The Collapsar

      Читатель, я убил его.       Если вы спросите меня, кто я, единственный ответ, который я могу вам дать, что меня зовут Сирил Фантомхайв. Кроме всего прочего, вся моя любовь, вся ненависть и даже самые низменные желания… сейчас я даже не могу сказать, какие из этих эмоций — мои собственные или я позаимствовал их у тех, кем хотел бы быть. С другой стороны, одна из них точно моя, единственная среди скуки и хлама, такая же чистая, как вера в Господа, с которым я до сих пор так и не примирился.       Это был тысяча восемьсот девяносто второй год. Началось всё тогда, когда мне исполнилось семнадцать лет отроду, я впервые задумался о строении морали собственной личности. Как трудно приходилось жить с мыслью, — которая преследовала меня с самого рождения, — что я совершенно живу иначе, мыслю иначе, дышу иначе от современного общества девятнадцатого чертового века. На наш век приходились все беды: девятнадцатый век стал временем большого прогресса, научно-технической, политической и литературной революции, но общество, вся аристократия, стала настолько надменной и до тошноты предсказуемой, что человечество начало забывать о настоящей красоте духа и тела, придавая предпочтения науке и пошлости. Я и жил в этом мире, где я не вписывался в каждый угол. Моя голова была забита другим, и это не состыковывалось с канонами общепринятой морали и ценностями общественной жизни. И, откровенно, меня воротило от одной мысли, что до самой моей гибели я обречен находиться в том мире, где моя душа одинока, избита, мне не рады, и собственно, я им тоже не рад.       Когда я проснулся промозглым заснеженным утром, меня овладел холод. Вся комната казалась мёртвой и пустой, тогда я и заметил, что камин был потушен. Неужели все слуги этого дома позабыли о моём существовании, подумал я. Или специально хотели меня намертво заморозить? Я был болезненным человеком с хронической астмой, получить приступ болезни и умереть — не было для меня сложной задачей. Я был не самой заметной персоной с громким именем.       Мою семью уважали и почитали в обществе, но слухи о семье Фантомхайв ходили таинственные с примесью мрачности. Мой отец, Винсент Фантомхайв, являлся цепным псом Королевы, и никто не знал, чем именно он служил королевскому дворцу. Говорят, что у Королевы заговор с моим отцом, а некоторые болтали о сделки с дьяволом за невообразимую славу и почёт Виктории и всего нашего рода. Если бы вы знали моего отца, он точно вызвал бы у вас впечатление коварного стратега, добродушного и гостеприимного человека, порядочного семьянина и величественного, с великолепными манерами Графа. Он заслуживал уважение от каждого, даже от того, кто знал его только понаслышке. Его боялись, уважали и считали своим другом. Только его персона была не столь поверхностна, как можно было предположить. Он внимательно следил за каждым словом и телодвижением, чтобы создать вокруг себя иллюзорную дымку о своей настоящей личности. Так поступали настоящие лжецы и лидеры, умеющие грамотно водить людей за нос. Я толком и сам не знал своего отца, но очень старался быть на него похожим, подражая ему во всем. Он, в мои детские годы, был для меня главным авторитетом. Жалко лишь то, что всё своё свободное время он уделял исключительно Сиэлю.       Не вдаваясь в подробности, я ещё знал, что он ведёт дела с людьми из Германии. Помню, как приезжие гости о чём-то полутоном переговаривались, попивая крепкое бренди, а я же, будучи мелким любопытным мальчишкой, пытался прислушаться сквозь маленькую щель двери. Кажется, они говорили о перевозке оружий и других припасах, названия которых я не расслышал. О таком я думать не хотел. Мой отец не такой человек. Я видел в нём строгого, но заботливого, любящего человека, на которого я равнялся, большего я не умел.       А вот мой брат Сиэль с самого детства был лучше меня во всех аспектах — ему уготовано забрать титул наследника Графа Фантомхайва и цепного пса Королевы. Пусть мы и были внешне похожи, как две капли воды, но характерами мы сильно отличались: его манера двигаться была сто раз грациознее моей, его речь чиста, а навыки фехтования на профессиональном уровне. Сиэль запросто мог так же, как и отец, создать вокруг себя приятную и притягательную атмосферу, к нему тянулись люди, и он с ними замечательно ладил, какими бы они гнусными и отвратительными ни были, он всегда находил с ними общий язык. У него было всё: и расположение общества к нему, и титул, и очаровательная невестка Элизабет Мидфорд, и отдельное внимание родителей — у меня же не было ни того, ни другого. Ведь, он родился первым, мы были близнецами, но меньше всего повезло мне. И пока Сиэль становился настоящим Графом, я с малых лет засиживался в нашей библиотеке до самого захода солнца, читая запретные романы, философские записи, энциклопедии, стихи и прозы в одиночку. Многая литература была под запретом для моего молодого ума, но, когда я был мал, всё запретное манило силой, что я не мог противиться любопытству. Я мало чего понимал, особенно в философии, но мне нравилось читать, о чём думают взрослые, что творится в их сложных головах. Когда Сиэль задорно играл под палящим солнцем с Лиззи, я наблюдал за ними через большое прозрачное окно и безнадежно скучал, поскольку постоянно пребывал в болезненном состоянии, и выходить на улицу мне запрещали.       У меня был один единственный друг — Себастьян. И то, эта собака часто меня бесила и доводила до слёз, постоянно тыкала меня своим холодным носом в спину и рычала, а я и не знал, за что провинился. Зато, Себастьян часто заходил ко мне, когда я читал, ложился на мои колени и засыпал, пока я перебирал его чёрную шерсть пальцами.       Так и проходило моё детство. Я был невинным, добрым, плаксивым ребёнком. Но годы идут, и став постарше, я начал узнавать себя с другой стороны. Моё тело постепенно окрепло — стало мужественнее, плечи шире, а черты лица острее, тем самым, и мои детские иллюзорные суждения о мире быстро превратились в пепел. Всё, что я знал, во что верил — разрушилось, не оставив мне надежды. Как и ожидалось, я быстро, но мучительно принял серую реальность, мир взрослых. В моих мыслях стали появляться другие трепетные желания, от которых я стыдливо убегал.       Наконец, тем самым зимним утром, меня ждала очередная неприязнь судьбы. Я проснулся — как и говорил ранее — в ледяной комнате. Мне было так холодно, казалось, я не чувствовал свои конечности вовсе. Я укрылся холодным одеялом с головой, и только тогда, наконец, пришла служанка будить меня. Она ахнула от склепного холода, а затем ещё тысячу раз извинялась передо мной, пока судорожно разжигала камин. Я попытался состроить из себя моего серьёзного отца, пригрозив ей наказанием в виде вычета из зарплаты, но мой голос предательски дрогнул в тот момент. Как бы я ни пытался из себя строить грозного человека — это всегда выходило худо. Я был не таким. Я был мягким и ранимым.       На завтрак моя мать Рейчел как всегда спросила меня о самочувствии, а я, как всегда, и правда выглядел очень хило, только сегодня это было более заметным. Я промямлил и рассказал об утреннем происшествии. Мой отец выразил своё негодование и пообещал мне разобраться с этим инцидентом, чтобы такого больше не повторилось. Мне было всё равно. Сиэль издал тихий издевательский смешок, который заметил только я. Хмуро посмотрев на него, он переключил тему и стал рассказывать о своих вчерашних успехах и о сегодняшних планах на день.       Сегодня была суббота, и в этот день, он запланировал выехать в город за рождественскими подарками, в особенности, за подарком для леди Элизабет. Мой брат говорил это так выразительно и так заботливо, что во мне зародилась живая зависть на его обаятельность. Я вновь был не таким. Я был хуже его во всех случаях, как я уже рассказывал. И тогда мать мягким тоном обратилась ко мне:       — Сирил, дорогой, почему бы тебе тоже не поехать со своим братом?       — Зачем? — Резко сказал я, снова нахмурив светлые брови.       — Ну как? Будет проще, если вы уже оба купите праздничные подарки и дело с концом.       — Мне и дарить некому.       — А как же твой друг…как его там… — Вмешался в разговор Винсент.       — Он мне не друг, — холодно ответил я. — Мы даже не общались толком.       А говорил он о моём давнем приставучем однокашнике Алоисе Транси. Когда я учился ещё в закрытой школе для мальчиков, он прознал о том, что я Фантомхайв, чье имя окутано тайнами для общественности, и его одолело жгучее желание сблизиться со мной с целью разузнать всё поподробнее. Своеобразным и порой смешным было наблюдать за тем, как он подлизывался ко мне, старался подчинить свою жизнь моей и слепо за мной следовал. Он часто задавал мне самые глупые вопросы и желания, хотел вызвать демона и правильно говорить на латыни, и не верил мне, когда я утверждал, что не понимаю и ничего не смыслю в этом. Я находил в нём потеху, а он твёрдо уверял себя в моих сверхъестественных способностях и верил каждому слову. Безнадёжные попытки Алоиса подружиться со мной казались глупыми, бестактными и бессмысленными. Я знал, что его интересует не я сам, а мой отец. С тех пор, когда мы окончили школу, на каждый праздник он присылает поздравительные открытки и письма, в надежде, что я ему когда-нибудь отвечу. У меня никогда не было настоящего друга, может быть, это получалось из-за того, что я необщителен и холоден к остальным. К людям я расположен не очень доброжелательно. Меня никогда не интересовали их мысли, их тайны, их надежды и желания. Во мне это вызывало подлинную скуку. Их однотипные, заезженные мечты, попросту докучали меня. Всё это было чуждым мне.       Под укоризненным взором отца я наконец сдался.       — Так и быть. Сиэль, во сколько?       — Я планировал выдвинуться сразу после завтрака. Можно и после обеда.       — Нет, отлично, значит после завтрака.       Позавтракав, мы сразу же отправились с братом в город, на праздничную ярмарку. Падающие снежинки с пасмурного неба казались пеплом, что прилипал к тонкому стеклу окон кареты. Мы ехали не спеша. Я сидел прямо напротив Сиэля и разглядывал белые тропы, заснеженные гибкие ветви деревьев, столь завораживающими и одинокими они были. На душе растиралось непонятное мне волнующее чувство, предвестие чего-то грядущего. Голос Сиэля вывел меня из мыслей:       — Тебя беспокоит что-то? — спросил он слегка натянуто. — Часто ты летаешь в облаках. Ты вообще замечаешь, что происходит вокруг?       Я с минуту помолчал, облизывая пересохшие губы.       — Не беспокоит.       — Тогда почему ты всегда такой отстраненный от реальности?       — Ты не понимаешь. Только чаще размышляя, мы добираемся до самых потаённых мыслей в сознании, чего я и добиваюсь, — говорил я это весьма сдержанно и медленно, как бы растягивая речь. — Я хочу понять свои мысли, изучить их. Даже сейчас, я фантазирую на одну интересную тему.       — Поделись же.       И он устремил свое внимание на меня, и я решил поддержать диалог:       — Ну, к примеру, я часто думаю о том, как бы сложилась моя жизнь, будь бы я нищим, или если бы был на месте, скажем, Каина? Как бы я поступал, будь бы я им, как бы оправдывал своё убийство. И почему меня боялись и презирали. Мои мысли дают мне большую почву для рассуждений, стимул видеть некоторые вещи иначе, чем остальные; находить собственную точку зрения и открывать для себя новое, неизведанное, никому неподвластное и никем не навязанное. Если бы не это, я бы стал таким же скудным человеком с ограниченным мировоззрением. Ладно я, но ты, ты обречен проживать жизнь по заранее прописанному сценарию и думать так, как учили тебя с рождения. А мне позволено идти по собственной жизненной тропе, выбирать любые суждения и интересы.       — Нет, — твёрдость проскочила в голосе его. — Эй, полегче с высказываниями, я же просто поинтересовался.       — Прости. — Я опустил взор, недолго думая. — Читая любую книгу, разве ты не представляешь, как бы следовал, будь бы ты на месте главного героя?       — Не часто. Но не в этом ли прелесть, что, читая, ты как бы наблюдаешь за персонажем со стороны и анализируешь его действия, что делать благоразумно, а чего не стоит.       — Можно и так сказать. Но это ограниченный вариант. Ты бы явно не сделал что-то ужасное и не было бы никакой истории. А ты попробуй представить, как бы ты выкручивался, какие мысли тебя бы посещали, чтобы ты чувствовал, почему общество начинает обсуждать тебя, уже свершив нечто. Ты анализируешь всего одну позицию, как бы наблюдая сверху, но, а что, если окунуться вглубь и стать этим персонажем, посмотреть на мир его мировоззрением, вдруг дела на самом деле обстоят иначе? Стоит на всё смотреть с разных точек зрения. Приведу подробный пример с Библейскими персонажами Каином и Авелем. Ты знаешь, что он, поссорившись со своим братом, убивает его, и что потом ему становится страшно и он признает свою вину, каясь за грех Богу. А после, его ещё и награждают орденом за свою трусость, который его защищает и нагоняет страх на других! Это возмутительно, не думаешь? — Я выждал паузу, поразмышляв, стоит ли мне продолжать, смочил губы и глубоко вздохнул. Я продолжил. — Так вот, я думаю, что на Каине была особая метка, что-то вроде печати. Скорее всего, она выражалась на его лице, создавая чуть заметную жутковатость, чуть больше, чем люди привыкли видеть, преобладающую уму и отваги во взгляде. У этого человека была сила, от которой люди прятались. Я уверен, если бы я был на месте Каина с такой же «печатью», я бы и сам чувствовал свое превосходство и не понимал, почему же брата моего любят больше, и я бы не испытывал никакой грех убийства за собой, меня бы не угрызала совесть. И на его детях была эта же печать, их боялись не меньше. Их боялись потому, что ощущали гнёт их жути. А люди мужественные и с характером всегда жутки другим, обычным людям, ибо они отличаются от всего остального общества. Такой род с печатью был неудобен простому народу, вот и приписали сказку роду Каина, чтобы показаться лучше, чем они были на самом деле, вознаградить себя за все страхи, какие довелось испытать. Будь бы я потомком Каина, я бы разозлился за эту их трусость пред нашим прародителем.       Сиэль широко распахнул глаза в недоумении и спешно начал махать руками. На лице его проскользнула искра возмущенного отвращения. Тогда он показался мне невыносимо скупым в уме человеком, загнанным в рамки общественной морали и правды. «Зря я поделился этим с ним» — Сразу же подумалось мне до его окончательного ответа.       — Ты вульгарен. Нельзя, нельзя идти против Библии. Ты слишком много думаешь, Сирил. Я не считаю, что это является правдой, особенно выдумки твоей больной головы.       — Я знаю, спасибо. — Мне правда льстили эти слова. Вульгарный безумец и отшельник. — Как бы там ни было, всё равно не стоит доверять старинным историям, особенно Библейским. Согласен, я слегка разошёлся. — Я же усмехнулся от его возмущенного тона.       — Родителям точно не понравятся твои мысли. Ты богохульствуешь.       — Им много чего не нравится в моих увлечениях. Но, Сиэль, неужели ты расскажешь им это? И чем тогда ты хуже того общества, когда люди слабые приписывают сказки людям отважным и сильным?       В ответ мой брат лишь тихо проворчал, закончив на этом диалог. До него не дошла суть моих слов, однако он точно понял, что спорить со мной невозможно.       Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча. Карета остановилась на обочине улицы, мы вышли и указали кучеру вернуться на то же место ровно через два часа. С братом мы договорились встретиться у рядом расположенного магазина с игрушками через это же время. Он настойчиво предлагал мне следовать за ним, но я наотрез отказывался. Мне хотелось прогуляться, побыть наедине с собой, безразлично обойти магазины, так ничего и не купив. Некому было дарить подарок, некого было на миг обрадовать, не было у меня любимых и близких мне людей. У меня было только моё холодное одиночество.       Я достал сигарету из портсигара и поджёг её спичкой. Клуб дыма в лёгких на минуту помог расслабить свои нервы. Привычку курить я завёл, будучи четырнадцатилетним мальчиком. Это единственное, что я перенял от своих сверстников, лишь одну вредную привычку и больше ничего. Снег утих, но руки свойственно окоченели от морозного ветра. Я достал перчатки из кармана пальто и натянул их на ладони, чтобы хоть как-то согреть их.       Когда я думаю о холоде, как он остужает моё тело всё ниже, то на ум сразу же приходит моя собственная смерть. Холод мне не страшен. Я был готов умереть, закопанным в сугробе, полностью без одежды — это не так мучительно, как удивительные страдания мужчин и женщин, и мои собственные. Вся боль, что я таскал за собой, томилась именно в человеческой жизни. Я не особо разделял понятия, как жизнь и смерть. Для меня это было необходимым компонентом завершения другого, поэтому, я неизбежно с радостью ждал грядущую смерть. Это тоже искусство… высшая форма, завершающая всё. Конечная точка, тем она и прекрасна. Смерть — высшая точка твоего развития на протяжении всей жизни. Стремиться нужно лишь к тому, чтобы высшая форма развития оправдывала твои ожидания.       Я заставил себя направиться в другую сторону к книжному магазину, там я планировал оставить весь груз тягостных мыслей позади и переждать запланированное время. Ничего более мне не оставалось. Позабытый богом магазин на центральной площади рынка, который, казалось, никто не посещал уже много лет, стал для меня моим убежищем. Я хорошо знал эту потёртую и облезшую краску на обтёртой вывеске с надписью «книги». Зашёл я туда один, и старый продавец за столом с большими мутными очками, седыми взъерошенными волосами, больше похожий на какого-то безумца, оглядел меня так, словно увидел человека впервые за многие десятилетия. Он криво улыбнулся, сминая руки. Раздался охриплый старческий голос:       — Чего желаете?       — Хочу книги посмотреть, и быть может, куплю чего.       В его серых очах проблеснула надежда. Стало ясно, что здесь люди ничего не покупают уже очень давно. Во мне вдруг проснулось жалкое чувство за отчаянную душу, так бескорыстно желавшую получить несколько пенни на хлеб. Этот контраст, эта грязь и несправедливость нашего мира окружала меня повсюду, стоит мне только выехать из наших владений. Ещё в детстве мне было понятно, как одни рождаются уже состоятельными людьми со статусом, а другим же суждено всю жизнь работать для того, чтобы выжить и прокормить и себя, и своих родных. Являлся я человеком с высоким положением в обществе, так было уготовано мне либо судьбой, либо великой случайностью выпавших игральных костей Бога. Не могу сказать, какой стороне повезло больше. Я не видел счастья ни на одной из возможной. Потому я без сомнений подошёл к книжным стеллажам и стал аккуратно перебирать книги, ища то, чего ещё не читал. Никогда не был из тех изощренных благодетелей, но в тот момент меня безнадёжно задушила так называемая совесть — чувство, которое я понимал не до конца: оно казалось мне чем-то, что настигает людей со слабым характером и нравами. Сильный человек не станет угрызаться совестью за поступки, которые он никогда не делал, или за те, которые уже были свершены, даже за благодетель, пропитанную жалостью. Наверное, ещё в том возрасте я не был достаточно сформированной личностью и не мог жить тем, что само рвалось наружу, однако, в тот момент мною руководила именно жалость, так я это оправдаю. Жалость — удел слабых.       Постояв там же с минуту, в глаза мне сразу же резались дешёвые романы, детективы, прозы неизвестных писателей, бездарные стихи и остальная второсортная литература для отсталых представителей нашего поблекшего общества, не знающих толк в настоящем искусстве. Меня воротило от самого представления о содержании этих пёстрых обложек. Вся тусклая атмосфера, таившаяся здесь, внушала мне какое-то уныние, яму, из которой не было возможности выбраться наверх, самое днище никому не нужной вселенной. И хоть это место наводило на меня настоящий ужас, я, привыкший к мрачной тоске, рассмотрел в этом месте одинокий, столь привычный мир, пустующий и растекающийся в оглушительной тишине. Я учуял родную тоску по идеалу. Пока я оглядывал полки, среди хлама я наконец-то нашёл для себя нечто поразительное, что в тот момент стало одним из толчков к возвышению мужества. В своих руках я держал непринятую философию Фридриха Ницше, на которой тонким золотым шрифтом гласило название: «Так говорил Заратустра».       Я застыл, как статуя, медленно перебирая страницы… Пока я внимательно пробегался глазами по трактату, вот тогда я впервые и увидел его.       Он зашёл почти бесшумно, только звон дверного колокольчика раздался глухим заржавевшим звоном. Вошедший гость был достаточно выше меня, — я был ростом в метр семьдесят три, а он превосходил меня на сантиметров таки двадцать, — человеком лет тридцати. Его очертания моментально привлекли моё внимание, его нельзя было не заметить. Больше всего, даже сейчас, привлекали карие глаза — смотрели они сосредоточено и серьёзно, и с тем достоинством, что было у него в крови. Черты лица были острыми, внушали страх и сокрушение перед их могуществом. Было и что-то трепетное в его лице. Волосы цвета тёмной смолы и бледная тонкая кожа, даже сквозь неё можно заметить синеватые переливы внутренних вен и тёмные синяки на нижних веках от недосыпа. Но он не выглядел так, словно болен, он выглядел загадочным существом из другого мира, как мне показалось на первый взгляд. Мужчина казался таким строгим, его лицо кричало о невозмутимости и сосредоточенности. Также стоит заметить, насколько его одежда была элегантной. Одевался он всегда в строгие, — исключительно чёрного цвета, — костюмы английского покроя.       Моё сердце забилось в груди, когда мы встретились глазами. Вдруг конечности заныли, в висках загудел раскалённый свинец. Я ощутил некий магнетизм. Однако этот взгляд нельзя было назвать гипнотическим; он был скорее изучающим, чем пристальным и проницательным; и всё же настолько притягательным, что с того момента, как я увидел его, я почувствовал, что он может глубоко проникнуть в душу мою. И потом, каждый раз, когда он смотрел на меня, я ощущал, как в моих венах вскипает кровь.       Он снял шляпу и без смятений уверенно подошёл ко мне.       — Я точно узнал вас! Вы отпрыск Графа Винсента Фантомхайва? О, да, я хорошо узнаю эти черты, эти пепельные фамильные волосы и глубокую, печальную синеву глаз. Каким же взрослым вы стали.       Что-то пугающее было в нём, отчего моя спина покрылась мурашками от его твёрдого голоса. Его манера речи показалась мне вызывающей, самоуверенной и довольно наглой, но, в то же время мелодичной и приятной. А ещё я заметил в его английской речи немецкий акцент, который могут заметить лишь внимательные слушатели. Я еле устоял на ногах.       — Да… — я весь сжался от напряжения, а мой голос осип. — Как вы узнали? Кто вы? Мы знакомы?       — Вас нельзя не узнать или спутать. Вы особенный, благородный род. А вы не узнаёте меня? Хм, наверное, это из-за того, что вы были слишком малы и совсем не помните меня. Я однажды работал с вашим отцом, недолго помогая ему. Позвольте представиться, меня зовут Себастьян. Себастьян Михаэлис. А ваше имя? Ведь, поскольку я знаю, у Винсента два близнеца, что как две капли воды похожи.       Он протянул мне руку, предварительно сняв перчатку. Это стало нашим первым и последним за долгое время касанием кожи друг друга. У него была идеальная мужская рука с длинными тонкими пальцами, и её пожатие было твердым, крепким и холодным. Перед его мужественностью я ощущал себя маленьким человеком. Когда наши руки прикоснулись, я одновременно забыл, как дышать и говорить. Как выразить всё то, что я почувствовал при касании руки Себастьяна? Оно породило во мне жар и головокружение. Я чувствовал, как мужчина овладевает мной.       — Я Сирил…гм, мы с братом совершенно разные. Приятно познакомиться.       Я же нерешительно повёл бровями, чувствуя, как мои плечи тяжелеют.       — И мне тоже, Сирил. Ох, вы младший из семьи, которому не удостоится честь стать наследником… какое же всё-таки чудное имя вам дал отец. — На его лице растянулась трогательная улыбка.       Меня смутили его слова. Я почувствовал острое жжение в области груди, словно рёбра упирались, нанизывая плоть на острый их конец. Возможно, это чувство тихой обиды поселилось во мне. После длительного неловкого молчания, он пригласил меня сесть за округлый читальный столик.       — Я здесь оказался случайно: судьба подтолкнула меня заехать в Лондон проездом из-за неопределенной спонтанности, некого чувства ностальгии, и, как я понимаю, совсем не зря.       — Это почему же?       — Потому что мы встретились. Знаете, я не верю в случайные встречи.       — Почему? — я резко прищурил глаза.       — Что ж, если вы заинтересованы в россказнях степного волка, расскажу.       — Да, пожалуйста.        — Когда человека порождают на свет, то с самого его основания и зачатия природы его, ему даётся определенный прописанный ему путь Богом. Люди называют этот путь «судьбой». Она включает в себя такие качества, как: характер, темперамент; определяет какая любовь тебе свойственна природой; приносит тебе моменты истинной мудрости, где ты наберешься опыта путем неудач и печалей; приносит и радости, как бы одаривая за все те страдания и мучения, что довелось испытать; заранее прописывает твои увлечения и познания. Это хрупкая неразрывная ниточка — твой сценарий, который продолжается от самого кончика начала, до самого конца нити. Правда, иногда, наш путь настолько хаотичен, что за ним невозможно уследить. Нить завязывается в узел, проходит через петельку, но никогда не рвётся до самого конечного отрезка. Иными словами, не всегда получается так, что человек прямо следует своему сценарию. Он попросту не замечает, как посередине пути оказывается на другой дороге, или как посередине нити туго затягивается ненужный узел, если ты всё сильнее начинаешь тянуть за другой конец. Ты боишься, задумываешься, правильно ли ты следуешь. Тебя одолевают сомнения, и ты пытаешься найти проход назад, оборачиваешься, но ничего не замечаешь. Вокруг сплошная темнота, ты ослеп. Ты хочешь развязать узел, вернуться, а затем следовать по правильному пути. Спросите, как понять, как же пойти по правильной дороге? Как же всё исправить? Верно, следует доверять и прислушиваться к нашему хранителю, к величайшей интуиции. Её нужно уметь слушать, вот только тогда человек и осознаёт себя. Интуиция — голос свыше, через который нас направляют. Моя интуиция в какой-то момент резко перенаправила меня, подсказывала срочно уехать из Германии и вернуться к истокам, обратно в Лондон. Посему я здесь. Я бежал от удушающего узла на моём пути, в обход, в новый свет.       — Скажите мне, почему вы заговорили о том, что наша встреча не является случайной? Разве я не могу быть человеком «проходным», так сказать.       — Мне нравится, как вы мыслите! Вы верно подметили это. Скажу следующее: я точно уверен, что мы познакомились совсем не случайно и это было обязательным развитием.       — Вы везде ищите скрытый смысл? Или, почему же вы всё-таки уверены в своей правоте?       — Если хотите, то я расскажу вам о том, как отличить «пятиминутного» собеседника от настоящей судьбы. — На мой одобрительный кивок, Себастьян сделал протяжный задумчивый вздох и продолжил повествование. — Тогда слушайте. Помимо всего прочего, наша судьба позаботилась и о нашем окружении. Вы думаете, что сами выбираете себе друзей, любовников, мужей и жён, но именно рождение этих людей и переплетение с вашей жизнью, было прописано ещё до вашего рождения. Порой, о вас позаботились ещё за много лет до вашего появления на свет по меркам земным, ведь время везде течёт по-разному: что в глубинах космоса, что в возвышенных мирах, что и на земле. Потому, как бы ни казались нам сложенные, даже самые невообразимые обстоятельства случайностью — они не случайны. Вы никогда не думали, что если бы я не познакомился с этим человеком, то жизнь моя сложилась бы совершенно иначе? И мыслил бы я по-другому, и знал бы меньше, а может, знал бы совсем отличное от того, что я знаю сейчас. Вы улавливаете суть? Меня занесло сюда некой случайностью, именно в это самое время, именно в этот самый магазин, где вы же и находитесь. А как ваше утро проходило? Вот вы сегодня проснулись и подумали, быть может, что вам нужно именно сегодня выехать в город. Может на это была и другая причина. Вы думали о том, что сегодня произойдёт нечто невероятное? Что забредете в Богом забытый книжный магазинчик и познакомитесь с кем-то? Определенно — нет. Вы и предполагать не могли. Такие вот знакомства и происходят спонтанно, когда вы их и не ждёте. Это всё сплетения наших нитей, да, они переплетаются и не только сами с собой, но и с нитями других людей. Я здесь тоже не настолько случайно познакомился с вами, как может показаться. Меня тяготило чувство ностальгии по старому доброму мрачному Лондону. Если бы я не был знаком с вашим отцом, если бы мы не работали вместе, я бы и не испытывал ту самую ностальгию, что и привела меня сюда; в следствии чего, не подошёл бы к вам, никогда бы не знавши отличительные черты рода Фантомхайвов, какие привлекли меня куда раньше. И вот, будучи знакомым с Винсентом, здесь я встречаю его драгоценного сына! Совокупность всех этих «случайностей», хорошо опровергает саму мысль случайной встречи, ведь Бог в кости не играет.       — А возможно ли то, что здесь я играю роль, скажем, проводником между вами и моим отцом, с которым вы изначально должны были встретиться вновь? И разве вы не помните, где мы живём?       — Возможно, но опять же, с вами, Сирил, я бы однозначно познакомился и после — это неизбежно. Рано или поздно, даже если бы я не встретил вас сегодня, я бы встретил вас потом. А вот где бы я смог встретить вас ещё, это вопрос… Но, видимо, нам было уготовано познакомиться наедине. И вынужден признать, что с Винсентом я не виделся вот уже много лет, естественно адрес я запамятовал.       — Так, как же отличить людей, что прописаны нам судьбой, а что нет? Про людей неслучайных вы уже рассказали, я знаю. — В своей задумчивости, я сам того не замечая, прикусывал ноготь большого пальца.       — Да, я уже это понятно разъяснил. В общем, людей, прописанных по судьбе, ты чувствуешь сразу, своим нутром и интуицией. А вот люди правда случайные — это проходимцы. Они как толпа в вечном потоке, они меняются без разбора и надолго не задерживаются, они попросту являются пустышками и не открывают тебе нового. Конечно, бывают и исключения, когда человек резко появляется, даёт тебе какой-либо опыт, и тут же испаряется, словно его никогда и не существовало в твоей реальности. Но и это тоже прописано. Всё, что даёт тебе какой-либо опыт для развития твоей души, личности и ума — является заранее подготовленным для тебя. Ничего не бывает просто так.       — И вы уверены в том, что именно наше знакомство имеет некий сакральный смысл?       — Я предполагаю, что да, однозначно. И эта встреча не станет последней.       — Странное чувство.       — Я ощущаю тоже самое, Сирил. Видите, мы даже общаемся сейчас так, будто знакомы много лет. Хотя и познакомились только что! Удивительно, не правда ли?       — Да, я это тоже заметил. Мистер Себастьян, вы самый интересный из многих моих случайных собеседников.       Мужчина усмехнулся и слегка наклонился вперёд.       — Можно просто Себастьян. Как мы выяснили ранее — мы не являемся случайностью. Доверьтесь собственной интуиции и вы отыщете верный ответ внутри себя. Вы это поймёте позже, и я пойму, что для нас приготовила судьба. Сам я ещё не знаю, но осмелюсь сказать, в конце произойдёт нечто ужасное. Нутром чую липкое жалкое чувство. Возможно, вы убьёте меня, или я вас.       Тогда я ещё не мог подумать, насколько его слова окажутся правдивыми.       — Что вы говорите! Я бы ни за что… — Заметив на себе непрошеный взгляд книжника, я понизил тон и слегка смущённо нагнулся к Себастьяну, тут же вспомнив историю Каина и Авеля. — А вы бы смогли? Нет, почему это вообще может произойти?       — Вы себя не знаете, точно так же, как и я себя. Вполне вероятно, что нас связывает куда прочная связь, но пока, разглядеть её начало трудно. Может эта точка нашего диалога и есть начало древнегреческой трагедии. Почему именно трагедии? Со мной только так.       Облокотившись обратно об спинку стула, я отвёл взгляд в сторону, поджав губы.       — Вы, наверное, писатель, или поэт, философ, а может просто филолог… Я никогда не встречал человека в нашем современном обществе, который бы не побоялся так открыто трактовать мысли. Смело, однако. Может вы создаёте новое революционное действие?       — Вздор! Вы ведь сами заинтересовались и попросили меня продолжить, разве нет? Вы правы лишь в том, что филологическая, и даже философская деятельность близка мне.       Моё дыхание на секунду сперло, лицо Себастьяна резко переменилось на грубоватое, нахмуренное и отчужденное, но в моменте вновь проскользнула эта лукавая улыбка, напоминающая улыбку сатира. Он водил меня за нос, играя в собственную партию шахмат, правил которой я не знал.       — Да, просто…я думаю, что мы можем быть схожи в чём-то.       — Однозначно! Только вот, в чём же?       — Я не знаю. Глупости, наверное.       Я встал из-за стола, собираясь уходить. Себастьян встал след за мной.       — Вы понятия не имеете, кто вы такой на самом деле. Это видно.       Тон голоса, как он сказал это, знатно заставил меня напрячься. Как же быстро он менялся в лице и в голосе, как же сильно заставлял нервы содрогаться. Потерял бдительность — ты глуп, ты ничтожество — он возвышается и потешается над тобой. Ухватил бдительность — ты вмиг расслабляешься, располагаешься к нему и вникаешь доверием. Себастьян Михаэлис умело мог заставить почувствовать себя последним дураком, а в другой, почувствовать себя на вершине Олимпа, словно сам ты начинаешь думать, что вот-вот переиграешь его, но тут же, он, показывая свой оскал, закутывает в сети игры, понятной лишь ему. Стоит ему захотеть тебе умереть — ты умрёшь. Стоит ему вдохнуть в тебя жизнь — ты воскреснешь. Такова его природа.       — Вы всё видите? — Осторожно сказал я, пытаясь не показать, что страшусь его. Я чувствую себя Авелем в его оковах.       — Я вижу людей насквозь. Особенно их страхи.       — Самоуверенно.       — Перестаньте, вы противоречите самому себе. Разве не этого ли вы хотите? Разве не хотите тоже видеть, как я?       Мгновение я ещё думал над ответом, боясь смотреть ему в глаза.       — Да, хочу. Как вы это вообще делаете? Себастьян, вы словно в голову залезаете, жуткое ощущение.       — Не смейте страшиться меня, вы сами знаете, что выше страха. К чему же это всё тогда? Ступайте, и хорошенько обдумайте мои слова насчёт судьбы, мы ещё точно встретимся, и я научу вас всему тому, что знаю сам.       Я уверял себя, что ничего во всех этих вещах не смыслю, а он доказывал обратное. Он, каким-то образом, не сомневался в моём беспредельном могуществе, разглядев это во мне раньше, чем я мог догадаться спустя годы.       — Но как мы встретимся? Оставьте мне свой адрес.       Я уже было достал свой карманный блокнот для записей и ручку, но Себастьян жестом руки отверг это.       — Не нужно. Нити раз переплелись, судьба уже сама сведёт в таком же случайном месте и в случайном отрезке времени, вот увидите. Отдайтесь ей.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Вместе с Сиэлем мы вернулись в поместье где-то к шести часам вечера. Как выяснилось, мы с Себастьяном сильно разговорились и я потерял ход времени. Сиэль всюду искал меня, а когда встретил, начал было раздраженно заваливать вопросами, где я пропадал и куда меня, чёрт возьми, занесло. На что я не стал рассказывать о моём знакомстве с Михаэлисом, сказав лишь то, что просто зачитался в книжном магазине в каком-то захолустье.       Позже, я узнал, что для Элизабет он приобрёл очаровательный подарок в виде дорогого жемчужного колье. Серебряная цепочка придавалась форме извилистых ветвей, а молочный жемчуг играл свежим плодом в ювелирной композиции. Это колье будет прекрасно смотреться на нежной шейке будущей счастливой обладательнице подарка, которая, в свою очередь одарит любимого восхищенными возгласами, нежными объятиями и страстными поцелуями наедине. Представив сию картину, как она целует губы Сиэля, мне захотелось сжать до боли тонкую кожу и расцарапать шею её же колье, узреть алые пятна на бледных блекло-сверкающих жемчугах, застать лицо в предсмертных муках и в том блаженстве, которое она бы испытывала от последней эрекции, вызванной моим фаллосом между двух пухлых губок.       Какое же извращение и отвращение испытал мой разум в считанную секунду, какая же величайшая катастрофа гибели морали скрывала эта мысль. И пришёл я в ужас от пошлой раскрепощенности воображения, и остановился, и застыл я, испугался. Неужто я настолько недолюбливаю эту невинную, юную невесту брата родного? Почему посетила эта неважная мысль, подумалось мне, а затем, застывший образ Себастьяна — не то дьявола, не то загадочного божества, не то просто порождение воображения моего — заставило вскипеть кровь в жилах вен моих. Этот сатир зачал во мне нечто настолько абсурдное, что даже Боги рассмеются от жалости ко мне. Нет, это было неким откровением судьбы, что с самого рождения вложила во мне эту природную часть, от которой убежать мне так и не удалось…       Что касается меня — я не купил ничего другого, кроме трактата Ницше. На том ужине Сиэль вовсю хвастался купленным подарком для возлюбленной, представляя, как зародится радость и любовь на лице Элизабет. Он считал, что навеки их связали узы той самой «благородной» и «возвышенной» любви, неприкасаемой, до самого гроба. Представлял он, как ярко пройдёт их пышная свадьба, какие красивые дети родятся на свет от их любви, как они будут счастливы… Как бы там ни было, я точно осознавал, что таковым это чувство не является. Их связывает не любовь, их связывает брак по расчету; не было и речи о любви — это был лишь детский лепет, той самой привязанностью и дружбой, и та, давно ослабла. Впрочем, выбор у обоих не был велик, и я проникался лишь состраданием.       Когда отец и мать спросили меня, что же приобрёл я — сказал, что ничего интересного так и не нашёл. Вряд ли они бы одобрили моё увлечение философией Фридриха Ницше, как и все подобные мои занятия.       На ужине, мысли уходили в совсем другое русло — они уходили за грань обеденного зала и приводили вновь и вновь к Себастьяну. Как же плотно засела эта встреча в моей голове. Я всё вспоминал о нём, как о воспаленной язвочке на небё, которая зажила бы, если к ней не прикасаться языком, но ведь не удержаться.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      С ним я не встречался ещё примерно до начала следующего месяца. Я всё реже думал о нём, а через какое-то время и вовсе забывал о моём новом знакомстве. Всё покрылось толстой мутной пеленой, и я уже начал считать, что это была иллюзорная игра моего воображения, некогда приснившийся мне сон. Я начал забывать о мужчине, что назвал себя «степным волком». Все слова Михаэлиса однажды показались мне ложью и бессмысленностью, способом внушить мне некую идею, признавая эту встречу исключительностью, а на деле — не стоила ничего. До чего же люди бывают самоуверенными.       Время шло, и поскольку рождество наступало на пятки, дом кипел от суматохи горничных и слуг. За пару дней поместье семьи Фантомхайв превратилось в блестящий дворец: лестницы и перила каждого этажа сверкали от чистоты, создавая впечатление их новизны; рождественская ёлка расположилась, как и обычно, в центре просторного зала с махровыми коврами, дорогими диванами и камином из белого камня. Её украшали долго — понадобилась стремянка для того, чтобы достать до верхушки огромного дерева. Меня окутывала приятная тоска по прошедшим временам, когда я был десятилетнем мальчиком. Я вспоминал этот сияющий восторг детских глаз в ожидании предрождественского чуда, крепкая вера в то, что все твои желания исполнятся. В те годы, Рождество было настоящим праздником, пахнущим имбирным печеньем, вкусной едой, елочными игрушками и свежим морозом, а когда становишься старше, весь мишурный блеск испаряется, и ты замечаешь лишь раздраженные голоса в суматохе, натянутые улыбки и чрезмерно опьяненных гостей, витающий запах алкоголя и сигарет. Но оставалось и что-то торжественное, волнующие и ритуальное в Рождестве. Он объединял семьи и народ, все продолжали по-детски верить в чудо, забывали о заботах, отдавались праздничному настроению и избавлялись от грехов в молитве.       Слуги спешно проходили мимо, даже не замечая моего присутствия. Я расположился на просторном подоконнике одного из коридоров поместья, разглядывая зимние горизонты по ту сторону. Летящие пепельные снежинки прилипали к заледеневшему окну, на котором по бокам замерзали замысловатые узоры. В своих руках я держал купленную книгу и задумчиво вникал в текст. «Так говорил Заратустра» Ницше, стал для меня новым откровением и дионисийским началом. Мысль о сверхчеловеке, что сам определяет моральные правила, была нетипична для нашего консервативного общества с устойчивым моральным авторитетом. Потому, философ, превосходящий своё время — откликнулся в разуме моём. Модель будущего сверхчеловека показывала то, как он преодолевает все преграды и стремится к вершине человеческого духа навстречу своему страданию и своей высшей надежде, тем самым придав моим мыслям настоящую форму. Мы давно уже потеряли базовое свойство человека — свободу. Это и есть то рождение трагедии, продолжающееся до сих пор, мир, как и люди, стали отвратительными, как дисгармонирующий аккорд. Утратив стремление к свободе — мы потеряли и наше стремление к жизни. И я уверен, что это разложение человечества так и будет продолжаться спустя века, пока не вымрет окончательно и не даст дорогу сверхчеловеку. Но что хорошего в так скажем девианте, идущего против общественных устоев и законов? Если наш человек вымрет, а на смену ему придёт сверхчеловек — настанет новая эра, цивилизация, превосходящая предыдущую. О, дивный новый свободный мир. А разве человек не станет всепоглощающим существом, порождающим конфликты и вечные войны из-за того, что каждый человек станет склонным к власти? О, нет, эти люди, если бы и ссорились, то быстро мирились, так как это расстраивало бы желудок. Мои мысли неизбежно путались, я был обескуражен потоком. Я впал в безумие: откладывал книгу, ходил кругами по коридору, проделывал путь и вновь возвращался к ней. И когда, казалось, я подкрадывался к истине, то она тут же ускользала из виду. Не понимая, в чём дело, я винил себя. Я верил и хотел быть похожим на сверхчеловека, но мне нужен был кто-то, кто бы научил меня этому.       В мои раздумья нагло вторглась Элизабет. Сначала я её не заметил, а потом дико удивился её появлением здесь и знатно вздрогнул, когда рассмотрел уголком глаз знакомые золотистые локоны волос. Фигура резко замерла. Неожиданно для меня, девушка развернулась и взглянула мне в глаза. Она оглядела меня прищуром с возмущённой гримасой лица, пытаясь понять кто именно из близнецов перед ней, и резко спросила:       — Сирил?       — Да.       Элизабет облегчённо вздохнула и невольно цокнула. Меня раздражала её манера речи, и её слабая способность различать своего возлюбленного от меня. Это ещё раз доказывало то, насколько она не ведала о чувствах к моему брату, ведь настоящую любовь ты чуешь сердцем и душой, где бы она ни была.       — Я ищу Сиэля, не видел его?       — А ты откуда здесь взялась? — Закрывая книгу, я оставил палец между страницами, чтобы не потеряться.       — Что? Уже минул второй день, как я здесь нахожусь! Родители отпустили меня погостить перед праздниками, а к Рождеству уже и вся моя семья будет здесь. — Она посмотрела по сторонам, а затем вновь на меня. — А ты что здесь делаешь? Книжку читаешь, потому и не замечаешь мир вокруг?       — Это не просто «книжка». — С презрением нахмурил брови. — И ты меня отвлекла от важной мысли.       Продолжать диалог с ней далее не хотелось и я, как можно скорее, пытался избавиться от её непрошенной компании.       — Так ты видел Сиэля?       — Я понятия не имею, где он. Элизабет, прошу, оставь меня и иди, куда шла.       — Ты за последний год изменился, повзрослел, а тем стал серьёзнее и грубее к окружающим. Что на тебя находит? Тебе нужно чаще улыбаться!       — Вам, женщинам, не понять. Тебе особенно. Вы слишком нежные существа.       Было забавно наблюдать, как её лицо искривилось в удивлении, а тонкие светлые брови свелись вместе. Она явно не рассчитывала на такой ответ.       — Раньше ты был другим!       — Раньше.       — Ладно, оставлю тебя со своими книгами, кажись, их компания тебе больше по душе, чем люди. Не сиди здесь, простудишься.       Она развернулась и продолжила поиски, а я облегченно выдохнул. Блёклый силуэт её светло-изумрудного платья отдалялся, скрываясь в потёмках тускло освещенного коридора. Я потёр переносицу и устало посмотрел в окно. Желание читать внезапно испарилось, оставив меня наедине с тишиной.       Наши отношения с ней не всегда были столь напряженными. Когда-то, ещё в детстве, мы хорошо дружили, и я всегда был рад, когда она навещала нас. Время шло, я менялся, как и она, как и наше недопонимание друг друга. В ней ещё проскакивала та детская натура и радость жизни, что была присуща ей с рождения, а меня это начинало медленно, но верно, бесить.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Белый закат тучи сжигает.             Синие птицы, кружась, умирают в ночи.       Всю жизнь меня преследовало одиночество. Повсюду: в доме, на улицах, на тротуарах, у магазинов, повсюду, даже на праздниках. От него не убежать. Бог создал меня одиноким.       Кстати, о Рождестве. Прошло оно на моё удивление с тем прекрасным изыском торжества, которое я не ощущал уже очень давно. Большой зал был переполнен гостями. Даже мне, на редкость, удалось поучаствовать, ощутить то присутствие, — когда меня всю жизнь не замечали и игнорировали –, с присущей мне необщительностью и отстранённостью. А всё случилось из-за того, что Сиэль настоял на том, чтобы мы оделись в одинаковые костюмы, как делалось это в детстве. Порой меня путали с будущим наследником, но он держался поблизости — пытался влить меня в праздничный коллектив и заставать почувствовать себя живым, а не чей-то тенью. Странность заключается в том, что с какой целью он делал это. Я неохотно верил в его внезапно пробудившиеся братские чувства ко мне, но и отрицать того же не мог. Возможно, Сиэль вновь захотел выставить себя наилучшим образом за мой счёт, показать себя любящим старшим братом, ведь все уже давно замечали эту непохожесть во мне на остальных, эту тоску и циническое поведение. А может, я ошибаюсь. После двенадцатого часа, когда все остальные только начинают по-настоящему веселиться, я был уже у себя в постели и читал.       Буквально через неделю, мы всей семьей воскресным утром посетили церковь. Кажется, мы были в «Сент-Мэрли-ле-Боу» в центре Лондона. Маленькая башня в стиле английского барокко, построенная на месте сгоревшей прежней церкви. Не знаю, по каким прихотям отец выбрал именно это место, но возражать мы не стали. Мы присели на места. Вся церковь была переполнена людьми, все верующие решили посетить священное место именно после Рождества, как в другое иное время — они даже и не вспомнят об этой маленькой обязанности перед Богом. А наша семья посещала церковь каждое воскресенье, мои родители были глубоко верующими людьми. Посему и я тоже.       Скорее всего, вы, читатели, не понимаете, почему события разворачиваются так быстро. Всё потому, что жизнь моя проходит до неимоверности тоскливо и скучно, как у многих других людей. Я просыпаюсь, принимаю ванну, хожу в уборную, ем, учусь, иногда грешу, читаю и ложусь спать. Вот и записываю самые ключевые, переломные моменты в моей жизни, а в основном, они связанны именно с Себастьяном Михаэлисом. И, поверьте мне, я это говорю для знающих и верующих в судьбу. Вы думаете, я просто так упоминаю это явление каждый раз? Нет. Это нельзя понять или как-то объяснить, в науке нет этому объяснения. Это можно прочувствовать лишь тем, что есть в нас самих.       Осмелюсь заявить, что, когда толпа людей собралась в душном помещении, пропитанным ладаном и церковными свечами, я инстинктивно осмотрелся по сторонам. Стечение обстоятельств, Божий план, совпадение — называйте это как хотите, но я вновь встретил его, как он и говорил. Умиротворенно сидящего, замершего, подобно статуи, бездушного демона в пяти метрах от меня. Он так пристально смотрел сквозь священника, растворяясь во свете свечей, прибывал в трансе мыслей. Я обомлел. Как некогда сказал он — мы встретились, и встретимся вновь, благодаря прописанному плану, чередой сложившихся событий, переплетенных нитей, и только так. Но я совсем не ожидал увидеть его здесь, казалось, что такой человек априори не может быть верующим. Он больше вызывал впечатление богохульника. Я, слегка приоткрыв рот, засмотрелся на него с непритворным удивлением. Только его резкий взгляд на меня заставил вздрогнуть и живо отвернуться в нарастающей панике. Сердце бешено заколотилось, но не от страха, а больше из-за болезненного интереса к нему. Как он смог заметить меня? Или Себастьян чувствовал моё присутствие, или следил за мной всё это время.       Через мгновение, я снова осмелился взглянуть на него отведенным взглядом и увидел я на лице прикрытые глаза, и что-то похожее на слабую улыбку. Его гримаса выражала самодовольствие. Какой высокомерной занозой он был в моем разуме. Однако я не переставал смотреть на него, напрашиваясь на ответный взгляд. Больше на меня он так и не посмотрел. Это была наша маленькая глупая игра. Когда богослужение и всеобщая молитва закончилась, Себастьян подошёл ко мне, застав перед выходом из храма. Семья уходила вдаль, не соизволив даже обернуться, время замедлило свой ход.       Чего ты желаешь.             Чего ты ждешь.                   Оставь меня.       Вновь я вижу эти лукавые карие глаза, смотрящие в душу и видящие меня насквозь.       — Вам что?       Я заговорил первым, слегка грубо и холодно. Этот человек непроизвольно настораживал меня всем своим видом, хотелось сбежать. Мне не хотелось признавать себя слабым Авелем, поэтому я смирно застыл на месте, как бы принимая участь встречи.       — Как грубо. И это после молитвы… Не слишком ли лукавы ваши уста? Поете о благочестии, а сами так неприветливы.       — Как и все мы. — Слегка печально сказал я, отводя взгляд вниз.       — Согласен. Не рады видеть меня?       — Вы как считаете?       Мужчина громко усмехнулся надо мной.       — Я всё время думал о вас и о нашем диалоге. Миновали одинокие дни и долгие вечера, но я вспоминал ваши глаза, и во мне просыпалась неутолимая жажда встречи. Я чувствовал, что во мне растекается живая тяга к вам. А вы вспоминали обо мне?       Мои глаза округлились, по телу рассыпалась незримая дрожь, и сердце упало в желудок. Я тогда не понял, в чём заключался смысл произнесенных слов, но неведомый мне доселе незримый огонь зажегся в моей груди. Я подумал о могущественном чувстве, что способно свести нас с ума, толкает к преступлению, заставляет прочувствовать губительную страсть под обжигающими лучами, испить до дна чашу сладострастного напитка. Он это сказал так ласково, без единого намёка на лукавство, что я вдруг потерял бдительность.       — Думал… Честно, я решил, что мы не встретимся больше.       — А я был прав, получается.       — И вы довольствуетесь этому, по всей видимости.       — Довольствуюсь? Предположим.       Я обернулся назад и заметил, насколько отстал от семьи.       — Мне нужно идти, извините.       — И вот вновь вы убегаете… О, так вы со семьей здесь? Погодите, у меня есть одно предложение. Не желаете прогуляться за увлекательной беседой? Я договорюсь, как раз и повидаюсь с Винсентом. Если хотите, конечно же.       — Вы что, предпочтете мою компанию, вместо моего отца, с кем вы изначально и хотели свидится?       — Да. Так что? — Он улыбнулся шире.       Чего-то он явно недоговаривал. Я прибывал в ступоре, нерешительно кивнув головой.       — Эй! Подождите! — Крикнул я семье, помахав рукой.       Мы с Себастьяном отправились в их сторону. Я шёл спереди, а периферийным зрением наблюдал за чёрной тенью, коим казался мне мужчина. Его шаги почти не были слышны. Отец, мать и Сиэль, услышав мой зов, ожидающе замерли и обернулись. Они явно удивились моему отсутствию среди них, ведь я всегда иду позади, так же бесшумно и задумчиво, как это делал Себастьян. Этим мы были схожи.       — Себастьян Михаэлис, ты ли это? — Ахнул Винсент, зажимая трость сильнее. — Как ты здесь… Какими судьбами?!       — Я вижу, ты постарел.       Себастьян был непринуждённым, даже незаинтересованным, его глаза не сияли, как сияют у людей при встречи старого знакомого. Странно. В нём в буквальном смысле не кипело ничего, а вот отец выражал возбуждённость от неожиданной встречи.       — Я рад тебя видеть, Себастьян, — граф усмехнулся и прищурил глаза, — а ты всё такой же «льстец».       Сиэль озадаченно оглядел мужчину, что был одет в строгий чёрный костюм, а моя мама, приложив руки к груди, воскликнула:       — Себастьян! Сколько же лет ты не посещал Лондон? Ах, как давно мы не виделись! — Рэйчел, вы всё так же прекрасны. — Михаэлис жестом поцеловал перчатку на руке матери в знак признательности.       — Отец, кто это? — Резко отозвался Сиэль.       — Сиэль, знакомься, Себастьян Михаэлис — мой старый друг и партнёр. Мы были довольно близки в студенческие годы. Были однокурсниками в Уэстонском колледже, тогда Себастьян был только первокурсником, а я, обучался уже на третьем, когда мы впервые познакомились. Себастьян, это — Сиэль, мой старший сын, как ты помнишь. Вам, мальчики, возможно, кажется, что вы видите этого человека впервые, но Себастьян знал вас ещё совсем маленькими.       В студенческие? Я был в шоке от услышанного.       — Рад познакомиться. — Как и всегда, он приветливо пожал руку и грациозно улыбнулся. — Мне очень приятно узнать о вас в уже сознательном возрасте. Вдруг во мне засело чувство маленькой ревности, как дети ревнуют своих родителей к другим детям, когда те уделяют им больше внимания. Я наблюдал за ними отчуждённо, уже жалея про себя, что согласился на эту авантюру. Но это было неизбежным затмением.       — И мне очень приятно. Вы очень выросли с момента, когда я видел вас в последний раз. — Ответил Себастьян.       — Ох, да, много лет прошло с той поры. А как ты уже успел познакомиться и с моим младшим? — Отец наконец-то обратил на меня своё внимание.       — Мы познакомились недавно, перед Рождеством в книжном магазине. — Вдруг он выдал все мои потаённые карты на стол, какие я хотел скрыть.       — Приличное время. И он ни разу не заикнулся про тебя, подумать только. — Тут Винсент остановил свой взгляд на мне и вздохнул. — Это тогда, когда мои сыновья ездили за подарками? Да, кажется, в этот момент.       — И мне Сирил ничего не сказал!       Подумать только, до чего же Сиэль нагло вторгся в это. Кажется, я был уже достаточно взрослым, чтобы иметь свои секреты, но кого это вообще может волновать? Меня одолевали неприятные чувства.       — А я обязан был? — Нахмуривая брови, дерзко ответил я ему.       — Так, это не важно. — Себастьян, учуяв наши напряженные отношения, вовремя перебил нас. — Винсент, я хотел бы, если ты не против, пройтись с твоим младшим. Нам есть о чём поговорить, он растёт таким смышленым умом у тебя. Почему-то тогда я не замечал, насколько этот исход событий повлияет на мою дальнейшую жизнь. Стоило уже тогда обратить внимание на его слова, что так подозрительно звучат. Бдительность обошла меня стороной.       — Я не против, ты, так назовём, доверительное лицо и хороший рассказчик. Не удивительно, что и Сирилу стало с тобой интересно, ведь он и правда смышлён. И вот ещё что, а как же мы? Приходи к нам на ужин. Поболтаем, вспомним бывалые годы.       — Сегодня вечером я буду занят, увы. Может, в следующий раз?       Я заметил, что он очень неохотно разговаривает с отцом, будто бы заставлял себя понапрасну напрягать мышцы рта, лениво оттягивая слова. Я обязательно спрошу об этом у него потом.       — Что ж, передай нам весточку, мы будем рады тебе в любое время. Только не задерживай с этим, как ты любишь.       — Обязательно.       — Кстати, вы чем-то похожи. Сирил сейчас напоминает тебя в юности.       — Правда? Неужели.       — Да-да. Сирил, я позже с тобой ещё поговорю. А сейчас, хорошей прогулки. Будь дома в семь и не задерживайся.       Странное чувство поселилось во мне от взгляда, которым оглядел меня отец. Столь недоверчивый и напряженный, что стало не по себе.       Окутавшее меня смятение и этакий мандраж не давали поймать спокойствие наедине с ним. С появлением первых зловещих громыханий на небосводе, Себастьян достал сигарету и дружелюбно предложил мне, отчего я не отказался. Мы шли по дорожке мимо красивых зданий центра города, где обитала чистота и свет людей, привычных моему глазу общества. Проходя дальше, прекрасный и людный мир, где я чувствовал себя всё ещё в безопасности, всё дальше уходил за горизонт. Повернули за угол, прошли дальше — и вот, от прежнего светлого мира не осталось ничего. Зловещий запах отбросов, мусора и бездомных окружил нас, улочки сузились, грязные фасады зданий броско бросались в глаза, пьяницы мерзко завывали песни, а аккуратные девушки высшего общества, точнее, женщины — сменились на куртизанок. Но я шёл за ним, словно молчаливый пёс уверенно идёт за хозяином. Всю дорогу мы не разговаривали, не знаю отчего. Он владел мной, знал будто всю жизнь, а я его не видел, не замечал. Стоило преодолеть незначительное расстояние от центра, так ты уже оказываешься в совершенно другом мире. Отец берёг меня от этого мира, потому нога моя никогда не вступала на эту греховную землю. Вот там, мне стало уже по-настоящему тошнотворно и страшно. И открыл я для себя понятие о «двух мирах». Чистый и грязный, благосклонный и греховный, понятный и непредсказуемый. Былое доверие к мужчине пропало, тогда я подумал о том, что же я натворил? Какой чёрт надоумил меня пойти за ним? Чары ли окутали меня…       — Не привычное для вас место, да? — Вдруг заговорил он первым.       — А? Да. Зачем вы меня привели сюда?       — Хочу показать вам другой мир, расширить ваш кругозор. Это вам будет даже полезно, не сомневайтесь, доверьтесь мне. Мне печально от того, что вы не цените свою жизнь.       — Почему вы так решили и почему я должен верить вам?       — Вы уже доверились и пошли за мной. Выбор за вами, разумеется, но уверяю вас, что вы упустите многое. И я не решил, я вижу это. Меня не устраивали его слова, как и мотивы, которых понять было до невозможности трудно.       — Посмотрите на этого нищего.       Грубая кожа перчаток коснулась моего подбородка, заставила повернуть голову, и мой взор упал на лежавшего, умирающего старика. Я ахнул от столь противного зрелища. Он был весь потаскан жизнью: лежал в каких-то грязных и зловонных лохмотьях, перепачканных в крови внизу живота, а полупрозрачные глаза смотрели в пустоту, на них считалась печаль и ненависть ко всему сущему. Рот нищего был испачкан рвотой, что засохла на его густой серой бороде, а сам он, находясь на грани смерти, бормотал себе под нос невнятные слова.       Моё лицо исказилось в гримасе ужаса и отвращения. Я никогда не видел нечто подобное. Мне захотелось кричать, отойти и отвернуться, но ком в горле и тупое оцепенение мешали издать какую-либо реакцию на невыносимые чувства, пожирающие меня изнутри. Ладони вспотели, — несмотря на то, что погода была морозной, — и сжались в кулаки. Я отвёл глаза и посмотрел на Михаэлиса, с надеждой разглядеть в них защиту взрослого человека, подобно тому, как отец оберегает ребёнка своего. Но та маска, что была изображена на его лице… На его лице расплылась мягкая улыбка, а брови слабо приподнялись вверх в ироническом сочувствии.       — Его зарезали ножом, этому старику уже ничем не помочь. Не знаю за что, у этого бедняги и красть нечего. Теперь видите обратную сторону медали? А ведь это — капля в море.       — Но зачем вы… Зачем вы мне это показываете, да ещё и говорите так спокойно! Мы можем ему помочь?!       Липкое, медленное, до жути неприятное нарастающее чувство беспокойства подходило сзади. Карие глаза холодно посмотрели мне в душу.       — Потому что вы, в отличие от него, способны на нечто большее в жизни. Возрадуйтесь же тому, что вы не на его месте, ибо вы более важны миру, чем он. Вам повезло родиться в состоятельной и богатой, многоуважаемой семье, а ему нет. Всю жизнь он скитался здесь, в нищете, борясь за своё никчемное существование в то время, когда вы ещё на свет не появились. А когда вы явились, вы были обогащены всеми благами жизни: вкусной едой, горячей ванной, мягкой постелью, слугами, и совсем не знали забот. В то время, как вы только начинаете жить и наслаждаться жизнью, когда вас ещё ждёт будущее — он заканчивает её здесь, совсем одинокий, голодный, мокрый, болезненный и умирающий, истекающий кровью на грязной земле и никому до него нет дела. Почему вы так напуганы, словно видите это впервые? Нет, вы видели это и раньше. Вспомните даже того библиотекаря, уверен, он тоже небогат и такой же человек с трудной жизнью, обогащённой унылостью и тяжёлым грузом. Просто вы не хотели замечать то, что видели. И сейчас, вы этому человеку, как и многим другим, ничем помочь не способны.       — Вы не знаете меня. И как я жил всё это время! Нет, не знаете!       — Не знаю? Я предполагаю, что вы, как второй сын, остались без должного внимания, всё внимание досталось наследнику. Вы пытались наполнить своё одиночество книгами, вечно оставаясь в тени. Верно? Тогда, вы чем-то похожи с этим стариком. Скорее душами, чем материально. Внутри вы такой же нищий. Поскольку я знаю, вы, Сирил, родились болезненным ребёнком. Это всё то наследство, что досталось вам от матери. Ну и конечно же эти голубые глаза, наполненные радостью и блеском жизни, что ждёт вас впереди. От этого нищего вас отличает только благосостояние, но вы оба болезненные и одинокие, никчемные создания без цели в жизни.       Мне не передать здесь, что я тогда чувствовал. Я оцепенел, в моих фибрах души горела ненависть и обжигающая обида. Себастьян Михаэлис был одним из тех, кто не боялся в открытую выражать собственные мысли, он был чересчур прямолинейным и наглым человеком. Его не волновали чувства других, он был настоящим монстром. И тут я испугался его, потому что отрицал свою очевидную схожесть с ним. Себастьян ставил себя выше других и без чувства совести уничтожал каждого, кто попадался ему. Тогда я понял: с ним нельзя торговаться, нельзя договориться, потому что он не человек — это демон, посланный прямо из преисподней.       — Кх-х-х… — Неожиданно захрипел старик и я обратил на него внимание. Он протягивал руку в мою сторону, помутневшим разумом издавая глухие, едва разборчивые слова. — Ты…ты…кх…убил.       Это стало последним, что бездомный сумел сделать перед тем, как отхаркался кровью и замертво упасть вперёд с предсмертным воплем. Увиденное заставило меня очнуться и вскрикнуть, схватиться за волосы и поскорее убраться прочь и от него, и от Себастьяна. На моих глазах выступали предательские слёзы, голова тарахтела, гудела, звенела, и я перестал осознавать действительность, меня окутал шок. Я почти сбежал с этого места, как Себастьян крепко схватил меня за руку и отвёл куда дальше, а я даже и не сопротивлялся. Когда мы прилично отошли от места трупа, то только тогда, он остановился и крепко сжал мои плечи. Я пытался отдышаться. Я был всего лишь ребёнком в этом огромном, страшном мире.       — Сирил, послушайте. Я знаю, что вы сейчас испытываете тяжелые эмоции и очень сочувствую, но, посмотрите на меня. — Мужчина легким движением приподнял мой подбородок, и мы встретились взглядом. — Вы необычный мальчик, вы способны научиться многому, разгадать законы своей природы и даже больше, ведь вы тоже происходите от рода Каина, каких редко встретишь. Таким являюсь я, таким являетесь вы, таким был и ваш отец. О, да, он заметил наше сходство, а знаете почему? Конечно — нет, только догадываетесь, что мы на самом деле схожи в мировоззрении. Я говорю о том, что сейчас вы находитесь на стадии зачатка великого ума, и вам необходим наставник. Если вы потеряете себя, так и не найдя свою настоящую натуру в этом густом лабиринте — вы пропадёте так же, как и этот старик, или ваш отец… Я вижу это, потому что сам был таким.       — О чём вы?.. Мой отец?..       Я не совсем понимал всё то происходящее, не верил в эту порочную реальность и с трудом переваривал мысли. Себастьян обречённо закрыл глаза с видом, будто бережно подбирая слова.       — Эта долгая история, которую я вам расскажу в следующий раз. Ну же, очнитесь, признайте увиденное и успокойтесь. Не уходите в транс.       — Зачем вы это устроили? Прошу, уходите, — я попытался отпихнуть его в сторону, но ничего не вышло. — Оставьте меня! — сорвался я на крик.       — Если я уйду сейчас, вам будет хуже, вы одни в незнакомом месте. Пожалуйста, отдышитесь и позвольте мне вам всё объяснить ясней…

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Вспоминается мне, на обратном пути, Себастьян сказал мне одну вещь: «Вам подвластный любые возможности, любые пути, что выведут либо на белый свет, либо заведут в беспросветную чащу. Выбирать тебе, но мой дом находится в самом укромном и тёмном месте, на холме, среди грустного леса и мутного тумана, и я жду вас в гости.» Так же, он многое разъяснил мне из произошедшего. Принимая реальность, даже самую отвратительную и нежеланную, мы таким образом принимаем и своё природное мужество. Это закаляет нас. Он учил меня не жить фантазиями, а черпать многое из самой жизни, ведь человек, живущий в мире материальном, принимая все его недостатки и невзгоды, становится по-настоящему сильным и властвующим над самой жизнью. А всё то таинственно-мыслительное, мир духовный, лучше перенаправить на нечто возвышенное, божественное и непостижимое, именуемое любовью, достоинством, отвагой и честью, к которым стоит прислушиваться глубоко внутри себя самого и стремиться к этому прекрасному идеалу красоты внутренней. Не так важно, что творится вокруг, важно лишь то, как ты на это смотришь и как ты это воспринимаешь, анализируешь, проглатываешь и заключаешь в себе в конечном итоге. Не строй иллюзий, смотри на реальный мир объективно, и только тогда, ты будешь по-настоящему счастлив. Когда я спросил его о том, почему он выбрал именно меня в качестве слушателя его идей, он ответил: «Вы та недостающая часть в моем механизме, что самому смешно становится. Вы вольны уйти в любой момент, сами понимаете. Но вы, Сирил, именно то, что я искал всю жизнь. Воспринимайте это, как хотите, как и все мои слова, собственно. Может нам будет весело. Ещё сигарету?»       У меня был выбор, больше ничего и не было. Пойти за ним, либо идти за семьей. Сам я не мог выбрать нечто другое, то, чего я мог бы построить сам. Мне некуда было стремиться, и я ничего не желал. Я весь горел от мысли, что этот человек может завладеть мной. Вот так я и познакомился с Себастьяном Михаэлисом.