A L'Assasymphonie du passé

      Середина зимы не приносила никаких приятных эмоций.       Дилюк, чуть более устало и неторопливо, занимался документами о поставках вина в соседний регион. Новый контракт не мог не порадовать всю винокурню, «Рассвет» активно набирал обороты и получал все большую влиятельность. Однако, при всем при этом, на душе Дилюка было как-то пусто. Как будто ему не хватало чего-то, что было важно. Что было частью его души, возможно, одной и основополагающих.       Казалось, что сдаёт нервная система. Ощущение "я знаю точно, что-то не так" не покидало ни на секунду. Иногда хотелось кричать, ломать себе пальцы, разбить всю мебель в округе, и это казалось чем-то правильным и необходимым, чтобы заполнить пустоту внутри. Такую пустоту, которая болью и тревогой давила на каждую клеточку тела, сердца, сознания... на всего Дилюка.       Дилюк находит себя в погребах с бочками вина. Темно, прохладно и сыро, но ему, почему-то, кажется что так и должно быть. Пиро глаз бога будто решил, что у него отпуск, и не грел хозяина, не посылал частички тепла.       Запах вина ощутимо кружил голову, происходящее вокруг, сам момент и вся вселенная казались какими-то не настоящими, будто это все либо сон, либо созданное сознанием или кем-то в шутку ощущение, мгновение, окружение. Дилюк даже не помнит, как у него в руке оказалась кружка с вином. Мало того, он даже понятия не имеет, что это за вино.       Конечно, выпуская в продажу новую партию вина, или новый вид, Дилюк всегда, пусть и всего пару капель, но пробовал напитки сам. Мастер должен быть уверенным в своём искусстве, и не подводить ни поставки, ни покупателей.       Но в этот момент вино больше напоминало воду, и пол кружки вина, казалось, как небыло. Лишь слегка кисловатое послевкусие говорило Дилюку о том, что он действительно выпил что-то, что не вода.       Неспешно, словно в другом мире, Дилюк поднимается по лестнице обратно, и не сразу подмечает, как нездорово и опасно та плывёт. Покинув погреб и оказавшись на винокурне, он пару раз с усилием моргает, пытаясь прогнать дымку перед глазами. Тёплый и заботливый голос, как из детства, Аделины вытаскивает его в реальность на мгновения.       - Мастер Дилюк, к вам посетитель... это.. он.. передать вам... стер Дилюк? Мастер Дилюк?       Голос Аделины теперь какой-то взволнованный. И это до дрожи в коленях не правильно, или это эффект вина? Мысли Дилюка туманны и по полочкам раскладываться не хотят.       Вновь всплывает мысль о том, что документы не доделаны, и её тут же перебивает новая, о том, что нужно проверить виноградники. К слову, ночной патруль стоит проводить чаще. А когда там у Дилюка встреча с представителем из Ли Юэ?.. Ах, да. Хорошо. Хочется спать. Спать?.. Ну, это типа отдых. Когда сознание отключается и набирается сил тело и мозг. А, понятно. Да, действительно, хотелось бы отключиться. Навсегда?.. Нет, это бред. Просто нужно спать по ночам, когда есть время, а не думать о всяком, что на душе.       Из потока мыслей Дилюка выталкивает ощущение чьих-то рук, на плече и на талии. Эти руки спасли его от неизбежного свидания с деревянным покрытием пола и от лишних синяков, а возможно и от разбитого носа или счесаной щеки. Руки кажутся на удивление знакомыми, и это почему-то даже радует. А ещё на уровне глаз бросается локон волос, тоже до ужаса знакомых, можно сказать родных. Мозг, однако, полностью решает отказаться от мыслительной деятельности, попросту не видя в ней смысла. Но даёт команду телу: засыпай. И Дилюк закрывает глаза, позволяя себе расплавится в сильных и таких комфортных руках. Дела подождут.

*************

      Юноша приходит в себя через несколько часов. Ощущения пространства подсказывают ему, что он в кровати и, открыв глаза, он убеждается в этом окончательно. Потолок комнаты слегка шатается перед глазами, и Дилюк закрывает их снова, предаваясь воспоминаниям и восстанавливая последовательность происходящего.       Нужно быть законченным идиотом, что теперь, более менее находясь в себе, не понять, кто принёс его сюда. И чей голос так игриво и по домашнему общается с Аделиной где-то внизу, на первом этаже. Кайя... Дилюку показалось, что он горит. Кайа видел его в таком виде, в каком не должен был. Дилюк вообще не должен был быть в таком виде сам по себе. Поддаваясь агрессии он сильно сжимает простынь под руками, и прикусывает губы. Агрессия...новая, не такая, как раньше. Он ловит себя на мысли, что его, в общем, не злит то, что тут Кайя, эта агрессия направлена ни на вино, ни на названого брата, ни на кого либо. Эта агрессия, эта ненависть и брезгость...к себе.       Дилюк хмурится, слышит, как трещит порванная под руками простынь. Неспешно садится и смотрит куда-то вперёд пустым взглядом, а перед глазами не комната, а плёнка событий из прошлого и по сейчас.       В чем виноват отец? Ни в чем. Он всю жизнь делал все, что мог, чтобы Дилюк жил счастливой жизнью счастливого ребёнка. Баловал тем, чем мог, и, Дилюку кажется, что буквально всем. Жизнь его отца практически на сто процентов состояла из Дилюка, и лишь часть себя он отдавал работе.       В чем виноват Кайа? Ни в чем. Кайа не выбирал, кем ему быть. Мало того, они оба были детьми и оба получили удар, сравнимо одинаковый, что изменил их жизни на до и после. Кайа, что был лучом света и чуть ли не мотиватором к движению вперёд в секунды стал главным врагом. Но он не виноват.       В чем виноват я? "Во всем" - думает Дилюк. Думает, что он сам виноват, что не уследил за отцом, что не был достаточно внимательным. Сам виноват в том, что мало спрашивал Кайю о прошлом, что не помог ему довериться и открыться полностью. Сам виноват. Сам.       Дилюк протягивает руку к прикроватной тумбочке, достаёт оттуда сверток бумаги и, кажется, слишком не по неаккуратно громкому её закрывает. В бумагу с торопливой осторожностью завернут кусочек лезвия, и Дилюк ни малейшего представления не имеет, откуда оно у него вообще взялось. Может, знак?       Он разворачивает бумажку с осторожностью, будто боясь шороха бумаги, боясь сломать железо в ней. Бумажка откидывается куда-то в сторону, и Дилюк крепче зажимает в пальцах острый предмет, рассматривая его несколько мгновений с интересом. На Дилюке просторная белая рубашка, и это играет только на руку. Рукав приподнимается, оголяя запястье левой руки, без каких либо проблем или трудностей. Нет, у Дилюка нет мыслей о смерти.       Дилюк любит этот мир, любит природу. Любит каждый цветочек, каждое животное, любит дождь, любит солнце. Любит людей, каждый человек загадка, каждый интересен и уникален. Любит творчество, книги, картины. Любит каждый дар этого мира.       И до скрипа зубов ненавидит себя.       В его голове не складывается паззл. Он не может понять, не может принять того факта, что светлые люди погибают, умирают дети, а он, человек, испортивший несколько жизни, живёт. Живёт. Он жив.       Острая колющая боль проносится от места лёгких порезов вверх до локтя, а оттуда отдаётся в самое сердце. И это помогает Дилюку выдохнуть и почувствовать что-то похожее на правосудие.       Умереть?.. Нет. Умереть - это слишком просто. Нужно нести наказание, а не бежать от него. Сам виноват, сам.       Возможно, это и есть то, чего ему так не хватало. Правосудие. Правосудие и справедливость. А ещё...прощение.       - Ну ты даёшь, Дилюк, среди дня напиться...вина... Дилюк!       Кайя, кажется, преодолевает гравитацию, а вместе с ней и все законы физики, подлетая в мгновенье к Дилюку. Он, не заботясь о силе, сжимает запястья Дилюка и с силой оттягивает, а после вырывает из рук того лезвие, слегка раня себе подушечки пальцев. Но Кайя не чувствует этого, и, кажется не слышит возмущенный вскрик Дилюка, не ощущает протеста.       Дилюк слышит, как Кайа зовет Аделину, громко, нервно, сорванным голосом. Та, как током ударенная от увиденного, со всех ног бежит за аптечкой и обратно. Дилюк понимает, что совершил новую ошибку - он был неаккуратен, не внимателен. И теперь придётся как-то выкручиваться, снова врать, не только всем им, но и себе. Только врать не хочется совсем.       - Прости...       Осторожные мерные движения Кайи, что занимался обработкой нанесённых и неприятно глубоких ран, останавливаются. Если бы Дилюк осмелился поднять глаза, то столкнулся бы с взглядом Кайи, в котором огонь злобы и беспокойства угасает, сменяясь непониманием и вопросом. Но Дилюку не нужно поднимать для этого взгляд. Он ощущает это и так.       -...за всё. Всё то, что я натворил, все то, что ты пережил.       Кайа как-то по обречённому вздыхает, заматывает бинты на бледной руке, проверяя и убеждаюсь, что не слишком туго. Ему хотелось бы сейчас от души треснуть красноволосого по голове и выбить всю дурь, но рука не поднимается.       - Я никогда не держал на тебя обиды или злобы. Если тебе будет так спокойнее, я прощаю тебя.       Кайа берет обе руки Дилюка в свои, подтягивать его к себе и наклоняется к нему сам. Руки Дилюка были бы нежнее шёлка, но подушечки пальцев мозолистые от использования двуручника, а на светлом бедном лице в близи видно несколько небольших шрамов. Он воин, это нормально. Но Кайа недоволен. Он хмыкает, перемещает одну руку за спину Дилюку, спускает на талию, а второй сильнее сжимает здоровую руку. Пара поцелуев приходятся на шрамики на щеках, и Кайа оценивает ситуацию, благодаря небо за отсутствия сопротивления. Дилюк слегка прикрывает глаза и ощущает, как ему становится легче. Какой-то камень с души исчезает, а лёгкие становятся, словно, больше и свободнее. Он поддаётся на встречу Кайе, открывается ему.       Тёплые тонкие губы накрывают бледные слегка припухшие, и оба парня ощущают что-то сродни разряда тока, который сменяется ощущением уюта и тепла по всему телу.       Губы Дилюка отдают привкусом вина.