Мы новый мир построим

Петроград был погружен в обычную, холодную дрему. Сумерки спустились рано, и тронувшийся лед медленно скользил по черной глади Невы. На опустевшей набережной зажглись редкие фонари, бросавшие косые лучи на темные, неспокойные волны, освобожденные из плена зимы. В окнах номера гостиницы, что выходили на реку, тоже горел свет. Григорий сидел на краю кровати и задумчиво посасывал коньяк из пузатого бокала. Все его мысли были сосредоточены на одном. С самого утра день как-то не задался. Первыми ему не понравилось взгляды, с которыми стали провожать его некоторые партийцы, женщины в том числе. Откровенно голодные, внимательные, нервные. Некоторое время он старался не обращать на это внимания, решив, что с некоторыми особо навязчивыми дамочками разберется в приватной обстановке после. Но когда уже один из секретарей, высокий, еврейского вида юноша с масляной улыбочкой попытался взять его под локоток, Григорий не сдержался. Ударил и наорал на беднягу так, что у того в ушах звенело. Больше приставаний не последовало. Все было крайне странно и отвратительно. Ладно, женщины! Они, ясное дело, обращали на него внимание. Однако с каких пирогов мужчины-то?! Разве он был похож на гомосексуалиста? Да это звучало почти оскорблением! Покончив с неадекватным поведением подчиненных, Зиновьев занялся бумагами и последними новостями. Доблестное ВЧК оповещало его о раскрытии очередной тайной организации в бывшей столице. Во главе ее стояли кадеты и октябристы. К делу была приложена прокламация – кремовый лист хорошей бумаги. «…Вопросы пола должны стать априори! Они являются главными и неотрывными от жизни общества. Сегодня мир меняется на глазах, и задача наша велика - подготовить население к ним. Дать понять, что это нормально…» - Замучили, - заметил Зиновьев вслух. – Везде твердят об этой напасти. Всем она так нужна! Нормально! - передразнил он. – Развели бардак в своих кругах и теперь хотят его другим навязать, чертовы содомиты! При упоминании девиации он отчего-то вспомнил Чичерина, который недавно был назначен исполняющим обязанности наркома по внешним делам. Вместо Троцкого. Интеллигент и приятный собеседник, Георгий антипатии Зиновьеву не внушал. Даже наоборот – гомосексуалист на посту был лучше, чем Троцкий. Кто угодно, и хромая сифилитическая проститутка тоже была лучше наглого Бронштейна. Так, знакомясь с вестями и неотложными телеграммами, которые то и дело доставлял тот самый обнаглевший секретарь, на лице коего отливал сиреневым замечательный синяк, председатель Петросовета полностью пришел в себя и вошел во вкус. Работа ему очень нравилась. Совершенно внезапно он почувствовал себя дурно. Голова стала тяжелой, к горлу подкатила тошнота. В кабинете было душно, и, распахнув тяжелые, высокие рамы, Григорий с жадностью вдохнул холодный мартовский воздух. Во дворе здания, где размещался совет, рычали моторы машин, сновали люди. Царила приятная, дельная суета опасного времени, в которое лишний зевок мог стать последним. Впереди грозно алели знамена Гражданской войны – со дня на день нужно было готовить армию, а точнее просто собирать ее с нуля. Перспектива не радовала, однако заниматься ею вряд ли доверили бы Зиновьеву, чему он в принципе был искренне рад. Его место было здесь. И уходить он никуда не собирался. Патетические, великие мысли оборвались. В паху болезненно и приятно заныло. Сначала это не утешило нашего героя – работа, знаете ли, некогда подобным страдать. Однако желание нарастало, а радетельные взгляды подчиненных возвращались. Ощущая себя не в своей тарелке, Григорий, запершись в кабинете, с наслаждением попытался решить эту проблему своими силами, но после череды неудач почувствовал, как ледяной пот потек по спине. Что-то случилось. За все двадцать лет половой жизни у него никогда не бывало осечек. И это.…Было катастрофой! Он рванул воротник рубашки, чувствуя, как снова подступает дурнота. Первые минуты Григорий просто ходил по кабинету, надеясь, что возбуждение спадет само собой. Но ничего не проходило. Более того, к ужасу, оно неумолимо продолжало волновать его. Когда положение стало отчаянно невыносимым, и оставаться в ведомстве стало положительно невозможным, он осторожно выглянул из кабинета и, вызвав шофера, приказал немедленно отвести его в гостиницу. Водитель, к счастью, странностей не проявил. Более того заботливо отвел прямо к машине и усадил на заднее сидение. - По приезде вызовите доктора Пещинского, - сквозь зубы сказал ему Григорий. – Чтоб он приехал тотчас. - Может вас в больницу доставить, товарищ Зиновьев? – ласково поинтересовался шофер. - Нет! – сорвавшись на фальцет, взвизгнул партиец. – Пусть приезжает в номер. Срочно! Доехали без приключений. Взлетев на четвертый этаж гостиницы, Григорий заперся в апартаментах и рухнул на кровать. Его мутило. Комната плыла перед глазами, и в этой пелене возникали различные весьма пикантные видения, от которых он тихонько, сжав зубами угол подушки, постанывал, проклиная все на свете. Невыносимо! Дрожащей рукой он попытался вновь справиться с осточертевшей эрекцией, но стоило ему дотронуться, как все тело отозвалось какой-то нечеловеческой жаждой. «Я так с ума сойду», - в отчаянии еле соображал Григорий. – « Почему оно не проходит? За что?!» В дверь прихожей постучали. - Кто там? – с трудом прорычал Зиновьев из спальни. - Доктор Пещинский, - довольно громко ответили ему. Партийцу хотелось пригласить врача внутрь, только он совсем позабыл о том, что дверь заперта. Пришлось подняться и, собрав все мужество, проковылять и открыть Пещинскому. Доктор был несколько удивлен, узрев на пороге номера взъерошенного, в измятой рубашке и брюках председателя ПетроСовета. Кроме того, с весьма интимным аспектом. Пройдя, он затворил за собой дверь и, закрыв ее на замок вновь, воззрился на Зиновьева. - Что вы принимали? - Ничего! – мотнул головой Григорий. – Это что-то другое. Оно не проходит! Доктор, что со мной?! - Успокойтесь и пройдемте в спальню. В комнате, плотно задернув шторы, Пещинский, соотечественник «железного» Феликса, принялся осматривать важного пациента. Отметив поднявшуюся температуру тела и особую чувствительность тактильных рецепторов, он, попросив раздеться, посадил его на кровать и продолжил осмотр. Зиновьеву было неуютно от касаний врача. Они не являлись чем-то особенным, однако тело реагировало на них не двусмысленно. Заметив, наконец, что Пещинский отстранился, он нарушил молчание: - И что? Когда пройдет? - Через пару дней, только вряд ли вы выдержите это. Поэтому единственным выходом будет сношение. - О чем вы, доктор? Думаете, если онанизм не помогает, женщина поможет лучше? - Вы действительно не поняли меня, товарищ Зиновьев, - мрачно изрек Пещинский. – Вирус добрался до России. У меня уже больше пяти тысяч сообщений об измененных людях. И это только за два дня. Вы тоже подверглись заражению. И судя по симптомам, которые я принял за действие средства, повышающего половое влечение, вы омега, т.е. третий пол вне зависимости от двух первоначальных. Григорий остолбенел. Пару минут он просто лежал на кровати в прострации. Медленно картина в голове начала проясняться, собирая все части. - Ка…ка…как? - выговорил он. – Как я мог заразиться? От кого? - Он передается воздушно-капельным путем, как предполагают. От него не спастись. - Что со мной будет? Есть вакцина?! - Нет. Ничего нет. К счастью, это не смертельно. Чтобы избавиться от гнетущего состояния вам нужно найти альфу – вне зависимости мужчину или женщину. - Вы издеваетесь?! – вскричал Григорий. – Я стал черт знает чем, а вы мне трахаться предлагаете?! Пошли вон отсюда! - Но… - врач хотел еще сказать, и в него полетела подушка. - Вон! Пошел вон, идиот! Пещинскому пришлось ретироваться. Через несколько часов Зиновьев кое-как дозвонился до секретаря и велел прислать телеграфиста с оборудованием. Уведомить Ленина о произошедшем.…Это решение далось ему нелегко. Из телеграфистов он выбрал старого знакомого большевика, который не разболтал бы никому о содержании текста. Было почти шесть часов утра. Мир не мутировал, не подвергся заражению. Он просто сошел с ума. К вечеру следующего гнетущего дня ему через дверь возвестили о прибытии в Петроград Льва Каменева. Эта новость и обрадовала Григория, и произвела одновременно обратный эффект. Самым последним он хотел, чтобы кто-то из товарищей видел его в таком состоянии. И еще, не приведи черт знает кто, пустил слушки по всему правительству! Какое унижение ощущал он, отправляя телеграмму Ленину. Однако выбора у него просто не было.…Все равно рано или поздно все узнают. Позор! Зиновьев спрятал лицо в ладонях. Одно успокаивало его: остальные тоже не избегут его участи. Все до единого. «Благо, приехал не Троцкий. Хотя этот уж непременно по Кремлю от смеха в конвульсиях катается, - мрачно думал Зиновьев. – Ему-то, небось, повезет! Как же иначе? Альфа! Самец! Какой неслыханный бред! А я страдать должен…» Периодически он вставал и слонялся из угла в угол, накачиваясь коньяком. Алкоголь прилично затуманил разум, заставлял спотыкаться о мягкий ворс ковра, но не помогал забыть о главном. За последние сутки Гриша почти возненавидел факт бытия мужчиной. Хотелось лезть на стену… Нет, не на стену. На кого угодно. Баран Пещинский оказался прав. Хоть бы его расстреляли! За этими тяжкими мыслями и бесконечной прелюдией, с которой он никак не мог справиться, его застал деликатный стук в дверь. Пьяный, еле держащийся на ногах, измученный не проходящим желанием, он смог лишь простонать что-то невразумительное. За дверью, которая была не закрыта, после визита коридорного с ужином, это мычание поняли. И вошли. Лев Каменев любил своего непутевого, немного истеричного друга. Поэтому после прочтения зловещей телеграммы незамедлительно бросился в город на Неве. Он еще не представлял себе, как помочь Зиновьеву, но отлично осознавал, что должен быть рядом с ним. На его глазах произошла метаморфоза с его собственной женой, сестрой Троцкого, Ольгой, которая тоже получила «партбилет» омеги. И представить, каково было Григорию! Женщинам в любом случае проще, а мужчине…Лев нервно барабанил пальцами по обивке сидения автомобиля. Проститутку вызвать? Врача? Нет, врач уже был. И Зиновьев не вынесет прибытие еще одного. Тогда что? Насчет себя он еще не был уверен. К Ольге при ее лихорадочном состоянии у него особого желания не проявилось. Значит, альфой он быть не мог. Вероятнее, чем-то промежуточным, стерильным, кажется, это зовется бетой. Да, так себя назвал профессор Хаусель, приехавший из Вены. Грише нечего опасаться. Едва зашагав по коридору, ведущему к спальне, откуда доносились нечленораздельные звуки, Лев тотчас остановился. В нос ударил какой-то неземной запах. Странный запах. Головокружительный запах. Сначала он подумал, что это духи или аромат цветов, может вина, а потом понял, что именно эта субстанция, плывущая по воздуху, сводит его с ума. С ним давно такого не было. Каменев не вошел в спальню – застыл у самого косяка, судорожно впившись взглядом в Григория, валяющегося в кресле в живописной позе. От одного ее вида Лев шумно вздохнул. « Гриша, что ты со мной делаешь?! Почему я вообще о тебе так думаю!» - мысленно закричал он. – « Это отвратно, это гадко. Я никогда не увлекался мужчинами.…А сейчас? Я же любого готов разорвать, если он к тебе приблизится! Что происходит?». - Здравствуй, Григорий Евсеевич, - осторожно начал Лев. Зиновьев зашевелился в кресле: он был где-то между сном и явью. - А…Лев…Левушка, и ты.…Наверное, снишься…Мне мерещится всякая дрянь, всякий порок. Вот я низок, да? - Гриша…врач не сказал, как можно облегчить твое состояние? - Сказал… - партиец слишком резко попытался подняться, и изо рта его вырвался странный звук. - Гнида…Трахаться он мне сказал.…И я хочу,…ты не знаешь, как я этого хочу! Внезапно он широко открыл глаза. - Лева… - принялся облизывать губы большевик. – Лева…Мне уже так плохо от недомогания, что я чувствую к тебе.…Нет, - он сжал кулаки. – Это наваждение! Боже! Я себя ненавижу! Уйди! Уйди отсюда! Зачем ты приехал?! Каменев не шелохнулся. Вся его напряженная поза говорила о явном, которое тайным. - Не уеду…Я тебе помочь хочу, - внезапно низко и хрипло сказал он. От звука его голоса по телу Григория прошла еще один мучительно-сладкий заряд. - Молчи! - застонал он. – Не говори. Я с ума схожу… - Вместе сойдем… Это далось слишком легко. Никогда еще Лев не ощущал в себе такой властности. Быстро он пересек разделявшее их расстояние, и, вжав Гришу в кресло, поцеловал его. На удивление друг ответил ему с небывалой податливостью, страстью, которая не ввела застенчивого Льва в ступор, а заставила крепче прижать дрожащее тело к себе. Внезапно где-то на задворках сознания пронеслась мысль о том, что целовать Зиновьева невероятно приятно. Да и вообще видеть его вот таким, слабым, беспомощным, открытым…Каменев стащил его с кресла и повалил на ковер. Слов между ними больше не было. Их отлично заменили тяжелое дыхание и тихие, срывающиеся стоны. Окружающий мир горел. Вспыхивал и вновь тонул в удовольствии. Расправиться с пришедшей в негодность одеждой было просто. И также просто было забыть обо всем остальном… Гриша глухо вскрикнул, уткнувшись в согнутые руки. Но Лев этого не слышал. Спешные, почти животные движения навстречу друг другу заменили прежний, дружелюбный тон и скромные рукопожатия. Каменев уткнулся лицом в шею Григория, чувствуя, как тот выгибается под ним. Невозможно, гадко! И столь желанно… Казалось, продлится все целую вечность. Когда же улеглось, оба без сил упали на ковер. Соитие вымотало их хуже любой погони. Долгое время, сколько, никто из них сказать не мог, они лежали, пребывая в забытьи… …Григорий с наслаждением потянулся: сознание стало кристально чистым и сосредоточенным. Конечно, все это было отвратительным сном; он напился, да и приснилась глупость. И какая! Что он переспал с Левой! Как буржуазно и дико. Хвала Марксу, это ему приснилось. Полностью согласившись с умозаключением, Зиновьев перевернулся на бок и нос к носу столкнулся с теплым и крайне изумленным Львом. Это был самый крутой поворот в жизни неразлучных большевиков. Глаза обоих вылезли на лоб. - ЭТО НЕ СОН?! – срываясь на ультразвук, заорал Зиновьев. - Боже, что я,…что мы наделали! – мигом сев, вскричал Каменев. – Прости меня, Гриша! Я, честно, не хотел, чтобы это случилось. Я вообще не думал, что это может произойти.…С Олей такого не было. Она справлялась без меня.…Ну, то есть под моим присмотром, но с другим мужчиной. О, кошмар! - Именно, - зашипел Зиновьев, тоже садясь на цветастом, восточном ковре. – Теперь я не знаю, как тебе в глаза смотреть. И как вообще кому-либо смотреть.…Ох, Лева-Лева, я так и знал, что в этом празднике жизни случится что-то большое и неприятное. Дождались…Ааааа! – завыл он, хватаясь за голову. – За что?! Это самое «за что» было лейтмотивом всех двух последних дней, и вырывалось изо рта Гриши безостановочно. Хотя в феерии бардака оно было весьма уместно. Постенав, словно перед Стеной Плача, партийцы угрюмо разбежались по противоположным углам комнаты. Глядеть друг на друга и вправду не представлялось возможным. Наконец, бесконечное молчание нарушил бледный Зиновьев: - Раз ты приехал из Москвы, и там творится то же самое…Кто-нибудь ищет спасение? - Начали, но, сколько это займет? – покачал головой Каменев. – Никому неизвестно. Профессор, на коего возложена сия миссия, еле как согласился. Он сам почти опустил руки. - Прекрасно.…Так прекрасно, что хочется повеситься, - выдал Григорий и, опершись на подлокотник, встал. – Хватит! Пожили! Больше здесь я не могу оставаться. Сию же минуту еду в Москву. Меня тошнит от этого города! - Но, Гриша… - робко начал Лев, - у тебя же здесь дела… - Если это повторится, то дел уже не будет. Ты, - не смотря в сторону друга, объявил большевик, - едешь отдельно. Глаза бы мои тебя ни видели! - Взаимно, - буркнул Лев в ответ. В считанные часы поезд для проезда высокопоставленных особ был снаряжен в дорогу, и, запершись по разным купе, Каменев и Зиновьев отбыли в Москву. Андреевский зал в Кремле, сиявший золотом и самоцветами в свете бесчисленных электрических ламп, рокотал от голосов. Собралось спешное, внеплановое заседание большевистской верхушки, и несмотря на множество стульев, расставленных по периметру, многие товарищи беспокойно ходили и переговаривались с другими. Новости, которые пришли за последние сутки, не считая Петрограда, были устрашающими. Четверть из приглашенных на собрание не присутствовала – ее скосил Вирус. Здесь же находились и медики: их практика разрывалась от бесконечных воззваний касательно зараженных. Россия погружалась в то же болото, в коем давно застрял остальной мир. И это вызывало настоящую панику. Шум улегся лишь, когда летящей походкой в зал вошел председатель Совнаркома - тот самый человек, сохранивший каплю мужества в этот грозный час. Владимир Ленин взошел на небольшое возвышение и с хорошо знакомым всем прищуром оглядел зал. - Я обойдусь без словоблудия, това’ищи, - заговорил он. - Наступили нелегкие в’емена. Мы столкнулись с напастью, с кото’ой не совладать. Наши медицинские светила ищут вакцину, однако неизвестно сыграет ли это большой ‘оли. Сейчас единственное, что мы можем… - он лукаво потер руки. – А собственно есть ли предложения, това’ищи? - Вот как, дорогой Ильич? – вспорхнула со своего места Александра Коллонтай. – Вы спрашиваете это у нас? Значит, положение серьезно как никогда. И если уж вы действительно хотите услышать, я скажу вам, скажу всем одно, - голос изящной женщины зазвенел в наступившей тишине, - бороться, сражаться с этим не стоит. Я уверена: Вирус есть нам товарищ. Он идет по отжившему, капиталистическому миру и рвет! Безжалостно рвет все предрассудки! Ханжество и причуды зазнавшейся буржуазии! Каждый волен выбирать свою жизнь, свои пристрастия, своих любовников. И мужчина, и женщина! Мы обязаны принять его! Мы должны научиться жить с ним. Это действительно справедливо! Зал взорвался от негодования. Что и говорить: большинство мужчин были категорически против позиции мадам Коллонтай Такого никто не ожидал. Даже отсутствующий Лев Давидович, пропагандирующий диаметрально противоположную идею, забился бы в истерике и кинул бы чем-то в смелую Александру. - Вы-то альфа! – отчетливо раздалось из гущи стульев. – Но вы не думаете о других! Еще кому как повезет, кем стать! - А чем плоха бывшая женская доля? Чем вам не нравятся женщины?! - агрессивно вывернулась большевичка. – Родите и привыкнете, черт побери! Да и в родах здесь ли дело?! Что за больная фантазия? Почему вы все сводите к одному? А в промежутках кто вам мешает партийной работой заниматься? - Это и мешает заниматься! Когда творится ахинея, сосредоточиться очень сложно! - А вы попробуйте! Надо учиться! - Можно быть вашим омегой? – внезапно выпалил молодой красивый партиец с ближайшего стула и залился краской. Этот пассаж умилил Шуру: она улыбнулась, но влюбленного пришлось разочаровать. - Нет, товарищ. У меня он уже есть, - ответила она. – Но вы себе кого-то обязательно найдете! Свалка и ор продолжались бы еще долго, поэтому Феликс Дзержинский мудро решил уйти. Все равно ничего решить не удастся. Пока накал страстей есть – трезво взглянуть на проблему не сможет даже сам Ленин.