The Collapsar

      На черных виселичных балках             Висят лихие плясуны.       Кривляясь в судорогах жалких,             Танцуют слуги сатаны.       Как дернет Вельзевул их за ворот и, шлепнув             Поношенной туфлей по лбам, едва-едва       Совсем не оборвав, — как пустит их, притопнув,             Плясать, плясать под звон седого рождества.       Меня всё не покидало видение, расплываясь остатками мутного сна перед глазами. Полный хаос и разрушение поселились во мне, пока я вспоминал этот ранее не виданный мне образ. Дьявола, толкающего на грех.       Человека, что одевался лишь в черные костюмы, не покидала мирская тоска. Он шёл с бездонными глазами, никуда не торопясь. Будто бы не замечая окружающий его смрад, напевал под нос песенку о бессмертии своём. Этот человек считал себя частью вселенского хаоса и обрекал себя на вечные скитания. Всю жизнь он искал лишь одного человека, который способен разделить с ним текучее одиночество, иметь эстетическое, сакральное начало души, подобно играющей арфе. Он отвергал каждого, кто навязывался к нему в друзья. Избранный круг лиц, отобранный им самим, занимал отдельное место в сердце, но они не звучали, не грели, не напевали — с ними просто было приятно иметь дело. Всё это было не тем, чего он на самом деле жаждал, отдавая большее предпочтение надежде найти ту самую звучащую для него арфу. Человек чтил всех древнегреческих Богов, искусство и литературу, а все его мысли занимал сплошной декаданс. Его чашу переполняла страсть и эротические сны по трепетному образу из его сновидений. Сам человек был подобен ненасытному дьяволу, ищущий заблудшего агнца из стаи старого пастуха. Ему хотелось украсть это маленькое беззащитное создание и окутать в чарах своих, отнять его девственную невинность и превратить в подобное ему существо. Нравилась ему и власть, и потеха.       Я узнал про этого человека многое, пока сам шёл по тернистым дорогам глухого леса. Поднявшись на самую вершину холма, я узрел возвышающуюся надо мной тень. Он смотрела на меня с презрением, но одновременно его взгляд пропитывался ко мне состраданием и особой нежностью, сводящую меня с ума. Я был опьянен его неподдающейся природной красотой. Такой томный взгляд я никогда за всю жизнь не видел, а узрев, прочувствовал всю свою ничтожность перед ним. Он смотрел на меня так, будто бы раздевает меня. Холод облип тело, и я понял, что оказался обнажённым. Мне становилось дурно, меня бросало и в дрожь, и в пот, я краснел и избегал пронзительный взгляд. Но как он был красив. Чертовски красив. В эти минуты его острой пытки, я испытывал дьявольское возбуждение перед ним, ощущая гнёт смертельного греха. Порок заполнял мои раскалённые вены, и пламенем бушующего адского котла играл пылающие огнём ноты. Я возжелал его, как никого другого не желал. И тут он подошёл ко мне, окутал в свои крепкие объятия. Ноги становились ватными и, обессилив, я упал на землю в удушающем мраке. Ещё один человек плакал с утра до ночи, он понял, что родился. Сквозь вопли и слёзы, можно было услышать мой истерический смех. Я заливался колющим смехом, ведь осознавал, что он выбрал меня.       В душном зале собиралась толпа людей, воздух пропитывался отдушкой дорогих духов мадам и табачным дымом сигар джентльменов. Остатки ночного видения плыли перед глазами весь день, отчего постоянно кружилась голова, и мое тело порой одолевали судороги. Я знал чем, нет, кем был вызван мой ночной кошмар, и это настораживало меня больше всего. Я находился в странном обременяющем состоянии, будто бы вязкий деготь застревал в пересохшем горле.       Пьеса, что длилась почти три часа, оказалась неимоверно скучной и скупой в своем повествовании. Хотя я и пытался внимательно следить за сюжетом, в иной раз я заставал себя в полудреме, потому все мои воспоминания стали обрывочны. Спасение я находил в антрактах, тогда я облегченно вздыхал и радовался двадцатиминутному отдыху, перед мучительной пыткой нелепых актеров, которые по большей части являлись любителями. Я бы мог уйти в любой момент, но на ужин меня ожидала куда более ужасающая участь. Моя маленькая погибель.       Я почувствовал, что больше не в силах продолжать пытаться заставлять себя быть там, где мне не хочется быть. Нервы мои расстроились настолько, что от волнения расстроился и желудок. Поднявшись с места, я почувствовал себя таким слабым и измученным, что, казалось, двигался уже машинально, бредя к выходу. Пьеса для меня была окончена, и я, пробираясь сквозь толпу, неловко спотыкался об их ноги и тихо извинялся.       Глоток прохладного воздуха стал освобождением после очень душного помещения. Я огляделся по сторонам. На темной улице было безлюдно, лишь изредка доводилось встретить пару запоздалых прохожих, сонно тащившихся домой. Фонари казались блеклыми светлячками на фоне огромной сияющей луны, и таилось в ней полуночное предзнаменование. Луна — отражение глаз. Когда двое смотрят на нее с разных точек земли, они непременно встречаются взглядами. «А Себастьян сейчас смотрит на луну?» — отчужденно подумал я, пряча холодные руки в карманы пальто. Не дам точного ответа, почему тогда я подумал о нём. Я смотрел вверх, на небо, что выше облаков, на падающие снежинки, на мириады звезд, и помимо всех мыслей о бесконечности повторяющегося бытия, мои мысли в основном занимал тот, кто сегодня       придёт к нам на ужин. И я так много думал о нем, что самому неловко, будто бы вторгаюсь в личное пространство.       Из театра я вышел намного раньше, чем предполагал кучер, поэтому на месте его, естественно, не оказалось. Закуривая сигарету, я решил пройтись немного дальше, как заметил рядом с театром, на противоположной стороне, маленькую католическую церковь. Заметил я её благодаря моему слуху, что так чутко уловил ноты играющего органа за священными дверями. На самом деле, она раздавалась совсем тихо, музыкант явно брал низкие ноты, а божественная мелодия звучала неистово мрачно, но с манящей силой будоражила своим тоном, и успокаивала некой приятной печалью. Если вы когда-нибудь слышали музыку на органе, то поймете меня, насколько она бывает разной. Я зашёл внутрь и первым, что привлекло мои глаза — сам музыкант. Точнее, его лица я не видел — он был повернут спиной к верующим, — но он был не в церковных одеждах, а в обычном строгом костюме. Мне это сначала показалось странным, но уже позже я узнал, что он был всего лишь учеником; этим вечером начинающий священник решил потренироваться на органе. Людей в помещении было очень мало, каждый сидел на отдельной лавке и думал о своём. Кто-то читал Библию, кто-то молился про себя, а кто-то просто спал. Контингент этих людей составлял из разных сословий, но в основном же бродяги, воры, нищие; здесь они были, желая согреться от холода, а кому просто негде было спать, и находил здесь своё убежище. Мне вдруг стало неловко, но, казалось, меня не замечали, поэтому я просто присел на самый дальний ряд и позволил себе расслабиться, музыка то и правда была неплохой, такой умиротворяющей и загадочной, даже в сон клонило порой. Лунный свет проходил сквозь витражи, создавая эффект присутствия потустороннего мира, а огоньки свеч заливали помещение медовым, мягким светом. Воздух пропитан церковной водой и ладаном, запах словно растекался внутри моих жил и заполнял легкие, давая забыться в этом отрезке времени. А мелодия всё играла, иногда ускоряя темп, а затем снова плавно проливаясь, подобно спокойному океану.       Последние ноты выдались самыми мрачными, и тогда музыкант окончил свою игру. Раздались тихие аплодисменты, люди в зале будто бы вышли из транса зачаровывающей, волнующей разум музыки, а я вместе с ними. Я ощутил приятное нутру благоговение к автору, никогда ещё до этого мои уши не слышали столь чарующую музыку. Органист действительно обладал талантом и это меня в нём и привлекло. Он повернулся лицом к слушателям и тогда я сумел рассмотреть его. На моё удивление, он оказался молодым человеком, примерно моих лет. Его темно-зеленые глаза смотрели так безмятежно, наполненные радостью и блеском жизни. Волосы же его были русыми, они замечательно сочетались с его здоровой бледной кожей, — которая обычно присуща юности, — и миловидными, аккуратными чертами лица. Мне тогда подумалось, что этот человек действительно был рожден, чтобы стать священником или типа того, ведь в нём сочеталась вся та ясная безмятежность и искренняя преданность своему делу. Он мне показался безумно красивым. Наши взгляды пересеклись, и он подарил мне свою лучезарную улыбку на одно мгновение, но даже за мгновение я смог разглядеть ровные белые зубы. Что-то и правда во мне перемкнуло в тот миг, больше похожее на светлую искру, заставляющую верить меня в надежду на спасение от нашего грешного мира. Даже в полумраке, его ангельское лицо будто светилось поцелуем Господа.       Я встал с места и подошёл к нему, как заколдованный.       — Извините. — Он вновь сел за орган и посмотрел на меня с особой заинтересованностью. В моём сердце разбушевался огонь. — Я хотел сказать, что ваша игра была просто потрясающей! Вы так умело играете на органе… Хотел бы поблагодарить вас за ваш дар и… Может, я могу как-то помочь вам или вашему храму? Да, я бы хотел пожертвовать храму немного денег.       — Я так рад, что моя скромная игра вам понравилась. Если хотите пожертвовать храму, то скриниум вон там. Ваша помощь неоценима, спасибо, вы так добры.       Его голос, его потрясающий голос заставил меня утопать в сладком восторге. Убаюкивающий, ласковый и нежный; он говорил так, словно напевал колыбельную, что поют матери своим детям. Я тут же растрогался, отводя взгляд на пол. Перед его непорочностью, я чувствовал себя грешным, грязным, падшим человеком, который был недостоин смотреть ему в глаза.       Мягкая улыбка органиста заставила выйти меня из ступора, но осознал я это позднее, и, видимо, его это позабавило.       — Я вижу, что вы хотите сказать мне что-то ещё. Давайте не здесь, отойдём в более уединенное место?       Я неуверенно кивнул, и он плавным движением поклонился народу в знак благодарности, чем-то напомнивший мне Сиэля и его манеру управлять своим телом. Вместе с ним мы вышли что-то на подобие террасы, окруженную кустами и соединением зданий храма, который оказался намного больше, чем с вида от главного входа. Он предложил пройтись по окрестностям во время разговора.       — Я сразу понял, что вы подойдете ко мне, как увидел вас. Вам правда понравилась игра? Ах, да, извините за мою невежливость, я забыл спросить ваше имя.       — Мое имя Сирил Фантомхайв.       — Очень приятно, у вас чудесное имя. Такое же, как и у британского драматурга из начала семнадцатого века, Сирила Тернера.       — Правда? Я не слышал о нем...       — Да, он написал такую пьесу, как: «Трагедии атеиста, или Месть честного человека». Очень поучительная, кстати говоря. А меня зовут Августин. Просто Августин. Очень приятно. Я обычно никогда так не веду беседу с прихожанами, но вы так увлеченно меня слушали, действительно слушали, в то время как остальные отстраненно витали в своих мыслях, я хорошо это заметил.       — Как вы заметили, если сидели спиной?       — Милый мой, у Бога глаза и уши повсюду, он видит и слышит каждое свое творение. В момент игры я всегда закрываю веки и таинственно осязаю взором Господа. Мне не нужны лишние глаза на затылке, чтобы чувствовать слушателей.       — И вы правда чувствовали меня? — произнес я чуть слышно, затаив дыхание.       — Конечно, правда. Сейчас я даже чувствую намного острее, чем обычно. Сирил, вас гложет что-то? Знайте, что вы всегда можете придти в исповедальню, наши двери открыты для каждого.       — Нет, я не думаю, что…       Вдруг он замер на месте. Его рука деликатно легла на мое плечо, и он посмотрел мне в глаза.       — Право! Все мы грешны. Не бегите от правды, вы ещё очень юны и всё ещё способны пойти по правильному пути. И помните: каким бы запретный плод не казался сладким, не стоит поддаваться искушениям дьявола — это приведет вас к необратимым последствиям.       Как и эта встреча заставит мою жизнь и мои суждения измениться, вы узнаете позже. Я знаю, что сам я о себе ничего не знаю, и мне трудно рассказать о своем внутреннем мире, если бы меня кто-нибудь об этом спросил. Изучать мир, познавать его сущность, разгадывать тайны своей природы и находить истинный смысл своего предназначения — в семнадцать лет это было очень сложно. Некоторым людям это сложно и в двадцать пять, а ещё сложнее тем, кто в сорок так ничего и не понял. Мне повезло меньше всего. Я рано повзрослел, так же рано и состарюсь. И это произошло не по моей воли, а по воли самой вселенной, что, кажется, нас вовсе и не любит. Ее бушующие выходки плохого настроения ломает кому-то жизнь, крупицу жизни, но разве ее это волнует? Ни капли. Так же и нас не должен волновать этот мир. Только я почему-то волновался больше всех.       Встреча с Августином дала мне надежду, что я когда-нибудь смогу обратиться к Богу с чистыми руками и полюбить свет Его. Надеялся, что и меня можно так же полюбить. Но мне не нужна была вечная жизнь где-то в том месте, которое люди прозвали раем. Я бы не пережил более вечные скитания, чем на земле, а вдобавок к этому ещё и вечное веселье, бесконечное не пьянящее вино и хохот ангелов. Это уж явно не вписывалось в концепцию моих предпочтений. Я желал лишь о спокойной смерти и вечной мерзлотной темноте. Да, очень скудные желания.       Когда я вернулся к театру, уже более свежим и спокойным, то на месте встретил своего скучающего кучера. Он, конечно же, обрадовался, как увидел меня, ведь ждал целых полчаса.       — Господин Фантомхайв! Где вы пропадали? Я уж думал, что в театре засиделись, а вы вон как, из темноты появились! Почти напугали меня. Не опаздываете ли вы на ужин, господин?       — Нет, все в порядке. — На самом деле я уже знатно так опаздывал, отец будет недоволен. — Я в церковь ходил, прошу прощения.       — Что вы, за такое и не просят прощения! Тем более у меня, господин!       И, правда, я был слишком вежливым и учтивым к каждому человеку. Я всегда осознавал, что в гробу и под землей — мы все одинаковы, все равны перед смертью, а деньги и статус — это так, людская прихоть властвовать и подчиняться.       Сев в экипаж, мы тронулись. Мой ужас вновь начал подло подкрадываться сзади, заставляя тело трепетать волнением от осознания, что Себастьян там. И уже наверняка ждет, если я правильно оцениваю значимость своей персоны. В последнее время мысли мои днями и ночами были о нем. Как бы я не пытался выкинуть его из головы, он все время назойливо возвращался — это утомляло. Конечно, я был и в состоянии предвкушения, наполненным букетом различных чувств и вкусов от этого предвкушения. Больше всего меня интересовал не сам факт его присутствия на ужине, а то, почему он все же решил навестить мою семью. Где-то в глубине души я уже тогда догадывался, что он приходил именно ко мне, но он мог бы придумать более удачный способ для самого себя. Я хорошо запомнил первую встречу Михаэлиса с моим отцом, и отчего-то был уверен, что ранее случилось нечто невообразимое между ними. Помню ведь, как Себастьян смотрел с неким отторжением на отца. А он что? Мой отец и знаку не подал, его эмоции были самыми настоящими. И больше всего именно это меня волновало. Возможно, он играл на публику, как обычно он это делает, но интуиция твердила мне неладное.       С этим настороженным чувством я и проснулся уже перед порогом ступеней нашего поместья. Мы приехали. Я был слегка удивлен тому, что не заметил, как проспал всю дорогу. Который был час — не знаю, но, видимо, я не сильно опоздал.       Меня встретил наш дворецкий с японским именем Танака. О его прошлой жизни я не знаю ничего, но, спросив у отца, мне удалось выведать, что этот человек правда был родом из Японии, только корни его происходили от европейской нации. А сколько именно ему было лет, не знал, но еще в моем детстве он был таким же старым, как и есть сейчас. Хоть ему уже пора бы и на пенсию, Танака всегда отличался хорошей физической подготовкой, профессионализмом своей работы и безупречным образованием. Забавно, но именно он и научил меня в возрасте пяти лет определять время по часам, за это я очень ему благодарен; мне было приятно хвастаться Сиэлю, что я научился этому раньше него. Наш дворецкий был по отношении к нам — сколько я себя помню — очень учтивым, заботливым и добрым. Он мне всегда нравился. Даже в нашем детстве, он относился так же с глубоким уважением и признательностью.       — Господин Сирил, ваша семья уже собралась за столом, вы немного задерживаетесь. — Проговорил он, снимая с меня мокрое от снега пальто.       — Моя вина, не уследил за временем. Скажите, Себастьян Михаэлис уже здесь?       Словно я хотел избежать его, всем сердцем надеясь, что он не смог приехать. Перед ответом я разволновался еще больше. Меня потихоньку кидало в жар.       — Да, господин Себастьян вас так же уже ожидает.       Я почувствовал, как сотня иголок в мгновение укололи мое тело. Не подав виду, что мои надежды расстроились, мы поспешили в столовую.       Оказывается, что я вовсе в чувствах толком не разбираюсь. Не в силах отличить страсть от ужаса, я и не понимал, что на самом деле я хотел увидеть его. И в порыве заблуждений, перед дверью, я замешкался.       — Танака, подождите, не открывайте дверь.       — Это ещё почему, господин? — Он отпустил дверную ручку и удивленно оглядел меня.       — Можно спросить у вас совета? — Я не ожидал таких просьб с моих уст, сам удивившись в ответ.       — Совета? Меня?       — Я знаю вас с самого детства, только вам и доверяю. К тому же, вы очень мудры.       — Ох, вы не желаете присутствовать на трапезе?       — Можно и так сказать… скажите, доводилось ли вам когда-нибудь испытывать волнение перед встречей с человеком, который вводит вас в ужас?       — Господин, вы говорите о Себастьяне Михаэлисе?       Я промолчал, мой язык был не в силах признаться в этом.       — Скажу вам так. Нет, не испытывал, ведь боятся кого-то очень глупо. Пожалуйста, не думайте, что я говорю о вас, ибо это не так. Простите меня за грубость.       — Нет, продолжай.       — Страх не вызывает ничего, кроме как выражение слабости. Не мучайте себя этим, вы далеко не слабый человек, я как никто другой видит это. Ваша семья очень вас ждет и знайте, что в любом случае она, как и я — будем рядом. Не переживайте, все пройдет хорошо. Это всего лишь очередной ужин.       На лице дворецкого растянулась столь добрая улыбка, заботливая улыбка, что это и правда помогло мне успокоиться, взять в себя в руки и придти в себя. Я глубоко вздохнул и отблагодарил за эти успокаивающие слова, он подмигнул мне и распахнул двери.       Я убеждал себя, что его власть надо мной исчезла и что он не сможет обрести ее вновь. Мой взгляд сразу же, как бешеный пес, по инерции ринулся к фигуре, что сидела напротив моего отца за столом. Увидев его, я ощутил, как побледнел, а затем зарделся. Вместе с досадным принятием реальности, мои ноги ослабли, а сердце заколотилось с такой оглушительной силой, что грудь готова была разорваться. На мгновение мне показалось, что все мои благие убеждения пошли прахом, ничего не осталось от той уверенности, что была секунду назад.       — Наконец-то ты вернулся, Сирил. Присаживайся, а то мы уже и без тебя начали. Ты сегодня поздновато, неужели театр так долго шел?       Мой отец, казалось, даже рад был видеть меня. Я вдруг уже засомневался и в реальности происходящего, но жаль, что это не оказалось сном. Я присел на свободное место, которое оказалось рядом с Себастьяном. Мы сидели за обеденным столом прямоугольной, немного удлиненной формы. Так получилось, что Себастьян и Винсент сидели друг напротив друга, моя мать сидела слева от отца, Сиэль справа, а я присел между братом и мужчиной. Выбор и так был невелик.       Стол был накрыт сыто: телятина средней прожарки, запеченная рыба, много овощей, красное полусладкое вино, белое сухое вино, картофель. Позже должны вынести ещё и десерт, как и положено у дворян. В самом центре стола в вазе стоял свежий букет из веточек кипариса, бусинок рябины и белых, ароматных роз. Букет по-настоящему был красивым украшением и хорошо сочетался с белоснежной скатертью. Ещё стол украшали свечи в серебряных подсвечниках, что блестели от теплого света танцующего пламени.       Моя тарелка уже была заполнена едой, даже бокал был полон. Я бы и не прочь положить себе первый кусочек в рот, когда как за целый день ничего в пищу не принял, пропустив даже завтрак, но мой желудок сводило от тревоги, а аппетит медленно опускался вниз.       — Простите за мою задержку, я был в церкви. — Усаживаясь за стол, сказал я и взял вилку в руку.       — Значит в церкви? Тогда не извиняйтесь. Рад нашей новой встрече, Сирил.       Себастьян все это время смотрел на меня, не отрывая взгляд. Натиск его глаз заставил ощутить беспокойство, мои руки слегка задрожали, а сам я погрузился в пучину невроза. Мои губы пересохли, и я смочил их, сделав глоток вина из бокала.       — Да, я тоже.       И после моих слов, на лице Михаэлиса растянулась довольная улыбка. Повисло молчание. Тишину перебил отец:       — Что ж, если мы все собрались в столь чудный поздний вечер, то можем приступать к трапезе. Себастьян, ты прервался. Расскажи нам, где ты все это время был, чем занимался и чем ты жил?       — Ох, это будет скучная история для такого хорошего вечера.       — Ты ведь путешествовал, так поведай нам об этом. Уж поверь, твоя жизнь намного интереснее, чем наша, ведь, сам понимаешь, так мало времени на путешествия, когда так много работы.       — Да, я понимаю. Могу рассказать, что мне довелось посетить Францию, Грецию, Италию, Латвию, Эстонию, Индию и Америку. Чудные же страны, очень чудные! Одно время коллекционировал открытки из этих стран, старинные артефакты, а в основном занимался исследовательской работой. И, самое занятное, что мне удалось воззреть собственными глазами раскопки древнегреческой скульптуры Асклепия, Бога врачевания, в Эпидавре. Это действительно ценный опыт.       — И после столь долгих лет удивительной жизни, почему же ты решил вернуться в Англию?       — Не знаю, что и сказать. Наверное, просто соскучился по родному.       Я незаметно бросил прищуренный взгляд на мужчину, заметив иное: Себастьян рассказывал отцу совсем не то, о чем говорил со мной наедине. Делал он это специально, с особой манерой поведения для некого образа.       В разговоре я почти не участвовал, лишь скупо отвечал на мимолетные вопросы, всем своим видом показывая, что этот вечер мне окончательно наскучил. На самом деле, я ожидал получить из этого вечера особую выгоду, узнать нечто больше дозволенного про Себастьяна Михаэлиса, но, к моему большому огорчению — он держался непоколебимо и уверено в «образе» обычного дворянина. Единственное, что они обсуждали между собой, так это политику, новых музыкантов, игры различного рода, простые воспоминания из прошлого и ничего более захватывающего. Я уже усомнился в том, что мои скверные доводы по поводу Себастьяна могут оказаться правдой, и я просто распускаю клевету внутри себя. Что если этот человек на самом деле ничем непримечательный, просто немного странноват. Но пока я твердо настаивал на мысли, что в глубинах его океана, лежит куда более глубокая тайна.       — Сирил, ты бы не хотел после ужина составить мне компанию? Может, пару партий шахмат сыграем? — Вдруг обратился ко мне Сиэль.       — Я устал. Не хочу.       — Как же мало ты проводишь время со своим братом, мой мальчик... А какие времена хорошие были, когда вы двое и шагу друг от друга не делали! Такие милые. — Засмеялась подвыпившая мать.       — Да, правда, Сирил. Ну, может одну партию? Я даже не помню, когда мы в последний раз проводили время вместе.       — Я сказал, что не хочу. И не приставай ко мне, ты ведь знаешь, что я все равно выиграю.       — Нет! Ты бы знал, как я за все время наловчился. Теперь точно тебе не проиграю!       — Ну конечно. Не бросай мне вызов, я на это не поведусь. Я же сказал, что устал и собираюсь идти спать. А сейчас извините меня.       — Сирил, разве вежливо в самый разгар вечера уходить, когда у нас гости? — Отозвался отец уже с чуть более холодным тоном, когда я вставал из-за стола.       Я застыл на месте и наши взгляды с Михаэлисом пересеклись.       — Отпусти его, ничего страшного, Винсент. Разве в его годы тебе было интересно допоздна сидеть за одним столом с взрослыми и выслушивать их скучные разговоры? Конечно, нет. Пусть мальчик идет.       Отец кивнул мне и, последний раз посмотрев на Себастьяна, я удалился из зала.       Пока я шел к себе в комнату, я размышлял. В глазах мужчины читалось о незавершенном вечере, потому я заранее подготовился, если он вдруг решит навестить меня после ужина. Я же оглядел его с благодарностью, и это светлое чувство не хотело покидать меня до самого конца.       Стоя перед зеркалом комода, я снял с себя пиджак, затем жилет и начал медленно расслаблять галстук. Я видел это потускневшее от печали лицо каждый день, знал наизусть каждое мое внутреннее состояние и то, как оно отражается на моем лике. Но в этот день я смотрел на себя с отвращением, не узнавая собственное отражение. Ещё с минуту я кривлялся, изображая то гнев, то стыд, то радость, то печаль; только все это было другим, я знал, что-то изменилось, совсем незначительное и малюсенькое, но не мог понять, чем именно являлось это отклонение.       Я упал на кровать с лихорадочной усталостью, не в силах взять в руки даже книгу. Моя голова кружилась от зноя дискомфорта, в комнате нечем было дышать. Камин прогрел комнату настолько, что казалось, я находился внутри какой-нибудь печки. Единственный способ справиться с жаром — это открыть окно, только я понимал, насколько эта идея может плохо обернуться для меня с возможным исходом подхватить приступ астмы. Всё же я открыл его. Мне всегда будто бы не хватало свежего воздуха, я всегда задыхался. Легкие наполнились холодным воздухом, когда я, наконец, полностью открыл окно. Шторы засверкали лунным светом, податливо развиваясь ветром. Я закрываю глаза, вдыхаю морозный дым, пока снежинки приветливо налетают на мои волосы. В такт каминного треска раздаются три осторожных стука в дверь.       Я ожидал тебя бессонно,       В надежде, что ты придешь,       И утянешь меня во тьму.       Дверь со скрипом отварилась, а затем раздался голос ночи:       — Холодно здесь.       — Я знаю.       — Мне можно войти?       — Да.       Я обернулся и увидел перед собой того, кто преследовал меня все эти ночи — настоящего Себастьяна, а не того человека, что сидел на ужине вместе с моей семьей. Я знал, что это было так. Притворяться, играть в свою бессмысленную маленькую глупость уже не было смысла, и он вошел в мою комнату, снимая с себя маску.       — Вы ждали меня.       — Ждал.       Наше безмолвное молчание и детское переглядывание продлилось не долго. Мы присели на два кресла, что были расположены напротив камина. Окно я не закрыл.       Полумрак и теплый свет от потрескивающего пламя, создавали прыгающие тени на бледном лице мужчины, а тот казался еще более призрачным. Как важно было бы сейчас выплеснуть наружу ту черную смолу, булькающую на месте души. Безудержная рвота духа. Всполох бури в вечно спокойном оке торнадо. В голове лишь раздраженно звучал вопрос: «С какой целью он здесь?». Может быть это очередной кошмар, а не явь.       Себастьян смотрел на меня пристально, задумчивым взором. Тихий тлеющий демон давно уже сидел подле него, держа чашку чая, улыбался от уха до уха, этакий серебристый серп. Эти глазные яблоки давно наблюдали за мной, преследуя везде. Я видел самого себя. Частые мысли о простых вещах казались тяжёлым грузом, от которого хотелось как можно скорее избавиться, и принять всю трагедию неизбежного наказания, в виде вечной привязанности, которой я сам себя и наделил. Мне хотелось лишь одного — узнать правду, когда как всю мою жизнь мне лгал весь мир, даже не осмелившись взглянуть на меня. И эту правду я почему-то надеялся услышать от него.       — Не будет ли это неуважением к вам, если я закурю здесь? — Прервал тишину Себастьян, уже доставая сигарету.       — Все в порядке, я сам бы не отказался от сигареты.       Мы закурили прямо в моей комнате, долго не разговаривая, иногда поглядывая друг на друга. Создавалось впечатление, что каждый из нас все не решался о чем-то спросить или сказать. Но я сморозил глупость.       — Вы по какому поводу пришли?       Михаэлис, затягиваясь сигаретой, недоуменно прикрыл глаза, и в них считалась предвзятость и холод.       — И, правда, чего это я. Вам ведь обязательно нужен повод, Сирил. И правильно, что повод нужен, ибо без него люди не ходят друг другу, не так ли?       — Ну вообще…       — Вот и я о том же. Если хотите повод, то я дам его вам.       — Нет, простите. Меня просто интересует один вопрос. Только я не думаю, что будет достаточно смелости озвучить его.       — Потому мы и здесь, чтобы озвучивать вопросы, наделенные страхом. Я знаю, что вы хотите мне сказать. Вы хотите узнать причину, почему я здесь, почему я вовсе отличаюсь от того человека, что знаете вы, когда ваш отец рядом? О, какая это длинная история! И как же многого вы не знаете. Я боюсь лишь одного: правда может разорвать вам сердце, перевернуть ваше представление об отце, что все годы являлся наставником и главным примером для подражания. — Он остановился и затянулся сигаретой. Его манера речи вновь стала прежней, и даже уже привычной. — И это далеко не все, мой юный друг. Но нужно ли вам это, правда ли нужно? Жили бы себе спокойно. Только осознавать забавно, что вы вовсе не были рождены для обычной, умеренной жизни, как ваш брат. Вы еще слишком молоды, чтобы понимать многие вещи, до которых я добирался годами и до сих пор так не пришел к единому умозаключению. Я понимаю, как много на вас навалилось за последнее время, особенно этот мой радикальный метод общения… Сможете ли вы и эту злорадную правду принять без воплей и криков? Я не уверен. — Себастьян нахмурился и резко кинул окурок прямо в горящее пламя камина. — Все же вам интересно, кто я такой.       — Вы меня с ума сводите. Да, мне интересно, что произошло у вас с моим отцом, но почему вы говорите об этом мне?       — Кто-то должен знать. Я раньше думал, что эта правда уйдет вместе со мной в могилу, но тут судьба заносит меня совершенно в другую сторону. Как бы я сам хотел знать ее умысел.       — То есть, вы сами не знаете? — Я смял руки и уставился в пол.       — Сирил, я обычный человек. Я не Господь Бог, чтобы знать все. Наверное, я порой пугаю вас, но повторяю, что вы не должны испытывать страх предо мной. Это не в вашем характере.       Все время я прибывал в волнении перед ним, очень аккуратно и тщательно, обдумывая каждое мое слово, подбирал вариации ответов. Каждая секунда давалась мне тяжело. Несмотря на распахнутое окно, воздух казался тяжелым.       — Тогда, скажите мне, почему вы сейчас здесь?       Он слабо улыбнулся и на секунду закрыл глаза.       — Сразу заметно, как вы себя недооцениваете. Имею ли я право сказать правду, когда как вероятность, что вы испугаетесь — слишком высока. Я не могу так рисковать. — И Михаэлис заулыбался шире, оголяя белоснежные зубы.       — Вы правда считаете меня за труса? Меня мучает то, что вы будто бы вышли из тени в мою жизнь! Я вот о вас не знаю ничего, а вы, такое ощущение, что знаете обо мне больше, чем я.       Себастьян пристально посмотрел мне глаза, загадочно улыбнулся и ответил:       — Возможно.       Такой ответ меня не на шутку смутил, по телу пробежали мурашки. Мужчина оглядел комнату по сторонам и вновь обратил свое внимание на мои глаза.       — Помните, что я сказал на второй нашей встрече? Я сказал: «Вы та недостающая часть в моем механизме, которую я искал всю жизнь». Вам был понятен смысл этой фразы?       — Не совсем. — Я опешил. Напряжение возросло вдвое больше, ведь на самом деле эту фразу я прокручивал у себя в голове все время, вплоть до этого вечера.       — Хотел бы я объяснить, но вижу, что еще рано. Если хотите, можем продолжить диалог завтра, но уже у меня дома. Я буду рад, если вы решите навестить меня.       Себастьян встал с кресла, и я вдруг тоже вскочил.       — Но подождите! Вы так и не ответили на мой вопрос, прошу вас, скажите, или я не усну всю ночь.       — Уже так поздно, уверен, что уснете.       — Не усну. Меня бессонница мучает.       — Это плохо. Если я скажу, то у вас не будет стимула навещать меня, а я этого не желаю.       Между нами возникло ощутимое напряжение. Я не хотел, чтобы он уходил прямо сейчас и пытался удержать его всеми силами.       — Я приду, приду!       — Я слышу отчаянный шаг в вашей речи. — Произнес он полушепотом. — У меня не остается выбора. Я скажу вам, если вы озвучите мне все свои самые потаенные мысли. Те самые, о которых вы размышляете в момент глубокой ночи. И тогда, возможно, вы сами ответите на свой вопрос.       Не успев осознать его слова, как я тут покачнулся и отпрянул назад. Голова гудела от испуга.       — Нет? Я так и думал.       — Вы поставили мне неравноценное условие! — Неосознанно я повысил голос.       — Уж поверьте, что это будет как раз-таки равноценный обмен. И, к сожалению, мне уже пора. Доброй ночи.       Мне много чего хотелось сказать ему напоследок, но я так и не смог, а в горле болезненно застрял ком. Он ушел тихо, закрыв за собой дверь. Я остался наедине со своими мыслями.       В ту ночь мне так и не удалось уснуть. Пережитое мною нервное напряжение и наступившая затем слабость и, кроме того, мысли о Себастьяне Михаэлисе не давали мне сомкнуть глаз. За всю ночь я прокрутил тысячи раз подряд наш диалог, и не пришел ни к чему. В этот раз, я не знал, что делать.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Сочиняя сказки о звездах, я вглядывался в пустоту небес и видел, как тьма побеждает свет. Этой тьмой и был Себастьян. Он был и во мне, ведь моя тень отбрасывала и его тень. У нас все на двоих по тому закону. По закону небес — твой бес — мой бес.       Начало безумного пути положено. Я без колебаний выбрал эту дорогу, не задумываясь о губительности выбора. Руки дрожали, голова гудела, а постоянное волнение стало частью моей жизни. Вскоре я сам стал замечать, как становился невротиком. Я не пришел на следующий день к Себастьяну. Не пришёл и на второй день, и на третий, и даже ни через неделю. Моя же любопытность пожирала меня, но я не мог. Просто не мог переварить в себе те чувства к нему, что я подавлял днём за днём.       В воскресный день, десятого января, мы с моей семьей как обычно отправились в церковь на утреннюю молитву. Я почему-то надеялся вновь встретить Себастьяна там, но на этот раз без происшествий. И я был этому рад.       Сегодня званый ужин устраивала семья Дитрих и мы с радостью приняли их приглашение. Его дочь Салливан я знал с самого детства. Мы не виделись с тех пор, как в мои десять лет они на какое-то время уехали жить в Германию по своим личным причинам, а когда вернулись, моя семья не находила времени собраться вместе. Сегодня был важный день. Также, она являлась единственным человеком, с которым мне было интересно проводить время в совсем юные годы. Похожая болезнь давала повод разделить наши мучения вместе, не выходя на улицу. Зелёные невинные глаза, черные волосы, детское личико и звонкий смех — такой я ее запомнил, и она ни на фунт не изменилась.       В детстве у нас была особая игра, которую мы с ужасом вспоминали уже потом. Салливан научила меня тому, как можно выходить на связь с мертвецами из загробного мира. Этому научила ее бабушка, а она научила меня. Мы брали пару свечей, зажигали их и ставили вокруг листка бумаги, где мы заранее написали весь алфавит и цифры внизу.       — Это безопасно? — Спрашиваю я пугливо.       — Не бойся мертвых, Сирил, бойся живых.       И игла нависала на тоненькой нитке над листом бумаги, прокручивалась сама и останавливалась на определенных буквах. Я долго не верил происходящему, а она убеждала меня, что рука ее не двигается, давая мне попробовать самому. Мы, как нам казалось, общались с умершей матерью девочки, но теперь я в это не верю. Я убежден, что мы общались с чем-то зловещим и неправильным. Когда свечи резко потухли, оставляя за собой лишь невидимый шлейф дыма и тьмы, мы с криком выбежали из комнаты и больше никогда этим не занимались. Что уж говорить, я пару ночей заснуть не мог, боялся каждого шороха, каждый треск половиц, что казались мне тяжёлыми шагами на чердаке.       Можно сказать, что Салли была единственным моим другом в раннем возрасте, не считая то, что нас, как и моего брата с Элизабет, хотели женить друг на друге. Я знал это. Я знал, что и сейчас все будет по-другому, не так, как это было в детстве. Мне не хотелось быть гостем на празднике по этой причине.       Там была и семья Мидлфорд, и все возможные аристократы. Зал наполнялся разговорами, запахами вин и закусок. Все протекало по заранее известному всем сценарию. Каждый гость обменивался любезностями, притворяясь, что ему не наплевать на то, как поживает чья-то бабушка или как прошел день. Меня тошнило от подобного лицемерия Британцев. Я считал, что изысканное лицемерие давно уже не в моде.       И тогда я вспоминал о моей тени впереди меня, чьи манеры были далеки от идеала. Почему-то в такие моменты я был бы счастлив составить ему компанию за беседой. За беседой, но только бы не обо мне. Интересно, о чем еще он может поговорить со мной?       Утолить голод и забить зловонный смрад из пустой болтовни помогло то, что начал я вечер сразу же с бокальчика вина. Слегка кисловатый, терпкий вкус коснулся кончика языка и поглотил ротовую полость сию секунду. Теперь я был готов к пытке. Возможно, тогда я сильно драматизировал все, что происходило вокруг меня, но я был маленьким мальчишкой, и мне было это более понятно, чем прелести взрослой жизни.       Не успев сделать и второй глоток напитка, как на меня кто-то набросился из-за спины и вцепился мертвой хваткой. На удивление, мужская сила, оказалась нежными руками Салли. Я почувствовал, как ее теплые ладони цепляются за мою талию и быстро проносятся вверх, заставляя выронить свой бокал. Он упал звонким эхом разбитого стекла, а красное, словно кровь вино медленно расползлось по блестящему полу. До моих ушей разнесся все такой же детский, невинный и бодрый смех леди, а ко мне же моментально подступила злость.       — Какого черта ты набрасываешься так!?       В ее изумрудных глазах блекли остатки испуга от моего грозного тона. Все произошло так быстро. Неужели было так, что весь зал вдруг стих и все уставились на нас двоих, но так рисовала лишь моя больная фантазия. На деле разбитый бокал заметил только дворецкий дома.       — Боже мой! Извини меня, пожалуйста. — Она приставила свои ладони к губам, — Я не думала, что это тебя так напугает!       Я покивал головой в разные стороны, и устало прикрыл глаза. Почему-то ребра сжимали мне путь к дыханию, а ладони стали липкими.       — Я тоже. Здравствуй, Салли. Рад тебя видеть.       — Сирил! Я тоже очень рада! Ты так вырос! Уже выше меня, даже без каблуков!       Ее комплименты, как и все другое в ней, всегда отличались особой странностью. Но это одно из немногих, что нравилось мне, а других же наоборот отталкивало. Видимо, мне суждено встречать на своем пути таких же сумасшедших.       Стоит ли мне описывать не столь важный вечер во всех подробностях? Я думаю, нет. Но важные, ключевые элементы выделить мне придется. По обрывкам моих воспоминаний той ночи, мне помнятся странные вещи, которые впоследствии привели меня к хаосу в моей жизни, но, как и всегда до этого — я не воспринял их, не заметил, не хотел замечать. Неужели я настолько глуп.       На том вечере, я неохотно участвовал в происходящем, но недолго. Через время мне наскучило всеобщее веселье, и я решил пройтись по владениям семьи Дитрих. На мое удивление, куча народа было не только на первом этаже, но и на втором тоже. Я видел, как некоторые гости, изрядно напившись, принялись приставать к дамам, а кто-то уже давно ворковал в комнатах за замками. Мне было противно от мысли, что некогда воспитанные и стеснительные леди вытворяли такие вещи с джентельменами, что и последней дешевой шлюхе не снилось, и наоборот. Некогда манерное общество превращалось в бордель, пока их никто не видит. Возможно это была моя больная фантазия, но противоречивые вздохи за стенами все только подтверждали. Все вели себя так, словно не замечают всего этого разврата под своим носом, или правда не замечали. В общем, в то время, все это мне было чересчур отвратным, и я никогда не думал о том, что когда-либо смогу заняться подобным. С общения с моими сверстниками, я выявил, что один я так «болен», не испытывая физиологического влечения к дамам. В моем возрасте у всех обычных парней бушуют гормоны, из крови льется страсть разврата и похоти, а женщин каждый пытается испробовать «на вкус». Я отличался даже тем, что чужие уста ни разу не прикасались к моим. Ни разу я не гордился тем, что я невинен, как ангелок, ведь это было не правдой. В моих мыслях творились куда более изощренные фантазии, чем это, но о них я не смог бы рассказать даже под дулом револьвера.       Обойдя стороной все это «бесовство», я зашел, как мне казалось, в пустую комнату. Помимо прочей мебели, у туалетного столика на удивление стояла Элизабет, поправляющая свою прическу.       — Сиэль, дорогой! Я отошла ненадолго, как видишь, потерял меня?       Она увидела меня через отражение в зеркале. Я же смутился, что она все никак не может перестать нас путать, потому и поправил ее быстренько.       — Сирил я, Элизабет, сколько можно.       — Ой, прости! Я слишком задумалась тут, забыла на минутку, что есть еще один «Сиэль», ха-ха.       Пытаясь нелепо отшутиться, она вызвала во мне лишь банальную агрессию. Сколько раз я ощущал себя пустым местом по сравнению с братом.       — Тебе уже давно пора научиться нас различать, а то боюсь, ненароком и в постели перепутаешь нас. — Усмешкой залился я.       — Что ты такое говоришь!!! Господи, Сирил, выйди из комнаты!!! — Лицо Лиззи тут же приобрело красноватый оттенок. — Это неприлично!       Впервые было забавно наблюдать, как кого-то действительно трогают твои слова. Но увидев, что Лиззи уже была готова кинуть в меня расческу, я поспешно удалился из комнаты.       Уже внизу меня встретила Салли. В танцах я не участвовал, но Зиглинде непринужденно пыталась вытащить меня. Спустя многих неудачных попыток, она все же смирилась со мной и предложила составить ей компанию за беседой. Я не успел дать согласия, как Салли уже взяла мою руку невероятной силой для девочки ее возраста и, указав мне надеть пальто, вывела из дома. Ночью было особенно холодно в наших краях, но ее это ничуть не смущало.       — Зачем мы вышли? Здесь очень холодно. — С показательным дрожащим голосом произнес я.       — Представь, что сейчас весна! И тут же ветер станет не ледяным и обжигающим, а приятным весенним ветерком. — Захихикала она звонко.       — Это скажется по моему здоровью.       — И по моему тоже, забыл? Мы здесь ненадолго. Я просто хочу показать тебе кое-что.       Впечатление о ней было не самым приятным за этот вечер, но на нервы она не действовала, и этому я был удивлен. С самого себя. Элизабет казалась для меня гораздо хуже в этом плане, а иногда возникала такая злость, что я почти не в силах сдерживать себя и порыв желания ударить ее по нежному лицу.       Мы всего-то успели сделать пару шагов вперед, когда сзади нас раздался скрип дверей.       — Мы увидели, как вы вышли на улицу и последовали за вами, уж извините! Сиэль немного переживает за тебя, Сирил. — Звонко, почти криком, прозвенел голос Лиззи, Она говорила так, как если бы мы отошли очень далеко туда за деревья, а не сделали всего пару шагов по ступеням. И это дало по голове. — Мы можем присоединиться к вам?       — Конечно, Лиззи! У меня как раз созрела интересная идея для нашей компании!       Отмечу то, что Салливан и Элизабет между собой очень ладили, и я бы сказал, что они уже давно успели душевно сойтись и стать подругами. Будто бы все намекало мне о том, что мы обязаны стать семьей и все предрешено, но только я не ведал о их планах. Я с детства знал, что званые вечера были важной частью жизни аристократии в нашем обществе и то, что их устраивают не просто как способ показать свой роскошный образ жизни и свой высокий социальный статус. Они организовывались для того, чтобы аристократы могли знакомиться, общаться, и, возможно, строить отношения. И я уверен о неком «сговоре» наших семей на счет меня и Салли. Холод заполнял мои чресла.       Мы были похожи на шайку беспризорников, и нас не беспокоили волнения других. Все так молоды и полны страстью; желание выпустить всю свою бунтарскую натуру, гулять и наслаждаться нашей быстротечной юностью, наполненную алкогольным помутнением рассудка. Мы убежали, и никто этого не знал. Сила, что таилась в нашей юности, ярко раскрывалась в этом саду.       Я держался рядом с братом, а девочки шли друг за другом. Зиглинде привела нас к старому лабиринту, который состоял из высаженных в ряд высоких, густых кустов, откуда доносился треск завывающего ветра. Тропы вели к нескольким входам, но выход оттуда был лишь один. Каждый из нас сомневался, глаза забегали. Мы переглянулись, но Салли настойчиво сделала первый шаг, взяв мою руку.       — Мы разделимся по парам. Кто быстрее всех найдет выход, тот и выиграл!       Её губы сомкнулись, но смотрела она с уверенностью, а в крови играл азарт.       Я не успел осознать, как она уже вела меня к входу, что располагался левее всех. Создавалось впечатление, что она точно знала, как с легкостью найти путь из лабиринта. Но мною слегка овладела тревога, но виду я не подал. Сумрачный вечер окутал сад в свои когти. Свет от тусклых фонарей лишь частично пробивался сквозь туманные завесы, создавая призрачные игры света и тени среди листвы. Здесь, в этом заброшенном краю диковинной природы, мне казалось, что все волнующее меня осталось позади. Широкие аллеи обрамлялись высокими, зачерствевшими деревьями, словно древние стражи, скрывающие тайные коридоры этого места. Мы вступили на этот мрачный путь, надеясь в тысячу раз найти выход из глухой сети, созданной деревьями и кустами. Зимние ветра холодными пальцами коснулись наших лиц. Но суровые увядшие листья их гневно подменяли свою нещадную страсть, и, хотя субъективно было сложно оценить мрачное влияние этого лабиринта, мы пару пугающих минут продвигались все глубже и глубже в лабиринт. Ни я, ни она, не решались издать ни единого звука. Как будто наша смелость была переоценена и тут же разбита. С каждым поворотом я ощущал, как время сжималось, скручиваясь и искривляясь внутри душ. Иногда казалось, что стены изменяют свою форму, оживают и играют зловещие игры — путешествие через пищевую трубу куда более длительное и стремительное, чем казалось изначально.       Внезапно подо мной скользнул лед, и я не смог удержаться на ногах. Я беспомощно распростерся на земле, ощущая пронизывающий холод снега, который проникал под мою одежду и превращался в воду от тепла тела. На оставшуюся секунду, в мои мысли вновь вошел силуэт моего мучителя. Я ахнул, отскакивая от земли так, словно она являлась раскаленной плитой. Мне не показалось.       — Сирил, ты чего? — Зиглинде любезно помогала мне устоять на ногах.       — Ничего, упал. — Отряхивая от себя снег, сказал я раздраженно. — Мы долго еще будем торчать в этом чертовом лабиринте? И зачем я вообще согласился!       — Мы почти пришли, — лукаво улыбнулась она, — но ты думал, что я так просто проиграю? Я знаю быстрый выход от сюда. Только представь их лица, как они увидят нас первыми! Ха!       Салли выглядела очень воодушевленной, в отличие от меня. Я был не на шутку испуган тем, чем действительно заметил еще на торжестве.       Через какое-то время, мы, наконец, смогли выйти из лабиринта до открытой аллеи. Небо над нами раскрылось, принося сразу свежий воздух и полную зримость. Добрались мы действительно быстро, стоило лишь найти потайной коридор, который больше напоминал кроличью нору. Пока мы шли, Салливан держала мою руку еще крепче с отговоркой: «Так ты точно больше не упадешь», но временами я ощущал, как она охотно пытается сплести мои пальцы с ее. Это кружило мне голову.       Себастьян…       Мои губы потрескались от холода, но я продолжал их облизывать и покусывать. Как же мне было неловко в момент ожидания с ней наедине, и я молился про себя, дабы Сиэль и Элизабет поскорее вернулись. Стоя на выходе из лабиринта, я только сейчас заметил, как мы с Салли давно промерзли напрочь. Мы были уставшие и измучены нашими выходками, но взглянув на мою подругу детства, я увидел, насколько красива она была при лунном свете. Ее черные, как смоль волосы, были точно такие же, как и у Господина Михаэлиса, а глаза смотрели так же лукаво и подозрительно. Мне это не нравилось, я не хотел проводить параллель между ними двумя. Нет, она являлась другим человеком, она была другой, она была с прекрасной, лучезарной улыбкой и с крохотными, аккуратными ладонями; небольшого роста и миниатюрного телосложения, но была такой сильной и мужественной, что это удивляло больше всего. Но почему-то это больше всего и угнетало, что она — не он передо мной. Я вдруг поймал себя на действии, что уже с минуту непристойно разглядываю ее, но и она не отводила от меня взгляда, такого же поедающего и жадного взгляда.       — Ты в порядке, Сирил? — Спросила она ласково, почти нашептывая, — Похоже, ты задумался о чем-то важном.       Мое сердце заныло, я почти не стоял на ногах, следовательно, не ведал, что творю. Мои ладони поползли вверх и сомкнулись на ее нежных плечах, а веки стали невыносимо тяжелы, что пришлось поддаться тупому импульсу и закрыть их. Уголки губ приподнялись в нежной улыбке, тепло растеклось в груди.       — Себа… — Резко остановил я себя и удивленно открыл глаза. — Салли.       Сознание возвращалось в реальность, развеивая иллюзорные туманы, как неожиданно чужие чресла сомкнулись на моих. Я на миг ощутил всю нежность невинной любви, которой суждено разбиться об острые скалы. Спертый воздух переполнил мою грудь и теперь, бледное лицо Салли под белым светом луны, казалось еще более искаженным, словно она выбралась прямиком из мрачного оркестра Ада. Я был не готов к этому. Мои губы были запечатаны мрачным, горьким поцелуем, который словно уносил меня в пустоту. Ее лицо, под моим безумным воображением, стало напоминать Его лицо. Я тут же вздрогнул, и, собрав все оставшиеся силы, рванулся в сторону. Мгновенно ощутил отвращение и презрение, пытаясь избежать ее пленяющего взгляда и безжизненных губ. В это мгновение я чувствовал себя болезненно уязвимым и оскверненным…       — Так-так, а мы все видели! — Радостно закричала Лиззи.       По телу прошлись неприятные мурашки. Они знали обо всем. Глаза Элизабет смотрели на нас так взволнованно, а я же мечтал провалиться под землю.       — Извините меня.       Как можно скорее сказал я и решил убраться прочь. Подальше от всего, что вызывало у меня головокружение и неприятные ощущения в области живота. Никогда еще я не испытывал столь глубокое унижение, как в тот момент. И никогда еще не чувствовал такой вины.       Я убежал, как последний трус.       За мной проносились голоса с просьбой остановиться, но я не слушал. Липкие тени прыгали, как ошеломленные, и тогда я побежал быстрее. Мною было преодолено приличное расстояние, когда я поймал свободный кеб. Удивительно, что в такой гуще и в такой морозной тьме проезжал одинокий кучер, который согласился подобрать меня. Мои руки окоченели, лицо покраснело от холода, а сам я дрожал, как брошенная псина. Недолго думая, я озвучил далеко не адрес своего дома, а место, где находилась та самая небольшая церковь. Мне казалось, что там я найду свое спасение от всех проблем, там меня отогреют, там меня приласкает божественный свет свечей. Мне не хотелось ни Салливан, ни Себастьяна, никого на этой пропитанной кровью от греха земли.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Меня встретил Августин у порога церкви. Я поинтересовался об этом, когда мы разделяли месте весьма скудный ужин, состоящего из ломтика хлеба и супа в небольшой коморке, в которой я переночевал в ту ночь. Он ответил мне тем, что снился сон ему о моем возращении, и должен я был прийти в самый беспокойный зимний вечер. Вот он и ждал меня в метель, но когда заметил моего кучера, то точно знал, что это был я и никто другой. Я был слегка шокирован этим, а он лишь обозначил предзнаменование.       Долго длились часы за нашей беседой. Я раскаялся и рассказал ему о случившемся, ожидая осуждения. Его не было. Тогда я полез глубже и, не выдерживая наплыва, рассказал ему и о Себастьяне. Я не стал озвучивать свои страхи перед ним, но вот о ведениях поведал. Августин сказал мне о злом роке. Он говорил скомкано и так мягко, спокойно, что меня быстро начало клонить в сон. Тогда мой отчаянный разум решился на то, чего бы я в жизни не рассказал никому. Почему-то этому светлому, на мой взгляд, понимающему органисту, я хотел раскаяться, как грешник в исповедальне. Видимо так это все и выглядело. Хотя и знаком я был с ним второй вечер, но как говорится, незнакомым легче всего выговориться. Августин вызывал у меня доверие, и я с легкостью поддался этому чувству.       Я покачал головой и неуверенно сказал:       — По правде говоря, я не все рассказал тебе. Больше всего меня тревожит другая мысль. Она порочная, потому и нелегко мне.       — Сирил, ты уверен, что мне следует об этом знать? — В ответ спросил он у меня, пока его глаза ласково осматривали меня.       — Я не знаю. Ты так добр ко мне, но вот сейчас я засомневался.       Ни прошло и секунды, как комната наполнилась звонким смехом. Мне стало неловко и я, наклонив брови, беспокойно кивнул органисту, пока он мягко похлопывал по моей спине. Я не ожидал такой реакции, но через мгновение и сам улыбнулся.       — Извини меня, я и не думал смеяться над тобой! Нет-нет. Я просто спросил, почему ты хочешь рассказать именно мне нечто важное?       — Потому что я и так многое тебе рассказал. Послушай, ты единственный человек сейчас, которому я доверяю. И я не шучу. Не принимай меня за сумасшедшего, но у меня никогда не было друзей, и я никому так не изливал так душу, как тебе. — Я вновь ощутил всю тоску и горечь, опустив голову вниз. — Иначе я просто умру.       — Так значит мы друзья?       — Я не… не это хотел сказать.       — Извини еще раз! Я просто шучу.       На первой нашей встречей он засел в моей памяти, как нечто сделанное из света, его тело казалось эфемерным, а сам парень явился на свет, как ангел в человеческом обличии. Но все мои туманные фантазии расплылись. Каким же мечтательным мальчиком я был. Августин всего-то обычный человек, скорее из бедной семьи, который работал органистом в маленькой церкви, а весь его святой образ был лишь у меня в голове. Мне стало легче от этой мысли.       Он немного помолчал, как вновь добавил следующее:       — У меня тоже не было друзей, кроме моих двух братьев и сестер. И я понимаю тебя. Можешь довериться и рассказать мне о том, что тебя мучает. Постараюсь помочь всем, чем смогу.       — Ранее я упомянул Господина Михаэлиса. Так вот. Не так давно он приходил к моей семье на ужин, а после вечера зашел и в мои покои. Мы разговаривали недолго, но его слова заставили меня напрячься. Я до сих пор думаю о нем и о нашей беседе…— Я заставил себя посмотреть на лицо моего «нового друга», и на мое облегчение, он слушал меня внимательно и сосредоточено. — Он почти ничего мне не сказал, лишь то, что я должен был услышать. Себастьян хочет рассказать мне то, что должно разрушить мои представления о нем, о моем отце, и обо мне. Стоит ли мне верить ему? Я умолял его поведать мне правду, но он поставил одно условие, чтобы я приехал к нему. Мне страшно, я не знаю, что мне делать.       — Кажется, это не все, что волнует тебя?       — Да… — мои щеки залились краской от его проницательности, — я боюсь моих чувств к нему. Я боюсь его, но в тоже время следую за ним неосознанно. Постоянно ищу его в толпе, пытаюсь поймать его силуэт, где бы я ни был. Он преследует меня и во снах, и в ведениях. Если бы ты знал его напрямую, то наверняка бы понял, о чем я говорю.       Органист томно вздохнул и предложил мне прилечь поспать, замечая мое явное переутомление.       — Я не несу бред, поверь мне. — Обреченно высказал я.       — Я верю тебе, но будь осторожен. Я не вправе решать за тебя и тем более советовать.       Лицо юноши заметно поменялось в угрюмую сторону. Теперь мне казалось, что я сболтнул лишнего, и теперь я наверняка в его глазах кажусь, стыдно сказать, помешанным содомитом.       Той ночью, наверное, самой длинной и темной за всю мою жизнь, я знатно «переболел» бессонницей и тревогой. Мучительной же выдалась ночь. Серые потолки, твердое покрывало не давали мне чувствовать себя комфортно, и летящая отовсюду пыль, попадала в мои ноздри, затрудняя дыхание. Как в чулане, но тем самым, я ощущал себя более приземленным, ведь ранее о такой жизни я вычитывал только в потускневших от старости книгах, а теперь сам мог прочувствовать тяжесть такой жизни. Мне представлялось, что я был заперт в некой тюрьме, и света здесь не было.       А на утро, спешно выехал домой, даже не позавтракал. На это не было ни сил, ни времени. Я мысленно уже представлял, какой переполох я смог устроить, сбежав из того вечера в неизвестном для всех направлении, как испуганный скот от звука выстрела ружья. Мне не было дано вытворять нечто подобное; для всех я примерный сын благородного рода Фантомхайвов, а этот импульсивный проступок мог понести за собой большие последствия, как для меня, так и для репутации моей семьи. Как стыдно и отвратительно я себя ощущал, предчувствуя выговор дома, и уже продумывал в голове планы, как я буду оправдывать свой поступок.       Но к счастью или к горю, никаких строгих лиц не оказалось. Все не только игнорировали вчерашний вечер, так еще и сделали вид, что его вообще не было, как только мною был переступлен порог. Возможно, родители не только не заметили мое отсутствие в очередной раз, но и не были осведомлены о происходящем, что было странно и наоборот усиливало эффект нависающей бури над моей головой, ведь такое молчание приводило меня в смятение. Как только я вернулся, матушка пожелала мне доброго утра и с невозмутимым видом продолжила читать книгу под благоухания алых роз и белого чая. Я опешил, но решил достучаться до Сиэля, чтобы расспросить о происходящем, а он посмотрел на меня так удивленно, будто увидел призрака перед собой. Он сидел в нашей главной библиотеке напротив окна, где обычно я провожу томные вечера за чтением, а для него это место было скорее способом найти меня.       — Ты вернулся? — Спросил он тихо, прижав брови. Наверное, это единственный раз, когда мысли его мне давались тяжело и я с трудом мог прочесть их. — Где ты был?       — Я… Я был…       От внезапно одолевшего меня чувства волнения, мышцы заметно окоченели.       — Ладно, это неважно. — Вдруг он меня резко оборвал на полуслове, отвернувшись лицом к окну. — Знаешь, как Салли переживала в тот вечер? Мне с Элизабет пришлось успокаивать ее, пока она не ушла спать. Родители не знают об этом, я им сказал, что ты вернешься в поместье позже, как бы задерживаясь на ужине. Они не знают о ситуации. Только ты поступил так неуважительно для джентльмена, Сирил. Для тебя чувства людей — пустой звук, ты не ценишь все, что тебе преподносят. Салливан влюблена в тебя, а ты так мерзко с ней обошелся.       Я не видел его лица, но по тону голоса было несложно догадаться, что на нем сейчас находится маска презрения и разочарования во мне. Меня же его слова не на шутку разозлили.       — А ты ожидал от меня нечто иное? — Мой голос звучал раздраженно, пока я не начал повышать его. — В этом доме и так все делается против моей воли, но я не буду бегать и извиняться за то, что мне не интересно!       — Так зачем ты сбежал?! — Сиэль вдруг вскрикнул, — Ты мог остаться и как мужчина отвергнуть ее чувства, а не поступать, как трус.       — С чего тебя вообще это заботит? Вроде как не твое дело.       — А вот и мое! Мне пришлось успокаивать Зиглинде, хотя ты знаешь, как я ненавижу женские слезы. Она — твой друг детства, а почему-то отгребаю я! Понимаешь, как влетит нам от отца, если он узнает про эту ситуацию? А я уверен, что узнает! Они ведь все это для тебя же и устроили, ради твоего же счастья!       — Не лги мне. Отцу будет просто выгодно, если мы обвенчаемся, ему плевать на мои чувства, черт возьми.       Я сам не смог уловить момента, как мы уже в открытую ругались между собой, и каждый старался перекричать другого. Подумать только, до чего же наши отношения дошли, в какое дно они упали навсегда; только в детстве все было иначе, совершенно иначе.       — Сирил, хватит уже быть таким невозможным, что с тобой не так? Строишь вечно из себя такого важного, а на деле, как испуганный кролик! Ты трус, ты боишься всего нового и боишься реальной жизни, даже боишься девушек!       — Не называй меня трусом, брат. — Последнее слово прозвучало сквозь стиснутые зубы, мои нервы были на пределе, и я сдался им. — Я просто вижу, как все вокруг пытаются хоть какое-то место в этом проклятом мире мне найти, но сюрприз, ничего не получается! Я всего лишь твоя тень! Все вокруг мне твердят, как я слаб, как труслив, меня не замечают, я пустое место! Как я не стану кем-то важным, ведь ты во всем лучше меня! Но и ты, с ума сойти, такого же мнения обо мне!       Сиэль обернулся в мою сторону, и я наконец смог разглядеть выражение его лица: широко открытый рот и очень хмурый взгляд, который собрал в себе всю его ярость, отчаяние, и лицо залилось багровыми красками. Таким я его вижу впервые. Мои же виски наполнились свинцом, голова гудела от каждого писка и шороха, и мне моментально поплохело.       — Мне все равно, что ты выдумал себе. Я просто не хочу проблем. Как ты не понимаешь, что я волнуюсь за тебя, мы все волнуемся за твое состояние! — Сиэль подошел ближе.       Моя злость выросла в силе.       — Ха, стоило бы вам, мелочным дворянам, возомнившими в себе власть и господство над всеми, посмотреть на себя. Я отличаюсь от тебя: все мои чувства, все мои мысли не наигранны, а настоящие, хотя иногда и вульгарные; в нужный момент с меня маска не слетит, слетать то нечему, а вот твоя легко. Ты волнуешься? Волнуйся лучше за себя и за свое будущее, ведь правду ты игнорируешь не только глазами, но и корыстным умом.       — В какой момент ты начал общаться, словно ты цитируешь Шекспира?       Я промолчал.       — Что с тобой происходит?       Человек, как бы ни старался спрятать свое Эго, за всю недолгую историю существования, всегда беспокоился о себе и о собственном фундаментальном глубинном смысле, несмотря на все усилия по его подавлению. Семья, дети и даже сама любовь редко были первостепенными для большинства людей; их любовь или дружба являются скорее инструментами для самовнушения и подтверждения своего жертвенного самоощущения. Беспокойство за других зачастую используются человеком как средство для поддержания собственного имиджа, и даже самая искренняя благодетель, не благодетель вовсе, если там первостепенно присутствует «я». Мною владело желание переступить через порог лицемерия, и я захотел опустить собственного брата ниже дна.       — Не понимаю, ты правда дурак или притворяешься? — с насмешкой произнес я.       — Что?... В каком смысле?       — Неужели ты не осознаешь, как устроен этот мир и каковы нравы? Наш отец, уж так вышло, является статусным дворянином и стратегическим совершенным в своих действиях, а, следовательно, все его намерения насчет нас такая же выгода для него. Твой будущий брак с Элизабет такой же по расчету, какой хотят сделать и мой.       — О чем ты говоришь? Заткнись уже и просто уйди, а то ты опять начинаешь нести бред. Все не так.       Я замечал, как напряжение брата усилилось вдвойне. Казалось, я затрагивал то, что он так долго отрицал или принимал.       — Не зря наши семьи так долго старались, чтобы свести вас. Помнишь, мы играли вместе во дворе? Тогда солнце ярче было. И даже там, когда мы были совсем детьми, вам с Элизабет внушали любовь. Говорили, что вы созданы друг для друга, рассказывали о вашей свадьбе. А вы поверили и до сих пор верите в эти сказки, не так ли? Допустим… — Мои слова внезапно перехватывает Сиэль с возгласами возражения, но я повысил голос и продолжил, не останавливаясь, — Допустим, брак по расчету…       — Заткнись! Иначе я все расскажу про тебя и Салли отцу.       — Что хочешь, а я продолжу. — Сказал я грубым, резким тоном. — Допустим, брак по расчету, но на это можно закрыть глаза, когда вы по-настоящему любите друг друга и расчет здесь неважен. А если нет этого совершенного, непоколебимого чувства? Понимаешь, если внушили тебе, то не значит, что внушат и мне. Я больше всего на свете не желаю такой жизни, какая была у наших и их родителей, и какая суждена тебе. Можешь передать отцу, что его план на мне не сработал. Это сплошное безумие, а еще как удачно семья Салли вернулась из Германии…       Резкий и такой горячий хлопок по щеке прервал мое повествование и отрезвил мой ум. Я понял, что Сиэль был на пределе, тем самым проиграв в этом «бою». Ему, как «истинному» джентльмену и наследнику титула, обязуется контролировать эмоции и нрав, как этому подобает. В голове за секунду пронеслась мысль о том, как идеальный образ моего брата покинул его, рассыпался на мелкий песок и оставил с позором. Он больше не властвовал над собой, и поддерживать статус не мог. Он сорвался. А моей единственной слабость стало тем, что я не умел вовремя останавливаться.       — Тогда зачем ты ее поцеловал?!       — Она. Она меня поцеловала. Вот распутная дева, да? А Элизабет такая же?       Дьявольская улыбка застыла на моем лице, так я бы это назвал. Я знал, что Сиэлю бы никогда не хватило смелости и мужества, чтобы хоть одной живой душе рассказать об этом разговоре. И к моему ожиданию, этого не произошло. В то же мгновение, он не нашел лучшего выхода из этой ситуации, как просто молча выйти из помещения, хлопнув дверями. Теперь сбежал он и трус здесь он.       Я остался в пустой комнате, там же и ощутил ноющую от удара щеку.       Но в моей голове возникло то, чего следовало сделать еще давно — навестить Себастьяна. Чего бы я ни думал о нем, как бы ни боялся, мне показалось, что в нем я найду утешение.       Может, вы помните, но при первой встречи моей семьи с Ним, еще тогда реакция моего отца показалась мне до вульгарности странной и даже непредсказуемой. По приезде домой, после нашей прогулки с Себастьяном, я прибывал в ужасно удушающем настроении, и как же мне не хотелось больше никогда видеть этого господина. Я даже на секунду понял, почему папа как бы взглядом намекал мне быть осторожнее, ведь как не ему ли знать лучше об этом странном человеке. И все же мне не удалось избежать обещанного разговора в тот день.       — Как все прошло, мальчик мой?       — Пап, а что ты знаешь о Мистере Михаэлисе? — Внезапно начал я. — Как я понял, раньше вы были достаточно близки.       — Наверняка ты уже ознакомился с его странными взглядами на мир, я полагаю.       — Не знаю, а ты про что?       — Не стоит воспринимать всерьез все то, что он говорит, поверь мне на слово, мой мальчик. Жизнь слишком многогранна и непостоянна, чтобы опираться на одну лишь идею. Себастьян мне почти как брат родной, но его внезапное появление и меня удивило.       — Так… о чем именно ты хотел поговорить со мной?       Я предполагал и боялся, что отец расскажет мне нечто большее и разговор действительно будет серьезным, но этого не произошло.       — В следующий раз, если подобная ситуация и произойдет, ты не молчи, немедленно сообщай о таких встречах.       Я одобрительно кивнул.       — Можно попросить его адрес?       Не хотел я этого говорить, само вырвалось.       Отец недоверчиво оглядел меня, а после последовали вопросы, на что я ответил скомкано. Сказал тогда, что адрес мне нужен для письма, хотел попросить отослать мне книгу, которую я выдумал на ходу. Всё же адрес достать мне удалось.       Навестил я Себастьяна в сумрачный пятничный вечер, с целью найти ответы на вопросы и больше ничего, мне нужна была правда.       Экипаж остановился возле небольшого особняка на окраине города. Внешний вид дома Себастьяна был внушительным, с большими греческими колонами из мрамора, украшенной отделкой и декоративными элементами. Это здание было таким старым, будто в нём когда-то жил Влад Цепеш. Я осторожно поднялся по ступенькам к входной двери и неуверенно постучал. Никто не открывал. Так я простоял ещё минут десять, уже более активно тарабаня по дверям. Поняв, что никто мне не откроет, я решился дёрнуть ручку, а та моментально отворилась. Меня ждали.       Внутри было тускло, лишь свечи освещали едва ли заметные силуэты. Они мне казались призраками умершего дома. Это место внушало во мне страх. Здесь точно кто-то живёт? Казалось, что дом давно позабыт хозяевами. Я уже не на шутку испугался, думая о том, что Себастьян уехал. Но зайдя дальше, я осмотрел помещение: высокие потолки, стены и полы сделаны из тёмного дерева и мрамора, а главный зал был практически без украшений и какой-либо мебели. Тут точно могли бы быть секретные проходы или потайные комнаты, которые ведут в другие части здания. Михаэлис оставался бы незамеченным и спрятанным, и при необходимости он мог бы легко исчезнуть, как призрак. Это казалось идеальным местом для него, чтобы планировать и осуществлять свою разнообразную преступную деятельность в полной тайне, если так и было бы. Я не знал про него и долю правды. Его особняк был поистине таинственным и волнующим, как и сам владелец имений.       — Я так долго ждал тебя, Сирил.       Послышался глухой голос где-то со стороны. От неожиданности я подпрыгнул и ахнул, вертя головой в разные стороны.       — Не пугайте так! Я чуть дар речи из-за вас не потерял! Боже!       В ответ я услышал лишь смешок. Из темноты выступил стройный силуэт Михаэлиса, — одетый в тот же строгий костюм –, и на моё удивление я почувствовал слабое успокоение в нём, словно я был рад его видеть. Мои переживания вдруг исчезли, а на смену им пришло чувство удовольствия. Кажется, я был слишком особенным для него, что мне не на шутку льстило. На сей раз я действительно смог взять весь свой страх перед ним под контроль, ибо, раз одержав победу над братом, одержу и над ним.       — Вы серьезно живете здесь? Не слишком ли темно? — Решил я съязвить.       — Пришли бы раньше, увидели бы не только свет огней. — Издался очередной смешок. — Почему вы так поздно решили явиться?       — Я очень извиняюсь за это, но я подумал, что лучше поздно, чем никогда, ведь так?       — Расскажешь подробнее о своей ситуации в более уютной обстановке?       — Ситуации? Я не припомню, чтобы я говорил о какой-либо проблеме.       — Ну, я полагаю, что вы не просто так зашли ко мне сейчас. Помимо того, что я обещал продолжить наш разговор, ведь вы так любопытны, я вижу по глазам, что вы переживаете сейчас не лучший жизненный момент.       Я сосредоточено пытался разглядеть выражение его лица, но мне никак не удавалось уловить эмоции в этом сумраке, тогда как он улавливал мои? То ли он все-таки существо не из нашего мира, то ли обладал природной способностью видеть в темноте. Оба варианта пугали. Еще больше пугал третий вариант, который означал… На вечере у Салливан, мне показалось присутствие Себастьяна. Я не видел его напрямую, но ощущал, и внушал себе его близость со мной. Казалось или нет, сказать не могу, но я точно видел его хорошо очерченный силуэт в самых неожиданных местах: среди толпы, в углах зала, да даже в лабиринте и рядом с ним он был там! Мой разум постепенно сходил набекрень, пока я думал об этом. Но я видел его на том вечере, хоть убейте или признайте сумасшедшим, но я видел его краем глаза! И в момент, когда я видел его, то меня сразу же кто-то окликал, как бы разлучая нас. И я признал это знаком свыше.       Я промолчал, и тогда Себастьян сам отвел меня через темные коридоры в просторный зал, который выглядел так, как если бы к моему приезду готовились заранее. Камин горел теплым пламенем, а комната вся пропахла какими-то ирисками и виски. Странное сочетание. Я увидел небольшого размера кофейный столик, на котором стояла открытая бутылка со спиртным и два заранее поставленных стакана.       — Почему их два?       — Чего?       — Стакана.       — Ах, да, моя интуиция на сегодняшний вечер меня не подвела.       Я уже ненавидел эту его задорную ухмылку. Он знал.       — Давайте ближе к делу. — Я без колебаний поудобнее устроился на диване, закинув ногу на ногу. — В прошлый раз вы говорили о «страшной правде», упомянув моего отца. И я намереваюсь узнать об этом подробнее.       Себастьян уселся радом со мной, но на отдельное бархатное кресло. Обстановка была несколько иной, чем тем вечером в моей комнате, скорее более расслабленной, ведь я точно знал, что сейчас он или я не уйдем друг от друга, и спешить некуда. Он молча плеснул нам виски в стаканы, и с улыбкой посмотрел в мои глаза с прищуром.       — Еще успею рассказать об этом, но сейчас я бы хотел послушать тебя. Как поживает Дитрих?       Меня словно током шибануло, и не только от того, что Себастьян успел перейти на более личное обращение ко мне, так и от упоминания имени друга отца.       — Мне от куда знать. — Слукавил я от испуга.       — Нет, ты знаешь.       — Вы были на том вечере?!       Я уже не выдерживал эту череду совпадений и решил спросить напрямую, дабы удостовериться, что я не сошел с ума и у меня нет галлюцинаций.       — Да, был, но совсем недолго.       — Я уж думал, что мне причудилось…Но нет, вы следили за мной!       — Сирил, я даже тебя там не видел, не чуди.       Михаэлис говорил так спокойно и непричастно, что выводило меня из себя.       — Я видел вас повсюду, я ощущал ваше присутствие везде, и даже когда Салливан меня поцелов… — я резко запнулся, мысленно уже проваливаясь от стыда. — В общем… Не знаю, но создалось впечатление, что вы следили за мной.       — Я знаю, — он сделал глоток и пронзительно уставился на меня. — Сирил, между нами есть более глубокая связь, чем ты думаешь. И твои ведения — это не просто больная фантазия.       — Что тогда? О какой связи вы вечно говорите? Мне уже надоело это, вы вечно говорите загадками. — Резко подпортившееся настроение отразилось и в голосе. — Все вокруг будто бы сговорились против меня! Вы знаете, мой мир сейчас разделился на две части: одна часть это вы, другая часть моя семья, которая считает, что мне пора «остепениться» и взять в жены Салли! А вы появились из ниоткуда, и так же не облегчаете мне жизнь. Надоело. Еще и Сиэль надавил на меня за то, что я сбежал с того чертового вечера! Я не виноват, что мои чувства не взаимны, и с распутными девками я строить семью не собираюсь. Она поцеловала меня первой, а я оказался виноватым! Сука. Ненавижу.       С горя я за раз опустошил стакан, поморщившись от резкого вкуса пятилетнего напитка. Моим резко нахлынувшим эмоциям не было предела, меня резко накрыло волной злости. Мужчина же терпеливо продолжил наблюдать за мной, даже любезно протянул мне сигарету и подлил алкоголь, и когда мой бушующий ураган внутри немного утих, я вымолвил:       — Прощу прощения, я просто устал. В последнее время я перестал себя контролировать.       В новинку было то, что перед ним я мог не стесняться и не скрывать все те эмоции, что просятся наружу. Так же было с Августином, тем молодым органистом, но с Себастьяном все ощущалось иначе. Более интимно, что ли.       — Все нормально, — Одобрительно кивнул он, — Я понимаю тебя. Если хочешь знать, то узнаешь.       Неожиданно он поднялся с места и вышел из комнаты, а потом вернулся с небольшой коробкой в руках. Михаэлис подсел так близко к моим ногам и положил коробку подле меня, что стало неловко.       — Я не хочу начинать свой рассказ без доказательств, поэтому специально нашел ее для тебя.       — Что там? — Заинтересованно спросил я, выдыхая дым сигареты. Мне было волнительно.       — Увидишь, мальчик мой, — Себастьян поднял голову на меня и начал свой рассказ. — Много лет тому назад, когда я еще учился с твоим отцом, нас обоих свела одна идея. Эта идея заключалась в самой сути судьбы, и мы, как юные и любопытные, знатно так увлеклись. Я уже упоминал тебе сказку про Каина и Авеля, и на этой идее мы и остановились. Ты ведь и сам ее давно знаешь, не так ли?       — Да, но не помню от куда.       — Именно я ее тебе рассказывал, когда ты был совсем маленьким.       — Я не помню вас. Правда не помню…       В груди все сжалось от ускользающих воспоминаний. Я ничего не помнил, но внезапно возникшие смутные образы, открывшись, ударили и выбили из колеи. Вот почему Себастьян был до боли близок и знаком мне.       — Это не просто сказка, Сирил. И ты, и я, и твой отец, мы все принадлежим к Его роду. Чуть позже ты узнаешь, что именно это обозначает и какая судьба уготована тебе. Поэтому я здесь, поэтому я чувствую глубокую связь с тобой, — Его рука легким прикосновением скользнула по моей ноге. — Позже, мы с Винсентом и Дитрихом, обосновали некое тайное общество по интересам, закрытый клуб, куда принимались исключительно люди с «меткой» Каина. Они были слишком заметны, чтобы оставаться одинокими.       — И чем же вы занимались?       — Мы держались вместе. Каиновый род совсем не похож на обычных людей, мы слишком отличаемся умом и телом. Мы были вольны править остальными, ведь наше общество уважали и боялись, как это полагается роду, но нас скорее остерегались и обходили стороной. Все ученики Уэстонского колледжа догадывались, что наш клуб существует, но никто не осмеливался вслух говорить об этом, по крайней мере на территории самого колледжа, и даже перфекты ничего с этим сделать не могли. Доказательств у них не было. Так же было запрещено создавать неофициальные мероприятия или собрания, но мы проводили их на недоступном для всех чердаке под покровом ночи и пламени свечей.       — Вы говорили, что меня может шокировать правда, но я ничего неординарного здесь не вижу.       — Ты подожди немного, не перебивай, — Наконец, он привстал и сел рядом и это позволило мне вздохнуть полной грудью. — Сначала, наш клуб больше напоминал невинные собрания учеников, которых интересовали запретные отрывки из Библии и философии, но через время и этого нам стало мало. Мы хотели проверить теорию на себе, проверить нашу истинную принадлежность к роду, и, знаешь, не все остались.       — И как же это было?       — Ты знаком с тем, как род отображается на человеке — это видно по его лицу, отвагу и жутковатость. Я с самого начала еще заметил, как ты смотришь на меня, и как тебя это отпугивало все время, но ведь ты сам такой же, хотя и не замечаешь этого в себе, — Себастьян сделал глоток и, закурив сигарету, вернулся к истории. — Так вот, наш род оберегает наш древний потомок, а именно сам Каин. Мы и правда могли творить все безнаказанно, ведь люди сами остерегались нас и игнорировали, как делали это с Каином после его убийства брата.       На мое беспечное удивление, я заметил, как заинтересованно вслушиваюсь в повествование Михаэлиса, но иначе, не так, как ранее. Я всегда был каким-то перепуганным и нервным рядом с ним, а сейчас я существовал в трансе и потоке его мыслей. Тонкая связь укрепилась, и я ощущал это единение, о котором Себастьян говорил.       — Так что же!       — В общем, мы начинали с малого: сначала украли печатную машинку с главной библиотеки, что грозило отчислением, если бы нас поймали; потом на этой же машинке мы стали распечатывать тайные послания с вульгарным содержанием чуть-ли не каждому ученику с призывами о разгромах и разврате, которые оказывались в непредсказуемых местах; стали подкладывать в ту же библиотеку запрещенную литературу и фотокарточки интимного или жестокого содержания. Даже не спрашивай, где мы все это доставали. Мы были слишком затянуты нашей маленькой игрой, но этот скандал разлетелся даже до ректора, и никто не мог ничего доказать.       — Для чего вы это делали? Чтобы убедиться в своей безнаказанности и вам это льстило? Не могу поверить, что даже мой отец занимался этим.       — О, да, нам это очень льстило, — Его губы расплылись в безумной улыбке, а в глазах сверкнул огонек, что заставил меня напрячься. — Мы были так молоды и нам хотелось внимания. Потому, через время мы увлеклись не только Библией, но и ритуалами в Сатанизме. Нам пришлось уже искать другое место, то, в котором бы нас точно не нашли, и мы решили сбегать из колледжа посреди ночи, чтобы укрыться в заброшенном доме на небольшой горе. Дорога туда была небыстрой и грязной, но у нас была сменная одежда. Мы возвращались только ближе к утру. Свое общество мы прозвали: «Орден Каина»       — А что за ритуалы?       — Пришло время показать тебе, мой мальчик.       Себастьян открыл сильно потрепанную и пыльную коробку. Я заглянул и увидел там различные письма, старые фотографии, клочки чьих-то волос в узелках, маленькую с ладонь книжку и небольшого размера кинжал с рубинами на серебряной рукоятке.       — Это что?       — Посмотри на это, — Он протянул мне одну из фотографий. — Здесь мы проводим ритуал посвящения и укрепления нашего родства. Мы действительно считали себя братьями из одного чресла.       На фотокарточке, которую протянул мне Себастьян, была запечатлена небольшая группа людей, сидевшие около очерченного белого круга с непонятными мне символами и свечами на краях. Там я разглядел и своего, еще молодого, отца. Рядом с ним по правую сторону сидел и мистер Михаэлис, но только с более длинными волосами, и он все так же лукаво улыбался. Впечатление от картины были не из самых приятных, мое сердце забилось быстрее.       — А это кто? — Я указал пальцем на молодую девушку, что сидела рядом в легком белом платье. — Уэстонский колледж ведь мужской, что там делает леди?       — Ее звали Патриция. Она была младше всех нас, но всеобщей любимицей. Пати была воспитанницей воскресной школы для девочек, название запамятовал, но она попала к нам совершенно случайно, именно Винсент ее привел к нам.       — И ее увлекли ваши идеи? Неужели.       — Даже очень. Она яро впитывала все знания, которые мы ей давали, не пропускала ни единого собрания, и выполняла все наши указания. Так и полюбилась всем, кому-то даже слишком тесно.       Мне стало вдруг некомфортно, но любопытство брало свое и я попросил его рассказать об этом подробнее. Я знал, что история не закончена одними лишь обрядами, под ними скрывалось нечто более зловещее.       — Девочка ходила по кругу, мягче говоря. И у нас образовалось особое таинство разврата.       — Господи.       — Да. Возьми это, — Он протянул очередную фотографию. — Только осторожнее, не кричи.       — АХ!       До этого момента, его рассказ казался мне какой-то не особо впечатляющей юношеской шалостью, ведь ритуалами меня было сложно удивить — я многому был наслышан от Салливан. Но то, что я увидел на следующем изображении, действительно повергло меня в шоковое состояние. Это заставило меня покачнуться и с отвращением откинуть фотографию куда подальше от себя. Я увидел там обнаженное и бездыханное тело Патриции, с множества колотых ран, с перевязанными руками и ногами. Ее лицо было аккуратно укрыто волосами, словно фотограф подобрал ей определенную укладку в его больном «эстетическом» видении. Помимо синяков и глубоких ран, тело было залито белой массой на определенных местах, как я понял — это было семя участников ордена.       Я неосознанно вскочил с места и испуганно посмотрел на мужчину, тот сделал тоже самое. Мои глаза в панике забегали, а моя грудь вздымалась в удушающем быстром дыхании.       — БОЖЕ МОЙ. КТО ЭТО СДЕЛАЛ?!       — Сирил, успокойся немедленно! — Его руки сжали мои дрожащие плечи. — Я предупреждал тебя, что ты не готов к этому! Что ж, я скажу, кто это сделал. Винсент.       Строгий голос эхом прозвучал в моих ушах. Отец? Это сделал мой отец? Я не мог поверить его словам, и он явно заметил это, но с меня было достаточно на сегодня фотографий. Себастьяну пришлось дать мне пощечину, чтобы я и дальше не уходил в истерическое состояние, но я обмяк в теплых ладонях и прислонился к его груди, после чего ощутил невероятно нежные объятия и поглаживания по спине, почувствовав его тепло через слои одежды.       — Я предупреждал.       — Я знаю, но я не был готов к такому, — Сказал я полушепотом, — Себастьян, неужели вы творили настолько ужасные вещи?       — Если скажу полную правду, то ты отвергнешь меня полностью. Я этого больше всего не желаю.       — Почему?       — Недостающая часть кроется в тебе.       — Я не понимаю.       — Я привязан к тебе с момента твоего рождения. В тебе кроется то, что Винсент отобрал у меня, — Его карие глаза пронзили меня, и тогда ладонь мужчины огладила мои красные щеки. — Это трудно описать и выразить, но я просто привязан. Ты часть моего существа, как и я твоя.       — Вы больной.       — Я знаю.       — Но лучше сказать правду.       — Эти «зверства» все еще существуют, и орден не наша выдумка, он существовал еще с самых древних времен. Мы просто объединились на территории учебного заведения, но Каиновые дети были по всему свету. То, что Винсент сделал с Пати — это часть нашего существа, нашего мужества.       — Вы говорили, что у меня есть такая же «печать» Каина, но я никогда не хотел стать убийцей!       — Это не убийство, это таинство.       — Но почему вы убили именно эту бедную девушку?       — Я так и не узнал помысла Винсента в тот момент, но он выбрал ее. Я никого не убивал, к твоему сведению.       — А как же моя мать? Они были помолвлены, почему отец так поступал? Он насиловал девочку, а потом убил… Господи, какой же ужас!       — Нам суждено воплощать все наши запретные мысли в жизнь, и с этим ничего не поделаешь. Такая у нас природа.       — Не могу поверить… — Я осилил себя и оторвался от Себастьяна, усаживаясь обратно на диван. — На сегодня хватит, я серьезно, я не выдержу больше. Уберите от меня эту коробку!       Он посмотрел на меня слегка… разочаровано? Такую реакцию мне почему-то стало больно видеть.       — Не хотелось мне, чтобы диалог наш закончился именно так, но я предполагал, — Он сел рядом, сложив содержимое коробки обратно, и закрыв ее. — Мне еще о многом следует тебе рассказать, когда будешь готов. Но признайся мне сейчас, были ли у тебя когда-то насильственные мысли?       — Никогда! — Я опешил, но вдруг вспомнил одну фантазию с Элизабет, которую я хотел забыть раз и навсегда. — Может, однажды… И мне мерзко с этого.       — Твой сильный характер прорывается сквозь тебя, но это не означает, что ты уподобишься отцу.       Я промолчал, устало откинув голову на спинку дивана.       — Сирил, я хочу задать тебе один важный и последний вопрос. Что ты почувствовал от поцелуя Зиглинде?       — Я почувствовал себя оскверненным, когда увидел в ее лице тебя.       — Меня?       Воцарилась тишина. Я не сразу осознал, что только что сказал, но мурашками покрылось все тело. Резко вскочив, я ошарашенно оглядел своего «мучителя», пытаясь вернуться в чувства и осмыслить произнесенные слова. Больше всего я боялся сейчас, что Себастьян сумеет раскусить мои потаенные мысли о его образе, который мучал меня ночами. Я сам отвергал эту смертельную тягу, каждый раз оправдываясь перед собой, что нет, не я так думаю, а он хочет, чтобы я так думал.       — Нет! Нет! Вы не так поняли меня! Я не это хотел сказать!       Но я не успел, почувствовав на своих губах чужое горячее дыхание, и только потом легкую мокрую щекотку во рту. Дыхание остановилось, а веки под тяжестью закрылись. На тот момент я ощущал себя будто под наркотиками, если конечно он правда не подмешал их в мои виски. Настолько мне все казалось сном. Его поцелуй совершенно отличался от невинных губ Салли, придавая грубый, но сладковатый привкус запретного плода вперемешку с алкоголем. Теперь то я понимал, что тогда Себастьян не просто так причудился мне — это было предзнаменованием. Но на сей раз я не сопротивлялся, а дал ему волю властвовать надо мной как угодно, у меня попросту закончились силы избегать его. Короткое сплетение наших губ закончилось так же резко, как и началось, и меня это слегка расстроило, окатив с головой в жар.       — Это моя природа и моя судьба, — Первым заговорил он после кроткой паузы. — Теперь ты вновь сбежишь от меня?       — Вы сказали, что вопрос был последним, Себастьян.       Мы сидели еще какое-то время в тишине, за которую я был очень ему благодарен. Мне требовалось немного времени, чтобы в полной мере ощутить и принять влажный отголосок былого поцелуя на потрескавшихся губах. Я не знал, куда мне поддаться теперь, ведь сейчас в дом я вернуться не могу, но и с Себастьяном оставаться на ночь уж через край непозволительно. И тогда, словно услышав мои отчаянные мысли, он прислонил меня к своей груди и лег вместе со мной. Так мы и провалились в сон, прямо на тесном диване, в обнимку друг с другом, вымотанные жизнью. Я вдыхал его тонкий аромат и не мог насытиться его реальным, совсем не воображаемым присутствием. Мне стало мало его, я стал подобен голодному зверю... И теперь, я не желал никого на свете, кроме Себастьяна.       Проснулся я рано от ноющих конечностей, не ощущая рядом с собой Михаэлиса. Это наконец и заставило распахнуть глаза, но мужчина никуда не делся, он спал в сидящем положении на полу рядышком со мной. Комнатные часы указывали на без пятнадцати восемь, а за окном еще гулял сумрак из-за натиска грозовых облаков. Грядет метель.       — Проснулся?       Резкий голос заставил вздрогнуть меня, так как все это время я взором упирался в его затылок.       — Мне пора домой.       «Дорогой Себастьян,       Если ты читаешь это письмо, то знай, я не виноват. Мы просто играли.       Я не хочу, чтобы между нами оставались разногласия, потому приходи к нашему месту после отбоя. Только приходи один.       Я знаю, что ты натворил, но я не обижаюсь.       — Твой В.»       Я нашел это в той самой коробке и прочитал уже дома. Да, эта коробка была теперь у меня. Я осмелился и попросил его отдать мне ее для подробного изучения содержимого, ведь помимо фотографий, меня так же интересовали хранившиеся там письма. Одно условие было поставлено, чтобы никто, а особенно мой отец ни за что бы не увидел эту коробку, и спрятал я ее на нижнюю полку прикроватной тумбочки, заперев на ключ, как самую большую тайну.       Спустившись вниз на завтрак, я выглядел, мягко говоря, потрепано. Мои волосы безалаберно торчали в стороны, а мой костюм помялся. Ожидаемо, что моя мама с порога мне тут же сделала замечание за внешний вид. Из сидевших за обеденным столом, были только они, Сиэль на удивление отсутствовал. Отец сидел за газетой, ни разу не посмотрев на меня.       — Где Сиэль? — Спросил я отчужденно, разглядывая содержимое тарелки.       — Он совсем нам ничего не сказал, только то, что вы поругались, и видеть тебя он не желает. Ох, — Расстроено начала Рейчел. — Мальчики, ну как так получилось? Вы же братья.       — Не знаю, — В груди забила тревога, я начал переживать, что они все знают.       — Где ты был сегодня ночью? — Внезапно строгим голосом сказал отец. Казалось, что мой пульс остановился в этот момент. Я просто не мог сказать ему правду, не мог. Отец так и не посмотрел на меня, утыкаясь в утреннюю газету.       — В той церкви, где я уже был. У Августина, — Начал я лгать. — Это мой новый знакомый, он работает там органистом. Мы хорошо проводим вечера за приятной беседой, он славный парень.       — Ясно, — Безразлично произнес Винсент. — Впервые слышу о нем.       Отец наконец оторвался от газеты, и от его того самого жутковатого, Каинового взгляда я оцепенел, почувствовав себя настолько уязвимым, что скрутило и желудок. В голову врезалось воспоминание мертвой Патриции и представление последнего того ужаса, что ей довелось испытать перед последним вздохом. А что было на лице моего отца в тот момент? Мысли путались, и я не мог уже держать себя в руках. Вилка со звоном выпала из моих рук на пол.       — Извините меня.       Я рванул в сторону уборной, из последних сил сдержав подступившую рвоту. Меня стошнило. Жгучие слезы отвращения и презрения к отцу полились с неистовой силой. Так паршиво я себя ещё никогда не чувствовал.