Обыкновенные человеческие слезы

— Фу, даже тут дымить умудряешься. И что ты за человек такой..? Знакомый голос откуда-то из-за спины звучит так неожиданно, что Позов дымом давится. Закашливается, ощущает в горле болезненную горечь, раздирающую изнутри, а в уголках глаз невольно скапливаются совсем мелкие капли. — Да блять. — голос слышится на этот раз совсем близко, а скоро на спине возникает еще и теплый отпечаток чужой ладони. Дима, наверное, испытал бы кучу эмоций, если бы не мерзкий, непрерывный кашель, мешающий нормально дышать. Сережа появляется в поле зрения, смотрит взволнованно и потерянно-виновато, руки устраивает на чужих плечах, не совсем понимая, что ему делать. Первый контакт глаз выходит именно таким: со странным извинением совсем не с той стороны, расплывчатый и достаточно неловкий. Позов не был готов увидеться прямо сейчас, а Матвиенко не был готов к тому, что его появление приведет к таким последствиям. В конце концов, резкие, лаящие звуки все-таки прекращаются, и оба мужчины с облегчением выдыхают. Дима смаргивает рефлекторную влагу из уголков глаз, а потом быстро тушит сигарету о песок. Еще одна, даже случайная, порция дыма прямо сейчас его, наверное, убьет. Сережа быстро тянется рукой к щеке Позова, как-то не особенно обдуманно или запланированно. Просто потому, что хочется. Большой палец стирает остатки мокрой дорожки, отпечатываясь теплым следом на коже. И вот теперь, во второй раз, взгляды пересекаются более осознанно. Что-то быстрое и искрящее мелькает с невообразимой скоростью, заставляет их сцепиться глазами, ухватиться друг за друга и позволить эмоциям смениться несколько раз, выражая все, что успело накопиться. Однако прямо сейчас, в этот самый момент, который кажется до боли нереальным, выдуманным, пришедшем в очередной фантазии, просто не получается погрузиться в привычное и ставшее их вечным спутником отчание. Они ведь оба все это время представляли, видели во снах и мечтах этот момент, который действительно должен был остаться только где-то в мыслях каждого. Но вот они, сидят и смотрят друг на друга, как на что-то сверхъестественное, несуществующее, как на что-то, что вот-вот растворится и оставит в разъедающем одиночестве. Только прикосновения, реальные, как никогда, дают понять, что все происходит на самом деле. И от этого осознания на лицах мужчин появляются почти одновременные, ползущие все шире с каждой секундой улыбки. Внутри вдруг теплеет. Медленно так, тягуче, будто мед разливают по всем внутренностям, заливают тягучую сладкую субстанцию во все ранки и трещины, заклеивая и заполняя, пусть и на время. Первым тишину прерывает Дима. Он вообще-то старается даже не двигаться, чтобы Сережины руки не спугнуть, поэтому шевелит только губами и совсем легонько щурится от все еще не сходящей с лица улыбки. — Не умею я правильно отдыхать, да? Может, научишь? — и смотрит с нежностью во взгляде, с немой просьбой продлить вот это чувство трепетной эйфории еще на какое-то время. А Матвиенко и не против совсем. Слишком долго он позволил себе мучаться и разбирать себя по кусочкам, чтобы как-нибудь собрать заново. К тому же, прямо сейчас волнительное чувство дикой радости и какого-то неверия в исполнение его глупого желания пересиливают необходимость поговорить о насущном или выпустить наружу колящую обиду и задетую гордость. Позов ведь тут. Прилетел к нему черт пойми куда, а значит, хотел увидеться. Тоже хотел. Сережа плюет на все, двумя руками оплетает чужую шею, подается вперед всем телом, наваливается и заставляет партнера отклониться назад, еще и еще, чтобы в итоге просто завалить спиной прямо на песок. Брюнет лежит сверху, даже не думает на руки опираться или как-то держать собственный вес. Просто всей поверхностью тела прижимает Диму к земле, обнимает крепко и чуть поворачивает голову. Медленно и чувственно ведет носом по щеке, аккуратно втягивает полюбившийся запах, ласково щекочет кончиком носа чужой висок и выдыхает облегченно, будто бы только сейчас убедился во всем до конца. — Димка. — проговаривает только имя, но в нем столько ласковой радости, что у Позова где-то внутри трепетно поджимается. Он обнимает в ответ, сначала стискивает крепко, жмет к себе еще ближе, так, что воздух из обоих выжимает невольно. Показывает, как ребенок, что сильно-сильно скучал, что хочется просто вжаться друг в друга, втиснуться крепко, заставить их ребра срастись и соединить, наконец, два ни в чем неповинных органа, которые почему-то считаются символом романтической любви. А потом хватку ослабляет, принимается гладить там, до куда может дотянуться. Оглаживает бока, поднимается выше, очерчивает лопатки, спускается кончиками пальцев по позвоночнику, замирает ненадолго на пояснице и спускается еще ниже, в итоге нерешительно останавливаясь у края чужой футболки Матвиенко мычит чуть недовольно. Ему не нравится тот факт, что партнер остановился, ему срочно нужно ближе и больше, теснее и доверительнее. Сережа все-таки приподнимается на локтях, смотрит внимательно, разглядывает уже любимое лицо в непосредственной близости. Наконец-то он может. Долго держать себя в руках не получается, и совсем скоро отчего-то горячие губы брюнета впиваются требовательным, жаждущим и чувственным поцелуем в губы напротив. Матвиенко умудряется быть нежным и настойчивым одновременно. Он втягивает чужие губы по очереди, углубляет сразу, потому что ждал слишком долго и мучительно, вылизывает буквально рот изнутри, старательно и ничуть не стесняясь. Диму от такого ведет так сильно, что становится страшно. Дыхание резко перехватывает, в животе сладко тянет и сжимается, но происходит это с такой интенсивностью, что мужчина тут же мычит несдержанно прямо в поцелуй. Сережу это только распаляет, он переплетает собственный язык с чужим, то скользит всей поверхностью, то игриво касается одним кончиком, то и вовсе перехватывает губами и принимается пошловато посасывать, выпуская только тогда, когда партнер откровенно задыхаться начинает и давиться собственными сорванными стонами. Армянин чуть отстраняется, позволяя обоим глотнуть воздуха, и снова впивается горящим взглядом в Димино лицо. Позов возбужден явно и очевидно хочет не меньше. Однако, он как-то дезориентирован, потерян слегка. Перед глазами плывет уже откровенно, но он не может отделаться от мысли, что они вообще-то в зоне видимости других людей. Далеко, да, но не настолько, чтобы не рассмотреть при желании два мужских силуэта на песке. — Серег, давай пока остановимся. У меня уже песок и где надо, и где не надо. — старается улыбнуться шутливо, но все равно выходит с долей нервозности. — А еще люди с детьми вон рядом. Такое зрелище точно не для них. На удивление, Матвиенко только ржет чуть скованно. Все потому, что возбуждение так просто не отпускает. Однако, Сережа сползает все-таки, поднимается на ноги и помогает подняться Диме. Какое-то время не выпускает его ладонь, мягко поглаживает кончиками пальцев и тяжело сглатывает вязкую слюну. А потом вдруг смотрит как-то более озорно, с легкой хитринкой и заинтересованностью. — А пошли в воду? Она прохладная, должна помочь. — и переводит красноречивый взгляд вниз, на ширинку Позова, где уже слегка выделяется небольшая выпуклость. — Далеко заходить не будем, про твои отношения с плаванием я помню. Дима соглашается быстро. Ему и правда нужно остудиться, немного успокоиться и перестать думать только о том, как хочется вернуть чужой горячий язык в собственный рот.

***

Купание и правда освежает. Сережа плавает кругами вокруг двигающегося в воде туда-сюда Димы. Ржет тихонько, иногда подныривает, хватает за ноги и тычет в живот. Мужчины через какое-то время действительно успокаиваются и принимаются просто веселиться. Эйфория все еще не отпускает обоих. Они смеются слишком громко, брызгаются так, как будто от этого зависит их жизнь, бегают по пляжу друг за другом с детским азартом и даже почти серьёзно дерутся, когда один догоняет другого. В итоге, когда закат уже почти догорает, двое оказываются на пирсе. Сережа просит Диму посидеть с ним, потому что понырять в глубину хочется со страшной силой. А Позова сейчас настолько переполняет, что он даже соглашается усесться задницей на край пирса, придерживаясь за поручни лестницы, и опустить ноги на пару ступеней ниже, позволяя соленой воде захватить их в свой плен до середины икры. Матвиенко действительно прыгает в воду с разбега, выплывает, благо, довольно быстро, и наворачивает еще пару кругов где-то неподалеку. Машет рукой, ныряет иногда, лежит на спине, наслаждаясь тем, как вода держит его на поверхности. А потом все-таки плывет ближе. Цепляется за поручни лестницы, за самый низ, и смотрит вверх. Оглаживает взглядом подтянутые икры, коленки, бедра, и останавливается между ног. Дима ведь даже плавки не надел, и сейчас сквозь мокрые серые боксеры прекрасно просматривались очертания чужого члена. Сережа облизывается невольно. Возбуждение снова скручивается где-то внизу, тянет мучительно и до странности хорошо, и заставляет творить совершенно неожиданные вещи. Позов взгляд замечает. Хочет было, назад податься, чтобы с лестницы слезть и освободить ее для брюнета, но тот крепко хватает рукой за щиколотку и тянет обратно. Удерживает, причем не только рукой, но и взглядом. Забирается по лестнице совсем немного, упирается в первые, подводные ступени коленями. Хватается одной рукой за поручень, чтобы удержаться, а другую быстро укладывает на чужое колено, вполне себе недвусмысленно поглаживая. Дима широко распахивает глаза. Во-первых, место довольно странное и не слишком удобное. А во-вторых, блять, сзади них, буквально в нескольких метрах, в другой части пирса компания людей сидит. Они болтают о чем-то своем, очевидно не обращая внимания на двух непонятных мужиков, но это все равно какой-то пиздец. — Сереж, нет. — смотрит чуть напуганно, хотя пытается серьезно. Рука Матвиенко непослушно сжимает, переползает кончиками пальцев на бедро. Вычерчивает что-то круговыми движениями, аккуратно поднимаясь выше и выше, а мягкие губы оставляют несколько обжигающих касаний под коленями. Дима резко выдыхает, его все еще жутко смущает и не устраивает эта ситуация, хоть прикосновения и ощущаются слишком хорошо. — Блять, нет. Перестань. — Позов назад дергается, но сильная рука снова останавливает, пригвождая к месту, действуя заодно с пронизывающим, не терпящим возражений взглядом. — Дим, эти люди, если и обращают внимание, то видят только тебя. Со спины. — поцелуй чуть выше колена, ласкающие поглаживания на внутренней стороне бедра, которые подбираются все ближе к слабо дернувшемуся в боксерах члену. — Так что если ты будешь сидеть смирно и не издавать громких звуков, то все будет в порядке. Почему он так себя ведет? Почему настаивает, хотя Дима явно дает понять, что его вся ситуация не устраивает, что ему некомфортно и слегка страшно и от близости людей за спиной, и от бесконечной глубины прямо у ног? Он так соскучился? Настолько голову отключил? Впрочем, сам Позов и вовсе прилетел невесть куда только потому, что соскучился до жути… Сережа смотрит провокационно, тянет одну ногу в сторону, отодвигая и тем самым открывая себе больше пространства. Не может он отказаться от своей идеи. Они потратили слишком много времени, лимит без прикосновений исчерпан. Брюнету срочно нужно получить свою порцию Диминых эмоций, почувствовать его вкус на языке и лишний раз напомнить, как им хорошо вместе. Как невозможно хорошо и правильно, даже в такой ситуации, как эта. И плевать на какой-то народ, если они никогда не влюблялись так сумасшедше-сильно, то Сереже их жаль. Матвиенко лижет языком широко и настойчиво. Вылизывает самозабвенно внутреннюю сторону бедер, самый верх, практически добираясь до прорезиненного края нижнего белья, обхватывающего оба бедра. Прихватывает нежную кожу губами, а потом покрывает совсем невесомыми поцелуями прямо поверх боксеров. Позов хватает воздух широко открытым ртом. Впивается пальцами в поручни лестницы с такой силой, что ногти белеют. Он совсем не знает, что ему делать и как не сорваться на стоны. Брюнет мучает, как назло, растягивает момент, смакует и явно наслаждается происходящим. Конечно, Дима соврет, если скажет, что не наслаждается сам. Это приятно до дрожи, мучительно приятно. Так, что пальцы на ногах поджимаются, а в голове все плывет от осознания того, что Матвиенко собирается ему отсосать. Что он вот прямо сейчас своими невероятными губами касается его сквозь мокрую ткань, пуская мурашки по всему телу, и смотрит на член так, будто душу продаст за этот минет. Сережа действительно хочет ужасно сильно. Но ни разу не меньше хочет поиграться, хочет заставить запомнить во всех деталях, красочно и ярко. Обхватывает головку губами все еще прямо через ткань, горячо дышит на нее, создавая контраст с мокрым, прохладным бельем. Упирается языком в уретру, надавливает с силой, и довольно ловит совсем тихое, сбивчивое мычание. Выпускает тут же, спускается губами ниже, прослеживая очертания уже почти полностью вставшего члена. Трется о него щетинистой щекой, и Позов тут же вздрагивает всем телом. Значит, ощущается даже через белье. — Пожалуйста… Пожалуйста, блять, дальше… Я не могу… — Дима смотрит просяще, умоляюще даже, пытается бедрами ближе податься и в милионный раз облизывает свои губы. Ему уже слишком, это все остро и ярко до невозможности и из-за действий Сережи, и из-за приливов адреналина. Позов чувствует, что еще через пару минут таких изощренных пыток удовольствием он просто-напросто кончит в собственные трусы. Армянин понимает, что партнер уже действительно на грани. Он ведь не садист какой-то, в конце концов. Он только хочет довести до оргазма, такого, который Позова затопит с головой, такого, какого у него еще не было. Такого, который может дать только Матвиенко, и никто больше. Сережа быстро опускает резинку боксеров, высвобождая сначала покрасневшую головку, а потом и весь мучительно возбужденный член. Целует у основания, замечая, как он рефлекторно дергается, выпуская наружу очердную каплю естественной смазки. А потом быстро берет в рот настолько глубоко, насколько получается. Солоноватый, терпкий вкус тут же все рецепторы наполняет, заставляя брюнета разгоряченно, низко промычать, невольно пуская вибрации в и без того изнывающий от желания разрядки член. И Дима, сам не ожидая, вдруг резко дергается, выгибается, подкидывает бедра, входя во влажный рот куда глубже. Непозволительно глубоко. Сережа держится изо всех сил. Ему тяжело принять так много, тяжело взять на всю длину. Однако, он только шумно выдыхает через нос и с огромным трудом расслабляется, пропуская до предела. В уголках глаз слезы стоят, собственный рот растянут вокруг чужого члена слишком широко, а кончик носа практически утыкается в лобок партнера. И это вдруг кажется таким горячим, таким невероятно извращенным и одновременно приятным, что Матвиенко снова совсем тихонько, гортанно стонет, повторяя прошлую манипуляцию со звуковой вибрацией. И плевать уже обоим на какую-то парочку, которая переговаривается и оборачивается несколько раз, реагируя на вполне недвусмысленные звуки. Плевать на все абсолютно, кроме друг друга. Позову так невероятно хорошо и блядски приятно, что он не замечает, в какой именно момент спускает глубоко в чужое горло. Мужчина губы кусает до боли и ярких отпечатков, глаза бесконтрольно закатывает и мычит все равно протяжно и выведенно. С пирса подрывается несколько человек, которые явно поняли, что именно происходит. Они кидают в сторону мужчин ошалелые взгляды и что-то неодобрительно бормочут на чужом языке. Впрочем, чтобы заметить их прямо сейчас, нужна хотя бы мало-мальская концентрация на окружающем мире. Ее, понятное дело, нет совсем. Сережа сглатывает быстро просто для того, чтобы не подавиться. Он даже чужой вкус толком почувствовать не успел. Тут же отстраняется, выпуская член изо рта, закашливается, утыкаясь лбом в Димино бедро, и мелко дрожит от только что испытанных ощущений. У самого стояк каменный просто, и брюнет быстро приподнимается, тычется носом в самый низ живота партнера, втягивает пьянящий, мускусный запах и принимается резко, дерганно дрочить самому себе под водой. Позов видит, что происходит, и помочь хочет, но в этой позе — никак. Поэтому только отпускает один поручень, тянет дрожащую руку вниз и поглаживает затылок, спину, плечи, все, до куда получается достать. Матвиенко глухо стонет в чужой живот, мажет по оголенной коже носом и губами, трется щекой и ускоряется до критического темпа. Вода булькает от каждого быстрого, отчаянного движения, и Дима вдруг уверенно хватается за подбородок партнера и поднимает его голову на себя, впиваясь горящим, влюбленным взглядом. — Давай, Сереж. Для меня. — проговаривает шепотом в полной уверенности, что его услышат. И не ошибается. Буквально через несколько секунд Матвиенко кончает, снова утыкаясь лицом в живот Димы и глуша рвущиеся с губ протяжные, скулящие стоны. Оба отдышаться не могут еще долго. Все-таки, это было слишком, тем более для первого раза после эмоционально тяжелой разлуки. Мужчины кое-как из воды выбираются и ложатся прямо на деревянную поверхность пирса. Разговаривать совсем не получается, но аккуратные касания ладоней друг друга кончиками пальцев заменяют любые слова. Уже почти стемнело. С пирса уходят последние люди, оставив двух мужчин наедине. И только тогда Дима решается аккуратно поднести чужую руку к собственным губам и оставить теплый, благодарный поцелуй. Эйфория отпускает по-немногу, уступая место привычной уже, горчащей на кончике языка безысходности. Сережа чувствует это также хорошо, и только сжимает руку партнера посильнее, будто стараясь удержать всеми силами, будто тот сейчас снова исчезнуть куда-то вздумает. Однако, Позов все-таки аккуратно руку высвобождает и под чужой напряженный и опасливый взгляд тянется к их одежде. — Холодно становится. Давай-ка одеваться. — и протягивает отчего-то помрачневшему Матвиенко его футболку. Мужчины одеваются молча. Каждый чувствует, что над ними нависло отчаяние предстоящего разговора. Тяжелого, изматывающего, такого, который наверняка снова заставит страдать. И если Позов думает, что это необходимо просто, что он обязан попытаться что-то сказать, оправдаться, объясниться, да блять, хоть как-то эту тему поднять, то Матвиенко бы при любой возможности этого всего избежал бы. Он не хочет ни о чем думать, не сейчас и не здесь. Он просто хочет побыть рядом еще немного, набраться воспоминаниями и прикосновениями. Потому что он уверен, что в Москве его снова бросят. Снова оставят одного в любом случае. И он поймет ведь, как понял и в первый раз. Но прямо сейчас было бы просто охуеть как круто эгоистично наплевать на все, забрать Позова себе и не тратить время на тяжелые, изматывающие обсуждения и последующую за ними непременную, перманентную тоску. Оба быстро поправляют одежду на еще немного влажных телах и направляются по слегка качающемуся на волнах пирсу в сторону берега. Руки зачем-то в карманах держат, хотя каждый хочет просто переплестись с пальцами другого и создать этот незначительный, теплый контакт, протянуть ниточку, которая соединит снова, которая даст почувствовать, что прямо сейчас их двое, и они вместе. Небо уже темно-темно голубое, почти переходящее в глубокий, вечерний синий. Кое-где видны пока еще не слишком яркие звезды. Океан шумит вокруг, слегка расходясь под вечер и позволяя себе нагнать волну. Вокруг — ни души, все уже благополучно перебрались в отель или еще куда, в комфорт и тепло. Дима поворачивает голову, рассматривает чужой задумчивый профиль и понимает, что пора. Пора сказать хоть что-то и немного ослабить натяжение струны напряжения между ними или, наоборот, порвать ее ко всем чертям. — А ты, вроде как, и не особенно удивился, когда увидел меня на пляже. — Позов вдруг понимает, что его этот вопрос интересует. Брюнет ведь действительно слишком спокойным был с самого начала. Сережа выдыхает шумно и смотрит в ответ. Чуть плечами пожимает, будто бы слегка виновато и неловко. — Я видел тебя еще в холле, когда ты заселялся. Я часто там сижу где-нибудь в углу, интернет хороший. Ну и… как-то не решился сразу подойти. А может хотел, чтобы ты подошел сам. Не знаю. — вздыхает тихо и немного задумчиво, но быстро продолжает: — Сидел на одном месте все это время, ждал чего-то… А потом увидел, как ты из отеля выходишь. Ради интереса следом пошел. Ну а дальше ты знаешь. Позов кусает губы и впивается взглядом в линию горизонта. Его сейчас конкретно бесит собственная трусость. — Я собирался. Собирался сразу написать или позвонить, но потом испугался. Думал, что ты вообще-то и видеть меня не захочешь, причем вполне справедливо. — чувствует тяжелый взгляд на себе, снова поворачивает голову в сторону партнера и смотрит со всем сожалением и искренним извинением, которое у него есть. — Я знаю, что это все — моя вина. Знаю, что перескакиваю от одного к другому со скоростью света, мучаю и тебя, и себя. И меня это не оправдывает, но я соскучился. Очень сильно. — Дима сжимает руки в кулаки, впивается короткими ногтями в ладони и думает, что звучит жалко. Ему противно от самого себя, хочется заткнуться, причем раз и навсегда, но он должен попробовать все рассказать. Просто поделиться всеми мыслями и чувствами с человеком, который, может, и не хочет всего этого знать. — Стало невозможно просто в какой-то момент, и я сорвался. Если честно, не помню даже, как брал билеты, как ехал в аэропорт, ничего не помню, кроме желания оказаться рядом. Включился только на том моменте, когда уже приземлился тут. Мне пиздец как тебя не хватало. Вдруг Дима думает, что ведь действительно не помнит очень многих деталей. Не помнит, как покупал билет, не помнит, сколько стоит проживание в номере, не помнит пересадки, с трудом вспоминает, как вещи упаковывал. Нюансов много. Адреналин и изматывающее желание затуманили мозг настолько сильно..? Сережа выводит из своеобразного мысленного транса. Перехватывает, наконец, руку партнера, обхватывает пальцами мягко и бережно, большим поглаживает и расслабляет немного. — Я тоже соскучился. Сильно. И это все, что я могу сейчас ответить. — Матвиенко вдруг останавливается, заглядывает в глаза напротив просяще, умоляюще буквально и ужасно устало, приближается к чужому лицу, соприкасаясь лбами и прикрывая глаза. — И давай на этом закончим. Отдохнем просто, ладно? Я не буду спрашивать ни зачем, ни на сколько ты прилетел. Не буду ни в чем тебя обвинять, не буду ничего высказывать. Буду стараться не думать даже. — шумный выдох, и брюнет прижимается еще чуть ближе, трется кончиком носа о чужой в каком-то отчаянном жесте и совсем легонько целует в губы, не позволяя ничего отвечать. Молча стоит какое-то время, будто позволяя себе выдохнуть и отпустить что-то невидимое в воздух. — Давай напьемся, а? Праздники, в конце концов. — и вдруг отстраняется немного и улыбается призывно и весело, явно надеясь, что его идею поддержат. И Позов понимает, к чему это, понимает, что партнер забыться хочет, замять ситуацию, пустить все на самотек. И это абсолютно не в стиле Матвиенко. Он ведь сам требует четких ответов, ненавидит недосказанность, бесится, когда не понимает, что между ними происходит. И абсолютно точно не решает проблемы алкоголем. Но, может, в этот раз что-то действительно по-другому..? Дима кивает согласно. Выдавливает из себя улыбку, прижимает теснее свободной рукой и сам выпускает ноющее беспокойство наружу. В конце концов, они могут позволить себе небольшой совместный отпуск.