Обыкновенные человеческие слезы

Из душа удается выползти только спустя полчаса или чуть больше. Матвиенко чистит зубы, стоя перед зеркалом. Дима закончил уже, и сейчас просто ненавязчиво обнимал за талию сзади, не имея никакой возможности и никакого желания отстраниться. Ему снова хорошо и спокойно. Позов чувствует умиротворение, чувствует себя так, будто он на своем месте. Заглядывает в зеркало, рассматривает вроде бы обычную утреннюю картинку, но что-то внутри тут же счастливо замирает. Неужели у них действительно получается вот так..? Пусть временно и пусть не совсем гладко, но получается же. Вот он Сережа, прямо тут, в его руках, такой теплый и свой. Стоит, зубы чистит, вопросительно смотрит в ответ на сияющую Димину улыбку. А Позов тут же прижимается губами к его шее и плечам, оставляет легкие, шутливые поцелуи и тихо ржет над отплевывающимся от зубной пасты партнером. Они действительно прямо сейчас… счастливы? После того, как эта фраза прозвучала в голове, перед глазами резко все померкло, а потом снова появилось. Будто свет выключили и включили обратно. Дима в легком недоумении уставился на свое отражение в зеркале и принялся усиленно моргать. Что опять не так? Может, действительно провериться стоит..? На МРТ сходить или… Картинка перед глазами снова тускнеет. На этот раз медленно, еле ощутимо, но все-таки заметно. Позов в непонимании оглядывает комнату и прижимает Сережу поближе к себе. Не понимает ничего, но четко видит, как очертания предметов расплываются. Душ стекает куда-то на пол, будто сама душевая из воды сделана, плитка на стенах расплывается, и теперь ровные ромбики различить уже невозможно. Дима в постепенно сковывающем тело страхе быстро переводит взгляд в зеркало. Прижимается к Матвиенко крепко, с силой. Судорожно стискивает партнера в объятиях, и не может оторвать взгляд от его лица в зеркале. — Сереж. — выговаривает еле-еле, хрипло и с огромной опаской, но тот молчит, будто бы и не слышал. — Сереж, ответь пожалуйста. — пробует снова, глядя жалобно и откровенно испуганно. И брюнет отвечает. Хрипит не своим голосом, булькает как-то совершенно непонятно. Разобрать не получается ничего, и Дима хочет зажать уши. Только вот собственные руки не слушаются, продолжают крепко прижимать Сережу к себе, как самое драгоценное, как что-то, что отпустить нельзя ни за что. Позов утыкается носом в чужую шею. Закрывает глаза. Не хочет видеть этого всего, не хочет снова погружаться в непонятный, пугающих до боли кошмар. Втягивает невольно носом запах, старается немного успокоиться, только вот… Запах не Сережин. Руки резко разжимаются, глаза открываются, и Дима отшатывается назад. Это не Матвиенко. Больше не он. Хочется кричать. От непонимания, от отчаяния, от страха. Но получается только зарыдать. Беззвучно, с целым потоком слез, который льется беспрерывно. От которого болят глаза, от которого все расплывается и который будто бы заполняет собой все вокруг. Хочется проснуться. Липкая темнота снова завладела сознанием. Позов перестает что-либо понимать, потом перестает думать, потом — чувствовать. Больше не ощущаются даже засохшие слезы, которые стянули печальной, восковой коркой все лицо. Накрывает пустота.

***

Дима, наверное, хочет остаться в этой пустоте, но ему не позволяют. Он вдруг чувствует, что может открыть глаза. Так и делает, постепенно разлепляя веки и стараясь привыкнуть к искуственному свету. Он в своей квартире. Снова..? Сначала потолок, потом штора, потом окно. А теперь и Катя. Смотрит обеспокоенно, глаза на мокром месте. Дима чувствует, как женщина аккуратно его лоб трогает, а потом слышит, как она спрашивает о самочувствии. Позов не понимает ничего, в ушах все еще шумит, хотя шум постепенно стихает. — Кать..? А ты уже вернулась что ли? — спрашивает единственное, что в голову приходит, все еще очень сумбурно плавая в своих мыслях. Когда он сам успел вернуться? Сколько они в итоге пробыли с Матвиенко? Когда теперь получится увидеться..? — Дим, я была тут, пока ты болел. Только в аптеку позавчера выходила. — женщина смотрит с непонимаем, но в глазах читается явное облегчение. — Ты как? Получше? Жар спал немного, теперь все должно быть в порядке. — но, вопреки своим словам, Катя вдруг начинает беззвучно плакать, извиняется тихо и отходит на пару шагов, видимо, за платком. В это время Дима пытается собрать все кусочки воедино. Осознает то, что происходит, уже куда лучше. В ушах поутихло, зрение почти вернулось, а голова будто бы встала на место. Конечно, дышать все еще трудновато, да и жарко невозможно, но это, по крайней мере, терпимо. Мужчина оглядывается, замечает рядом градусник, лекарства, воду, какие-то компрессы и… телефон. Смотрит на дату. Третье января. Но ведь уже как минимум десятое… Полное осознание приходит постепенно. — Кать, а родители приезжали? — выговаривает севшим голосом, глядя в сторону на удивление маленького и хрупкого силуэта жены. — Нет, они же планировали на январские приехать. А ты заболел сразу после Нового Года. Ну и… мы отложили. Как поправишься, приедут. Дима кивает и чувствует, как внутри все со скоростью света летит куда-то вниз. Голова снова кружится, но теперь не от болезни, а от того, сколько боли приходится принять за раз. Конечно, Позов всегда очень плохо переносил температуру. У него она и была то от силы раза два-три за жизнь. А тут жар. Если температура была под сорок, то вполне понятно, откуда взялись такие яркие… фантазии. Иллюзии. Галлюцинации. Сны. Выдумки. Мечты. То, чего не было и быть не могло. То, что построил воспаленный мозг на основе парочки фактов, которые в нем были. То, чего так болезненно и отчаянно желало что-то внутри. То, что необходимо было больному организму, чтобы хоть как-то справиться, чтобы найти место, где можно переждать, где можно набраться сил для восстановления. Ну, конечно. Слишком все было гладко. Все ведь складывалось так, как хотел сам Дима. Явно чересчур хорошо и не по-настоящему. Из настоящего были только отчаянные, несдержанные и стыдные слезы, которые хлынули сразу же, как в сознание закралось правильное подозрение. Слезы неверия, отрицания, истерики и первобытного, незамутненного страха. Слезы принятия и смирения, печали и тоски, пропавшей надежды. Слезы потерянного счастья. Обыкновенные человеческие слезы.