил. Говорил, что он с тобой тискается, — ворчал Юра, но признаков агрессии не демонстрировал.       — Ты что, подслушивал?       Юра остановился у лестничного пролета и, не глядя на Володю, кивнул.       — И как давно?       — С самого начала, — протянул он, сжимая и разжимая кулаки.       — Вот оно как, — хмыкнул Володя.       — Ты ему веришь? — Юра настороженно посмотрел на Володю.       — Хотелось бы верить, — Володя осел на лестницу, неожиданно для самого себя наплевав на грязь и холодный пол.       — Обнадеживает, — Юра подсел рядом, подобрав ноги к груди, и опустил голову на Володино плечо. Сказал осторожно: — И что теперь?       — Не знаю, — честно признался Володя. — Мне нужно подумать над всем, что произошло. Может, и не далось мне это лечение. А может, Федя ошибается, и весь мир вместе с ним.       — Разве весь мир может ошибаться?       — Кажется, что-то похожее я говорил тогда, в Ласточке, только смысл был диаметрально противоположный, — невесело усмехнулся Володя, смотря себе под ноги.       — Вот видишь, ты сам себе противоречишь.       Володя не понимал, где правда, а где вымысел, что уж там говорить о самокритике и внутренних противоречиях. Ему бы в себе сначала разобраться, собрать в кучу разбежавшиеся мысли, навести порядок в голове. Вернуть ясность ума в конце концов. А уже потом размышлять о логичности своих выводов.       — Твоя правда, — согласился он.       — Может, все-таки, ну его, это лечение? — наконец робко предложил Юра, когда молчание между ними стало почти давящим.       — Я бы и бросил его, вот только родители… Отец меня линчует, если я скажу ему, что решил завязать со всем этим, а мать наверняка приступ хватит. Она и так из-за меня на таблетках сидит, я ее в конец доведу.       Юра понимающе кивнул и цыкнул. На его лице отобразилась упорная умственная работа.       — Тогда скажи, что ты выздоровел.       — Думаешь, они поверят мне на слово? — сатирически заявил Володя, вздернув бровь.       Володя выглядел мрачнее тучи. Ситуация выходила патовой и совершенно безнадежной. Ну откажется он от лечения, признается во всем родителям, и что с того? Только хуже сделает и окончательно испортит отношения в их семье. Может, отец его выставит за дверь. Может, перестанет с ним разговаривать. Или вообще запьет, кто его знает…       — Тогда соври, что у тебя есть девушка.       — Что ты, что Федя… Вы что, сговорились? Если родители попросят меня познакомить гипотетическую девушку с ними, станет еще хуже.       — М-да, — Юра задумчиво почесал подбородок, нахмурился, будто представил что-то неприятное, и наконец неуверенно буркнул: — Тогда попроси кого-нибудь притвориться твоей девушкой. Кого-то, кто не испытывает к тебе никаких чувств, чтобы ей не было больно.       — И что я ей скажу? «Привет, я педераст, но мне нужно доказать своим родителям обратное, поэтому, пожалуйста, сыграй роль моей девушки перед ними»? Увольте.       — Ну, придумай что-нибудь. Ты же будущий дипломат, язык у тебя подвешен. Должен уметь юлить и выкручиваться.       — Даже не знаю, Юр… — протянул Володя, заламывая руки. — Неправильно это — с чужими чувствами играться.       — А ты и не будешь играться. Я же сказал: найди ту, которой на тебя по барабану.       У Володи было немного знакомых девушек, у которых он мог попросить помощи. Он попробовал вспомнить некоторых из них, но тут же останавливал себя: у одной есть жених, со второй он почти не общается, а третьей… Третьей оказалась Надя.       — Есть одна. Но я не уверен, что ей на меня все равно. Не дай Бог, я раню ее этим предложением.       — Больше нет никаких вариантов?       Володя только покачал головой.       — Попадос… — заключил Юра.       — И не говори.       Настроение тотчас упало. Продолжать находиться на вечеринке не хотелось, но и уходить спустя полчаса вышло бы некрасиво. Так они и остались сидеть на лестничной площадке в гнетущем молчании, каждый размышляя о своем.       Внезапно из-за дверного проема выглянула Надя:       — А вы что тут сидите? — она взмахнула черным конским хвостом и подбежала к ребятам.       — Думаем, — бездумно выдал их Володя, тут же пожалев о своих словах:       — И о чем это? — Надя подсела рядом, придвинулась ближе, всем своим видом показывая, что уходить явно не собирается.       — Да так… — махнул рукой Володя и, сжав ладонь в кулак, протянул в раздумии:       — Надь, можешь помочь кое с чем?       Глаза девушки заискрились счастливым блеском.