Мы новый мир построим

1918 год. Март. Москва.

Мир уже не тот, что раньше и никогда не станет другим. А может и станет. Кто его, черт возьми, знает теперь. Ведь не чаяли, не гадали, не предсказали ничего. Даже Нострадамус промолчал в свое время. А ему, великому провидцу, были открыты тайны многих свершений. Только об этом он решил благоразумно не говорить. Джордано Бруно сожгли за ересь, которую позже признали за научные истины. Нострадамуса за провидение о тотальном изменении структуры пола и всех его столпов…Трудно представить, что могла бы сотворить всесильная католическая церковь. Времена те прошли, принеся с собой новые испытания человечеству. Когда болезнь поразила Европу, толпы беженцев и переселенцев кинулись во все стороны прочь из благоустроенных, капиталистических стран, обласканных эпохой. Все бежали от неизвестности, бежали от диких метаморфоз. Но лишь через несколько лет стало ясно, что убежать нельзя. Не осталось ни одного уголка, где не было бы альф, бет и омег, коими решили назвать новые три пола, на которые разделились предыдущие два. Казалось, тысячелетия привычных полов, статусов, отданных мужчинам и женщинам, должны быть незыблемы и вечны. Только судьба, Бог решили совершенно по-своему. А большевики в бескрайней России-матушке в судьбу и Бога не верили, ибо сосредоточили внимание на мировой революции и собственных тяготах. Пока в бывшую российскую империю не ворвался Вирус, им было глубоко плевать на то, что творится в мире. Главное, что пролетариат был угнетен и требовал перемен. Поднять, какого бы он пола не был, народ было делом. Великим делом. Прочее же подождет. Вирус подобрался близко. Слишком близко, чтобы его игнорировать. Ранним утром, едва забрезжил рассвет, на широкую площадь перед Большим Кремлевским Дворцом на всех парах въехал автомобиль. Мигом распахнувшаяся дверь едва ли не на ходу выбросила на брусчатку низенького, полноватого человечка в пенсне и бобровой шубе. Устояв на ногах, он, прижав к груди пухлый портфель, заспешил внутрь здания. На входе его встретили хмурые, заспанные красногвардейцы, которые наотрез отказались впускать раннюю пташку. - На часы глядели? Полшестого! Не обалдели ли, товарищ? – весьма еще учтиво объявил караул. – Идите и спите. Не впустим. - Как?! – задохнулся от ужаса толстяк. – Минута промедления равна смерти! Я должен поговорить с товарищем Лениным! - Ленин спит, сказано же. И вы спите. - Я должен! Это долг перед мировой революцией и марксизмом! – внезапно смело ответил человечек. - А если товарищ Ленин нам головы оторвет за это, вы-то нас не спасете!? – рыкнул один из солдат. – Доброго утречка и подобру-поздорову отсюда… - Това’ищ Не’унов, успокойтесь, батенька! Все головы останутся на месте. Немедленно п’опустите этого человека! Все обернулись – на широкой, белокаменной лестнице стоял еще один низенький человек. Только он в отличие от толстяка представлял огромную ценность для целой страны, и даже для всего мира. Хотя может наш пухлый спешащий знакомый еще сыграет великую роль? Поглядим дальше. Владимир Ильич поманил пальцем «раннюю пташку», и оба они, поднявшись на самый верх галереи, свернули в один из необъятных коридоров Кремля. Обычная усмешка стерлась с лица Ленина. - Итак, профессо’ Хаусель, что вы скажете? Положение безвыходное? Толстяк, величали его Иоганн Фридрих Хаусель, немец по рождению, активный социал-демократ, а позже пламенный большевик, а также профессор генетики, пожал плечами. - Увы. Проиграно все. Но здесь проиграли не только мы, а весь мир. Мы в одной упряжке. От этой пандемии нет спасения. - И даже вакцины нет? Таблетки? Сыво’отки? Ничего?! - Абсолютно. Пока мы бессильны. Беринг, Кох, Росс, Мечников, в последние годы, вплоть до смерти некоторых из них, данные светила медицины пытались найти разгадку этому. И ничего. Хуже, нам даже не известно вирус ли это, а не мутация или…нет, мутация есть. Взять хотя бы изменение способностей к рождению…Боже! – воскликнул Хаусель, схватившись за голову. – Это с ума сводит, Владимир Ильич! Как вообще такое возможно.…Но я сам видел. Я изучал заболевших. Хотя…- они зашли в кабинет Ленина и упали в кресла, - Заболевших уже нет. Вся Европа перестроилась. Америка тоже. Осталось дело за… - ‘оссией… - мрачно закончил Ленин. – Но когда начало? - Это идет сейчас. Боюсь предположить, что вы сами уже изменились. Я вот уже поставил себе диагноз: я отношусь к так называемым бетам. Т.е. стерильному, промежуточному полу. - То есть ‘ожать вы не можете? – попытался усмехнуться Ильич. Хаусель побледнел: - Слава Богу, нет! Я б этого не пережил. - Думаете, мои това’ищи это пе’еживут? Или я сам, не п’иведи Ма’кс?! – воскликнул Ленин. – Да… Что за время! Власть только-только уст’оилась в наших ‘уках, а че’т знает что тво’ится! Да… - повторил он вновь, тяжело вздохнув. – Положеньице! - Надо бы провести разъяснительные работы, - робко начал профессор. – Объяснить им, что к чему, как морально приготовиться… - Вы считаете, что можно п’иготовиться? Хаусель, хватит этой болтовни! Мы с вами знаем, что свыкнуться с этим нельзя. Остается или заст’елиться, или пытаться спасти страну. Эх… - Владимир Ильич сжал в ладонях лысеющую голову. – Какой же выход найти? - Бросить все силы на борьбу! - гордо раздалось от порога. Дверь неслышно распахнулась, явив на пороге свежего, в элегантном костюме, несколько неуместном для столь раннего утра, Льва Троцкого. В целом, никто и не удосужился спросить, что трибун забыл в кабинете в шесть утра. Но ясно было одно: он не просто так пришел. Хаусель привстал и, поздоровавшись со Львом Революции, пристально наблюдал его отчаянную, бравурную жестикуляцию. - Мир в хаосе! В панике. И будучи самими под ударом этого хаоса, мы не должны терять ориентиры! Никакие вопросы пола не будут играть роли, когда люди поймут гнет, давящий на них, – яростно говорил Троцкий. – И мы должны пользоваться этим! Жестко и без рассусоливаний! Пока наиглавнейшая задача - агитировать, морально подготовить массу к тому, что вирус это порождение буржуазного мира, который надо безжалостно задушить! - По-вашему, болезнь исчезнет, когда мы свершим мировую революцию?! – возопил профессор. – Это же невозможно! Это будет грандиозным обманом. - Революция свершится не прямо завтра, хотя кто знает! А что бы все не стало обманом, как вы, профессор, выразились, - ядовито промолвил Троцкий, - стоит заняться обстоятельными поисками спасения. Немедленно! – надавил он на последнее слово. - Да, - согласился Ленин тотчас. – Пока это единственный вариант. Д’угих нет. П’офессор, вы остаетесь в Москве, вам будет выделена лабо’ато’ия и лучшие умы страны. Вместе вы сможете найти выход. Хаусель попытался запротестовать: - Я же сказал вам, Владимир Ильич, что все бесполезно! Я далеко не гений, и если уж им не удалось… - Как вы мнительны и неуверенны! – покачал Лев головой. – И как аморфны! Значит, нужно сесть и покориться?! Не выйдет! - А если вы сами станете омегой? - Я?! – скривился Троцкий. – Вы не умеете шутить, профессор. Где на мне написано, что я похож на слабовольного, мягкотелого содомита?! - Ну что вы… - развел руками Хаусель. – Я такого и думать не желал. « Чтоб тебе твои же слова вернулись!» - мстительно добавил медик про себя. - Това’ищи, оставим эти п’епи’ательства! - осадил их Ленин. – Начинается новый день, и дел у нас невп’ово’от. Через час я дам приказ о фо’ми’овании вашего штата, Хаусель. И вы приступите. Сегодня же. У нас нет в’емени ждать! «О, милостивый Бог, они все сошли с ума!», - думал профессор. – « Что, что я буду искать?! Иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что?! Безумие! Этот Троцкий меня в покое не оставит. Всю душу вытрясет, если у меня не получится…Эх, была-не была! Придется» Он не слушал Ильича и Льва, обсуждавших последствия Брестского мира. В это самое время, в дверь постучали. Странно, что всем было не до сна в такой час. Однако ситуация прояснилась, когда молодой телеграфист внес короткую телеграфную ленту и молча передал ее Ленину. - О, из Пет’ог’ада! От Зиновьева. С’очная…Поглядим, что за с’очность… - и Владимир уткнулся в телеграмму. Вдруг он отбросил ее как ядовитую змею. Лицо его перекосилось. Уж не случился ли с достопочтенным председателем Совнаркома ранний припадок?! Нет, собака была зарыта совсем в другом… - Это уже пе’ебор! - лаконично выплюнул Ильич. – Точно, я вам скажу! – он схватил трубку телефона и гаркнул в нее. – Немедленно будите Каменева, и пусть он идет сюда! Быст’о, я т’ебую! - Что? Что произошло? – Троцкий попытался прочитать ленту, но Ленин, дотянувшись, смял ее в кулаке. - Если все остальные, - багровея, начал он, - б’оситесь туда же, мы не то, что власть поте’яем, мы живыми отсюда не выбе’емся! Хаусель! – взревел он следом. – Езжайте в гостиницу и придумывайте вакцину! Я вам позвоню. - Володя, - интимно понижая голос, подошел к нему Лев, - Что стряслось? Что еще учудил Зиновьев? - Это не он. Это че’това болезнь! Х’ен знает, как ее назвать! Наш Зиновьев… - Ильич мучительно пожевал губами. – В общем, он омега или как еще это назвать.…И ему тяжело. Очень.