Ласковые объятия кошмаров

Имя — Эдвард Нигма, он же Эдди Нэштон, он же Риддлер Возраст — 31 год Цвет волос — каштановый Цвет глаз — синий Рост — 185 см Вес — 83 кг Последняя строчка зачеркнута, он сильно похудел с того момента как проводились замеры. Папка с личным делом моталась перед лицом Эдварда всю дорогу. Кроме нее смотреть было абсолютно не на что. Серые стены автозака, грязный пол весь в отпечатках обуви и мрачные лица охранников. Санитарами их назвать язык не поворачивался, хотя, как он понял, эти суровые, неприветливые люди принадлежали к персоналу клиники Аркхем. Он не помнил этого места, как и того факта, что находился в его стенах неоднократно, но об этом говорили в окружной больнице. Он слышал разговоры, поскольку говорившие не слишком скрывались. Персоналу вообще нравилось его обсуждать и мало кто был настолько вежлив, чтобы понижать голос. Очнуться в больнице вообще мало приятное переживание. А очнуться без малейшего понимания кто ты такой, в запертой палате, с руками, прикованными к каталке, совсем уж жутко. Как и узнать, что, по мнению окружающих, ты психически больной преступник, склонный к побегам. На него смотрели как на дикое животное, с опаской и любопытством. Задавали вопросы, сотни, тысячи вопросов, на которые он не мог дать ни одного ответа. Сначала этим занимались врачи, потом подключилась полиция. Всем им он отвечал одно и то же. Его зовут Эдвард Нигма он не помнит, как оказался в больнице, да и вообще мало что помнит о себе и своем прошлом. Это было правдой, но ему никто не верил и от этого на душе было невыносимо гадко. Потом пришел седой мужчина с усами похожими на обувную щётку, отчитал особо ретивых детективов, напомнив, что Эдвард патологически правдив и никогда не лжет. Он лично расспросил пациента, посетовал, что произошедшее с ним, похоже навсегда останется висяком на совести полиции Готэма, ведь ни одного свидетеля найти не удалось. Уходя, он пожелал Эдварду удачи и скорейшего выздоровления. Голос его при этом был подозрительно печальным. Его фамилия казалась знакомой — Гордон. После ухода комиссара полицейские оставили Эдварда в покое, перестали приходить и задавать свои бесконечные вопросы. Остался лишь один пост перед входом в палату. Как сказал ему лечащий врач, на случай если в больницу попытаются проникнуть журналисты. Звучали его слова гладко, но доверия доктор не вызывал, и Эдвард сделал собственное предположение — копы либо боятся, что он сбежит, либо ожидают, что за ним придут. Последнее предложение он вывел из тех вопросов и характера повреждений, которые были у него диагностированы. Нужно было быть конченым дебилом, чтобы не сложить факты и не получить однозначный вывод. Его пытались убить, пытали. И ко всему прочему, насиловали. Неловкость врачей, старательно обходящих эту тему, вызывала у него злую усмешку. Неужели они думают, что от человека можно скрыть подобный факт? Или они думают, что он не чувствует эту тянущую, жгучую боль? Не способен понять где именно болит и по какой причине? Еще одним странным посетителем, вернее посетительницей, была молодая, темноволосая женщина в форме медсестры. Она приходила несколько раз, толкая перед собой тележку со сладостями и журналами. Эдвард не знал, как ей удавалось проскользнуть мимо полицейского, но подозревал, что она просто давала тому взятку за возможность взглянуть на «особенного пациента». Он быстро понял, что она не медсестра и едва ли вообще работает в больнице. Не ее форме висел бейдж с именем «Молли», хотя ему она представилась Селиной. Его нервировало ее поведение, в котором гиперопека мешалась с отрешенностью. Она то болтала без умолку, то вдруг замолкала на полуслове, замыкалась, глядя в одну точку, потом словно выныривала из воспоминаний, извинялась и продолжала молоть чепуху. Когда она думала, что он не видит, лицо ее становилось печальным и виноватым. Он решил, что она журналистка, одна из тех что надеются заполучить какой-нибудь шокирующий материал и за счёт него вылезти из грязи и нищеты. И Эдвард попросил ее больше не приходить. Женщина, к его удивлению, не стала спорить и пытаться его переубедить. Она ушла, забрав свою тележку и больше не возвращалась. Вероятно, она, все же, не была журналисткой. Если не считать редких посетителей и неловких, бесполезных разговоров с врачами, Эдвард почти все время спал. Наверняка причиной тому были лекарства, которые ему кололи, а может быть организм, переживший мучения, пытался восстановиться. Сны ему практически не снились, кроме одного. Странного, беспокойного и в тот же момент умиротворяющего. Эдвард не мог с уверенностью сказать, что это был за сон. У него никогда не было начала и конца. Не было сюжета. Была лишь пустота. Черная, вязкая, густая как нефть, она обволакивала, обнимала, сдавливала с нежностью и силой. Как удав, неторопливо сжимала свои многочисленные кольца, медленно, неторопливо выдавливая из него жизнь по капле. Порой, когда он силился пошевелиться, ему удавалось на секунду отогнать тьму, заливавшую глаза и тогда перед ним возникал образ. Невозможно было разглядеть подробностей, черты его смазывались, множились, сливались с темнотой, таяли, стоило хоть на миг заострить на нем внимание. Образ шептал слова утешения, повторял раз за разом. Сами слова стирались из памяти вместе с чертами, но голос был таким бархатным, а интонации ласковыми, нежными, исполненными глубочайшей привязанности, что одним этим он дарил покой и смягчал боль. Боль жила во тьме, она пряталась, скрывалась от взгляда. Лишь краем глаза можно было разглядеть алые точки ее глаз и когти, похожие на лезвия скальпелей. Она нападала исподтишка, вгрызалась в плоть, рвала острыми треугольниками зубов. И исчезала также внезапно как появлялась. Во сне он не мог вспомнить как попал в пустоту. Не знал сколько времени провел в ее лоне, и не пытался считать. Чтобы иметь представление о времени необходимо иметь точку отсчёта. У него таковой не было. Не было ничего. Тела, имени, воспоминаний, точки отсчёта, понимания происходящего. Он не размышлял об этом, лишь парил в пустоте и темноте, надеясь, что боль не вцепится в него с новой силой и с нетерпением ждал явления образа, скучая по его нежному, бессловесному шепоту. Так прошла неделя, потом вторая, потом месяц. Эдвард не знал сколько времени ему придется провести взаперти, но подозревал, что едва ли после выписки его отпустят домой. Опасения подтвердились довольно скоро. В один из дней, после очередного осмотра, ему сказали, что его переводят в Аркхем. На вопрос, что это за место, врач замялся, не нашелся с ответом. Позже, вечером того же дня, Эдвард услышал, как одна из медсестер сказала, что ему там самое место. И понял, что Аркхем — это тюрьма. Раз для окружающих он преступник, то это единственное место где ему следует находится. Никто не потрудился объяснить в чем его обвиняют. На следующее утро приехал черный фургон, полицейские отконвоировали Эдварда во двор, где передали с рук на руки мрачным людям в синей форме. Те посадили его в машину, вроде тех в которых возят преступников, но на ее боку была надпись: «Клиника для душевнобольных преступников Аркхем». И вот теперь, сидя в машине, со скованными наручниками руками, Эдвард всеми силами пытался убедить себя, что ему ничего не угрожает. Он ни в чем не виноват, даже копы ничего ему не предъявили. Наверняка его везут на обследование. Подтвердят диагноз «частичная амнезия и гаптофобия на фоне посттравматического стресса», поставленный в больнице, и вернут обратно или даже отпустят. Внезапно, даже успевшая опостылеть ему за месяц, палата, стала казаться не таким уж плохим местом. К сожалению, обмануть себя не получалось. На документах, мельтешащих у него перед глазами, стояла кричаще-алая печать «Перевод». А полицейский, передававший его как посылку из рук в руки охраннику, вздохнул с облегчением. — Теперь, он ваша проблема. Эдвард не только слышал это, но и заметил недовольную гримасу, на лице одного из мужчин в синей форме. Почему-то, казалось, что он среди них самый главный. Возможно потому что он выглядел старше, ему было слегка за сорок, а может быть из-за того, что он был единственным, кто вообще не смотрел на пациента. Полицейские пялились на него непрестанно, молодые парни в синем, то и дело, бросали в его сторону короткие, злые взгляды. А тот мужчина не смотрел на него в принципе. Он изучал территорию, лица полицейских-конвоиров, припаркованные на стоянке автомобили. Сканировал обстановку и, вполне возможно, запоминал все это. Эдвард тоже запомнил его лицо и фамилию, вышитую на нагрудном кармане формы. Капитан Лоуренс Уоррен. Чтобы хоть немного успокоиться и отвлечься, Эдвард закрыл глаза и попытался прислушаться к ходу машины. Попробовал оценить по звуку примерную скорость движения. Занятие пустое и бесполезное, но все лучше, чем сходить с ума от страха и беспокойства. Довольно быстро он понял, что машина не сбавляет скорость и не останавливается. Словно на ее пути нет ни единого перекрестка, ни одного светофора или пешеходного перехода. Фургон для перевозки пациентов психиатрической больницы, летел как стрела, будто для него специально освободили дорогу. Неужели люди в этом городе настолько боятся его? Или всё-таки, дело в том, что полиция так и не отказалась от версии о возможном повторном нападении? Спокойствия эти мысли ему не прибавили. Прошло достаточно много времени прежде чем фургон свернул с асфальтированной дороги на чуть более разбитую, засыпанную гравием. Эдвард слышал, как хрустят мелкие камешки под колесами автомобиля и решил, что они уже близко к точке назначения. И действительно, вскоре фургон заметно сбросил скорость, а потом и вовсе остановился. Сквозь бронированные стенки практически не доносилось никаких звуков, но глухой, низкий гул, прокатившийся по земле и заставивший завибрировать металл автозака, добрался до находившихся внутри людей. Эдвард бросил взгляд на охранников. Те выглядели спокойными, и он решил, что его предложения верны. Они приехали. Или практически приехали. Фургон снова тронулся. Теперь уже неторопливо, лениво покатил по гравию, потом затормозил, сдал назад. Снаружи что-то протяжно заскрипело, гулко лязгнуло. Охранники зашевелились. — Давай без глупостей, Риддлер, — сказал Уоррен. — Если не хочешь получить дротик с транквилизатором в задницу и прикладом по зубам, то будь умничкой и не дергайся. Эдвард не нашел в себе сил ответить. Просто кивнул и опустил голову, глядя себе под ноги. Двери фургона распахнулись. Охранники подскочили с места, двое вздернули Эдварда на ноги и не столько вывели, сколько выволокли из машины в довольно широкий, пустой коридор. Уоррен вышел последним, отрезая пациенту пути к отступлению. На секунду Эдвард обернулся через плечо, чтобы взглянуть на дорогу, по которой его привели, в надежде увидеть хоть краешек неба. Увы, это ему не удалось. Фургон был припаркован впритык к высоким, двустворчатым воротам. Машина плотно загораживала собой проем, так чтобы между бортами и стеной, крышей и потолком расстояние было минимальным. Один из охранников толкнул Эдварда в плечо. — Иди вперёд, не задерживайся! И он пошел по коридору, с трех сторон окружённый вооруженными людьми в синей форме. Их шаги отдавались негромким эхом. Казалось в этом помещении с болотно-зеленого цвета стенами и серым, бетонным полом вообще не может родиться звук громче шелеста или шёпота. Воздух, сухой и неподвижный, пах железом, пылью и перегретым маслом. Лампочки под потолком едва заметно мерцали, заставляя желтоватый свет танцевать в высоте и вызывая резь в глазах. Коридор оказался коротким, закончился чуть менее высокими, но такими же тяжёлыми массивными дверями. Они были открыты нараспашку и в дверном проеме стояли ещё три охранника в синей форме и пожилой мужчина в белом халате. — Добрый день, мистер Нигма, — врач вежливо, но довольно сухо кивнул Эдварду. — Добро пожаловать в лечебницу Аркхем. Меня зовут Роберт Фишер, я заместитель главврача. Сейчас вас сопроводят в комнату для досмотра, после чего отведут в душ, выдадут вам больничную одежду. Если у вас есть какие-то личные вещи, сдайте их охране добровольно. Мужчина выжидающе уставился на Эдварда, словно ожидая, что тот достанет из кармана больничной пижамы ядерную боеголовку. Охранники, по крайней мере Эдварду так показалось, слегка напряглись. Молчание затягивалось. — У меня нет личных вещей, — наконец, произнес Эдвард. — Надеюсь, что это так, — холодно ответил врач. — В любом случае, если вы решили пронести в лечебницу любые запрещённые предметы, то имейте в виду, за нарушение правил, вас накажут. Мрачный тон этого человека, надменное выражение его лица, презрительно изогнутые губы, все говорило о том, что он ни на секунду не поверил Эдварду. Охранники, чьи лица, казалось, вовсе не имеют другого выражения кроме мрачной отрешённости, тоже не тянули на звание добродушных ребят. В окружении всех этих людей, ему стало жутко. В памяти на секунду вспыхнула неясная, сюрреалистичная картина. Темное помещение, яркий, бьющий по глазам свет. Черные фигуры с оружием, нависающие над ним. В ушах зазвенел грубый, гортанный смех. Он покачнулся, налетел на одного из охранников и едва не упал. Охранник грубо толкнул его в бок, заставляя выпрямиться. Доктор Фишер, смерил его взглядом. — Обойдёмся без притворных обмороков, — ледяным тоном произнес он. — Следуйте за мной. В голове шумело, перед глазами расплывались темные пятна. Его замутило. Но окружающих людей это ни капли не волновало. Они бесстрастно, а в какую-то секунду Эдварду показалось, что с каким-то садистским удовольствием проволокли его по коридору в коморку размерами девять на девять футов. В комнате не было ни единого окна, ни мебели, ничего, кроме пустого мусорного ведра. Следом за Эдвардом в помещение вошли двое охранников. Дверь, тяжелая, металлическая, громко лязгнула, закрываясь. — Держи руки перед собой, — произнес один из охранников, снимая с пояса дубинку. — Попытаешься дурить, получишь вот это. Раздался громкий треск. На конце дубинки изгибаясь заплясала голубая молния. Эдвард в испуге отшатнулся от охранника, налетел спиной на стену. — Руки перед собой! Второй охранник шагнул к нему, схватил за запястье, дёрнул вперёд. Эдвард вскрикнул от страха и боли. Охранник не обратил внимания на его крик, расстегнул наручники и, ловким, отработанным движением, повесил себе на пояс. — Лицом к стене, — скомандовал он, отталкивая Эдварда. Тот торопливо выполнил приказ, повернулся спиной к охранникам, лицом к грязной, серой стене. Грубость, резкие голоса, окрики, шокировали его, ничуть не прибавляли ясности в голове. Его начало трясти от напряжения и страха. Хотелось заплакать, глаза зачесались, но он боялся поднять руку, чтобы потереть их. — Чего встал? Раздевайся! Новый грубый окрик заставил его вздрогнуть всем телом. Раздеваться? В каком смысле? Что это значит? Не могут же они требовать, чтобы он обнажался при незнакомых людях. Они же знают, что с ним делали! Они должны знать. Разве их не предупредили? — Тебе что, особое приглашение надо? — взревел второй охранник. Треск электрошокера едва не заглушил его слова. Эдвард вскрикнул от страха, дернулся обернуться. Дубинка пронеслась в дюйме от его лица. — Мордой к стене, сука! — заорал охранник ему на ухо. — Раздевайся сам, пока я добрый! Слезы брызнули из глаз Эдварда, он вжал голову в плечи. Непослушными, трясущимися пальцами принялся стягивать больничную пижаму. Его колотило, ноги стали ватными, подгибались, будто были не в состоянии удерживать тело в вертикальном положении. Сердце билось как ненормальное, горло сдавила когтистая, ледяная рука страха. Ему казалось, что он того гляди потеряет сознание. Это напоминало кошмарный сон. Ему уже снилось что-то подобное, но он не помнил, когда. Черные фигуры, он испуганный, обнаженный, дрожащий смотрел на них снизу-вверх и понимал, что никто не защитит его, не спасет от чудовищ. Одежды у него было немного. Пижамная рубашка и штаны, на ногах вместо нормальной обуви тонкие тапочки без задников. Он стянул рубашку. Охранник пнул мусорное ведро в его сторону. Оно с грохотом проскрежетало по полу. От этого звука у Эдварда заныли зубы. — Бросай тряпки в ведро! Не то чтобы Эдварду было жалко пижаму. Она явно была не новой, потрёпанной, от нее несло лекарствами и больницей. Но это была его единственная одежда. Он комкал рубашку, никак не находя в себе храбрости швырнуть ее в ведро. — Быстрее! Один из охранников, тот что снимал с него наручники, вырвал у него из рук рубашку и швырнул ее в бак. — Кончай ломать комедию, ублюдок, — прорычал он Эдварду в лицо. — Думаешь хоть кто-то здесь поверит твоим слезам? Не надейся нас разжалобить! Эдвард уже понял, что жалости к себе он не дождется. А если будет медлить, то его просто начнут бить. И никто не придет на помощь как бы отчаянно он не кричал и не молил о пощаде. Для этих людей он чудовище, маньяк, сумасшедший и очень опасный. Они не желали видеть в нем никого другого. Клацая зубами от страха, всхлипывая, практически ничего не видя от слез, он принялся раздеваться. Едва не упал, запутавшись в штанине. Ноги совсем перестали слушаться, то и дело норовили подломиться. Швырнул штаны и тапки в мусорное ведро, встал, зябко поеживаясь, обхватил себя руками за плечи. Шершавый бетонный пол казался ледяным, холод проникал в тело через мгновенно окоченевшие ступни. — Руки за голову! — прорычал один из охранников. Эдвард подчинился. Завел руки за голову, сцепил пальцы в замок. Стоять ровно уже не получалось. Он наклонился вперёд, упёрся лбом в грязную стену. Лишь бы не упасть. Его била крупная дрожь. — Присел и покашлял! Он не поверил своим ушам. Это ведь не к нему относится, правда? Что за унизительная причуда? Эдвард не пошевелился. Это не могло относиться к нему. Он ослышался. Наверняка. — Оглох, что ли, мразь? Заебал тянуть время! Рев охранника слился с треском электричества. Эдвард закричал, когда разряд тока обрушился на него. Все до единой мышцы свело судорогой боли. Тело конвульсивно задергалось. Зубы клацнули так, что он едва не откусил себе язык. Невыносимо завоняло дымом и горелым мясом. Перед его глазами пронеслось нечто, напоминающее картину адского пекла, нарисованную безумным художником. Дым, пламя, изломанное тело, залитое кровью и спермой, все в ожогах и синяках. А над ним черные фигуры демонов, скалящие клыки, похотливо и бесстыдно ласкающие самих себя в ожидании, когда повелитель позволит им наброситься на жертву. Дьявол тоже был здесь. Тощая фигура с шапкой соломенных волос и лицом, напоминающим маску из мешковины. Он стоял за спинами слуг, сжимая в руках косу и наслаждаясь отсветами пламени, играющими на окровавленном лезвии. Эдвард услышал вопль, отчаянный, полный боли. В последний миг осознал, что кричит он сам. Сознание оставило его. Он пришел в себя на полу той самой комнаты. Тело немилосердно болело, мышцы отказывались подчиняться, в ушах звенело. Казалось он слышит жуткий, звериный рев. Он застонал, попытался поднять голову, но не смог. Рев в ушах нарастал, набирал силу. Вскоре Эдвард понял, что может разобрать слова. — Ублюдки! Что вы творите! — раскатами грома разносился по помещению грубый, рычащий голос капитана Уоррена. — Инструкция! Тупорылые мрази! Кто-то поднял его голову, без лишних слов приподнял веко, посветил в глаз фонариком. Голову пронзила вспышкой боли. Эдвард дернулся, застонал. — Живой, — произнес голос Фишера. — Приведите его в сознание и отправьте на санобработку. — Я, конечно не врач, но может быть можно обойтись и без этого? — с сомнением в голосе произнес Уоррен. — Он только что из больницы, едва ли успел сильно запачкаться пока ехал в грузовике. — Он валяется на полу, — презрительным тоном потянул заместитель главврача. — Отряхнем, — хохотнул капитан. — Пусть полежит пару минут и отправим его в камеру. Он и так на ногах еле стоял, когда его сюда вели. Несколько мгновений прошли в тишине. Эдвард решил было, что его оставили в покое, но он не слышал удалившихся шагов и не рискнул открыть глаза. Какая-то часть его панически вопила о том, что санитарную обработку он может не пережить. — Черт с ним, — произнес голос доктора Фишера. — Пусть валяется. Придет в себя, выдадите ему форму и отведите в блок С. Эдвард слышал, как скрипнули по грубому полу кожаные подошвы дорогих ботинок врача. Услышал, как шаги удаляются. Где-то щёлкнул выключатель, и он остался один в полумраке и тишине, наполненном запахом пыли и ощущением пережитого страха. Лёжа с закрытыми глазами, пытался разобраться в том искаженном, уродливом видении, которое возникло в его сознании. Чудовища, запах дыма и палёной плоти, хохот, крики, кровь. Это ведь была его кровь. Он был уверен в этом. Его насиловали, пытали, рвали на куски. Но кто это был? Монстры. Нет, монстров не существует. Это были люди. Ужасные, жестокие, но вполне реальные. Он понятия не имел за что они так поступили с ним. И не представлял, как ему удалось от них спастись. Его жизнь была ужасна. Он был преступником, нарушал закон. Может быть он тоже убивал и мучил людей? Неужели случившееся с ним это наказание за то, что он творил? Его глаза наполнились слезами. Он заплакал, беззвучно и горько. Неужели он действительно такое чудовище? Ему не хотелось в это верить. Он не чувствовал себя жестоким, злым, ненавидящим весь мир монстром. Ему было больно, одиноко и очень страшно. Разве чудовища могут бояться или чувствовать себя несчастными и одинокими? Слезы теплые, соленые, текли по щекам, не думая иссякать. Он даже не пытался успокоиться, перестать думать о боли, представлять ужасы, которые ему пришлось сотворить, пережить и которые ждали его в ближайшем будущем. Его снова будут мучить, пытать, презирать, ненавидеть за то чего он не совершал. За то, что его память стёрла, уничтожила. Ни один человек не протянет ему руку помощи. Он заперт в аду, абсолютно один. И весь мир настроен против него. *** В гостиной царил полумрак. Поленья в камине успели превратиться в угли, неярко сияющие оттенками алого. Джонатан Крейн сидел в кресле возле камина, пил виски, курил, глядя прямо перед собой и абсолютно ничего не замечая вокруг. Он не помнил откуда взялась последняя пачка сигарет, как и бутылка виски и свежая газета. В какой-то момент он выходил из дома, бесцельно шатался по мокрым, ночным улицам пока не окоченел от холода. Но, вроде бы, это было пару дней назад. Хотя, он не стал бы полагаться на свою память. В последнее время она все чаще его подводила. Дни и ночи сливались в янтарное, пропахшее дымом и спиртом марево. Все чаще в голову лезли мысли о шприце с лекарством от мучительных воспоминаний. Один укол и все закончится. Не будет больше томительной, жгучей боли в груди, мучительных воспоминаний, которые приходили всякий раз, стоило ему вынырнуть из алкогольного беспамятства. Сны стали слишком мучительными. В них то и дело возникало бледное, заплаканное лицо. Слышались сладостные стоны и пронзительные крики боли, звучали слова, которых он не мог разобрать. Иногда сны менялись, превращаясь в бесконечную гонку. Он видел хрупкую фигуру, окутанную изумрудно-зеленым сиянием, удаляющуюся прочь по прямой как лезвие ножа дороге. Джонатан кричал что было сил, звал, умолял, но все было тщетно. Фигура ни на секунду не замедляла шага, не оборачивалась. Он бросался за ней, бежал так быстро как мог, но не приближался даже на шаг. Рвался вперёд, падал, захлебываясь криком. После этих снов он просыпался в слезах, измученный, усталый, разбитый. Проще было перестать спать. Довести себя до предела, до головной боли, до помрачения рассудка, падать в беспамятство, в темноту, только бы не видеть полных боли глаз, не читать по губам «Джонатан… Пожалуйста…» Никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не мог назвать Джонатана Крейна трусом. Убийцей — конечно. Психопатом — бесспорно. Садистом, чудовищем, злодеем, монстром — да, да, тысячи раз, да! Но не трусом. Он ничего не боялся. Он, Пугало, повелевал страхами, управлял ими, упивался чужими кошмарами, лелеял их, взращивал, сеял щедрой рукой. Как вышло, что они обернулись против него? Почему он допустил это? Искать виновного было бессмысленно. Он смотрел на Джонатана из любой отражающей поверхности. Неизвестно откуда взялась бутылка, но его это ничуть не беспокоило. Даже если там не виски, а яд, беспокоиться уже поздно. Джонатан сделал глоток из полупустой тары. Горькое пламя обожгло горло. Крепкое дерьмо! С первой полосы газеты скалился мэр Готэма. Заголовок, набранный огромным шрифтом, гласил: «Новые Меры Старого Мэра! Попытка реанимировать труп или новая реформа полиции?» Джонатан даже не потрудился ознакомиться с содержимым статьи, окинул взглядом заголовок и швырнул газету в камин. Бумага вспыхнула от жара углей. Языки пламени высоко взметнулись, окатив Джонатана волной тепла и света. Через миг от нее остался только пепел. Эдвард исчез с первых полос около двух недель назад. Сначала невозможно было пройти мимо газетного киоска, чтобы не наткнуться на его лицо. «Риддлер пойман!», «Полиция выясняет подробности нападения на складе!», «Новый маньяк, охотящийся за плохими ребятами или криминальные разборки между старыми психами?», «Риддлер потерял память? Шокирующие подробности! Эксклюзивные фотографии! Интервью с капитаном Гордоном!» и ещё тонны и тонны бессмысленной белиберды. Сначала Джонатан как одержимый скупал все газеты подряд. Каждый новый снимок, каждая заметка были засмотрены им до дыр. Газеты плодили чушь. Безбожно перевирали факты из биографии Эдварда, путали даты и места преступлений, выдавали за чистую монету интервью с какими-то фриками, называвшими себя «старыми знакомыми» или «бывшими коллегами» Риддлера. Нашли даже какую-то девицу, заявившую, что у нее был роман с Эдди Нэштоном и она растит его ребенка. Мусолили сплетни и слухи, чем доводили Джонатана до исступления. Он прекратил коллекционировать этот мусор. Единственным плюсом всей этой шумихи было то, что журналисты накопали где-то целую коллекцию детских и юношеских фотографий «будущего безумного маньяка» и Джонатан мог убедиться, что с самого детства Эдвард был очаровательным и невинным как ангелочек. Глядя на чёрно-белые фото, напечатанные на тонкой бумаге, он испытывал такое сильное, болезненное жжение в груди, что едва мог дышать. Возможно, именно эти снимки спровоцировали сны. Он сжёг газеты, но это не помогло. Телевизионщики не отставали от писак из жёлтой прессы, осаждали больницу днём и ночью. Каждое ток-шоу разродились по меньшей мере одной серией о «Новой Загадке Риддлера». Большинство телевизионных экспертов ни на секунду не сомневались в том, что потеря памяти всего лишь хитроумный трюк и строили теории о целях, которых он стремился достичь. Зато, среди этого мусора и лживых психологических портретов, созданных профанами, попадались кадры, снятые камерами видеонаблюдения и полицейские отчёты. Эдвард был очарователен в своей беспечности, надменен, агрессивен, красовался, насмехался над всем и вся. Всякий раз, глядя на него, Джонатан не мог сдержать улыбку. А потом напивался до беспамятства. Вина преследовала его днем и ночью, разъедала мысли, поселилась в груди, пустила корни, насадила на острые, стеклянные шипы сердце. Грызла его изнутри, заставляла ненавидеть себя за то, что допустил все это, Селину Кайл за то, что не дала порвать Пингвина на куски, снова себя за то, что не защитил единственного дорогого человека. Он проклинал Пингвина, за трусость и жестокость, проклинал Эдварда за самонадеянность и любовь к самопожертвованию, снова Селину за неосторожность, приведшую к пожару и опять себя за все сразу. И пил, пил, один на один с болью и ненавистью. Вдруг, Эдвард пропал из газет. О нем будто все забыли в один миг. Статьи с первых полос переместились в раздел криминальной хроники, а потом и вовсе исчезли. Последняя заметка едва ли содержала десяток строчек. «Эдвард Нигма, более известный как Риддлер, в ближайшее время будет переведен в лечебницу для психически больных преступников «Аркхем». Точная дата перевода не разглашается в целях обеспечения безопасности». О чьей именно безопасности шла речь, в статье не уточнялось. Но так или иначе, последняя статья появилась больше недели назад. Наверняка Эдварда уже перевезли в Аркхем. Там за толстыми стенами лечебницы, в окружении медицинского персонала, под присмотром, он будет в безопасности. Ему помогут. Несмотря на то, что сам Джонатан терпеть не мог врачей Аркхема, он не мог не признать того, что среди них есть неплохие специалисты. А ему уже ничего не поможет. Он безнадёжен, разбит, уничтожен, превращен в развалину. В нем не осталось ничего кроме горечи и боли. Тихий стук каблуков донёсся до него из темноты коридора. Он даже головы не повернул, продолжая сверлить взглядом угли, догорающие в камине. Пустая оболочка, без души, без смысла, отравленная горечью, разорванная, раздавленная. — Как долго ты собираешься себя жалеть? Селина Кайл, собственной трижды проклятой персоной, вошла в круг света. Она выглядела непривычно, женственно, не сексуально, скорее миловидно. Темные волосы убраны с лица широким ободком, глаза и губы чуть подкрашены, на щеках нежный, персиковый румянец. На ней было синее, прямое платье по колено, скромное, но не дешевое дерьмо из масс-маркета и бежевый кардиган с крупными пуговицами. На ногах изящные лодочки на низком каблуке, в руках сумочка. — Я не звал тебя в гости, — Джонатан смерил ее взглядом, махнул рукой. — Уходи. Селина тяжело вздохнула, сложила руки на груди. — Я наблюдаю эту картину целый месяц, Крейн, — произнесла она. — Может пора уже прекратить? Он повернул голову, смерил ее тяжёлым, злым взглядом. Сука надменная, зря он всё-таки вытащил ее из пожара. Надо было бросить ее, а лучше толкнуть в огонь. — Какое тебе до меня дело? — осведомился он. — Или ты получаешь удовольствие, глядя на то как низко я пал? — Конечно, — Селина презрительно фыркнула, поморщилась. — Умираю от восторга всякий раз, приходя сюда. Ведь так приятно наблюдать за тем как человек, ради которого мой лучший друг пожертвовал собой, превращается в проспиртованный кусок дерьма. Ее глаза сверкали в тусклом свете углей ничуть не меньшей злобой, чем глаза самого Джонатана. Голос звучал яростно и слегка надрывно. Ее тон задел его, как и упоминание о том, что Эдвард натворил тогда на складе. Она винила в произошедшем Крейна, ненавидела его за случившееся, презирала за слабость. Но едва ли ее презрение было так же велико как его собственное. — Можешь не приходить, — скупо бросил он. — Тебе здесь не рады. — Я пришла в последний раз. Поверь, мне ничуть не нравится здесь находится. Но я решила, что ты захочешь знать — Эдди увезли в Аркхем сегодня днём. Я виделась с ним, у него амнезия, он забыл последние восемь лет своей жизни. Абсолютно ничего не помнит. Джонатан ощутил, как похолодело у него внутри. Словно пламя, распаленное крепким алкоголем в секунду, превратилось в лёд. Восемь лет?! Неужели все настолько плохо? Он надеялся, что препарат сотрёт недели, может быть месяцы, но никак не восемь лет. Получается, в Аркхем отправили ни в чем не повинного парня, почти мальчишку. Он вспомнил о том, что сам подумывал использовать препарат и вздрогнул. Потерять восемь лет, забыть собственную личность. — Селина, — его голос сорвался. — Пожалуйста, скажи, что ты шутишь. Она вперила в него полный ненависти взгляд. Оскалилась, став похожей на дикую кошку. — Похоже, что я шучу? Джонатан не отреагировал на ее выпад. Он все ещё пытался осознать, поверить в истинность, реальность случившегося. Своими руками он разрушил личность человека которого любил. Уничтожил, разорвал на куски его сознание. Даже при том, что его побуждения были наилучшими, при том, что он хотел защитить Эдварда от боли и безумия, то что он сделал было за гранью добра и зла. — Что же я наделал? — прошептал он. — Это не важно. Лучше скажи, возможно ли вернуть все как было? Джонатан поднял голову, чтобы посмотреть на Селину. Его покрасневшие, воспаленные глаза медленно наполнялись слезами. Женщина, которая всего минуту назад прожигала его полным ненависти взглядом, тихо охнула и сникла. — Неужели нет ни единого шанса? — еле слышно спросила она, подходя ближе и присаживаясь на подлокотник кресла. — Я не знаю. Признание собственного бессилия, демонстрация неуверенности, далась ему нелегко. В груди саднило, по позвоночнику пробежала холодная волна. Он ощущал лёгкую дурноту, никак не связанную с выпитым алкоголем. Секундное проявление слабости, длившееся по его ощущениям, целую вечность, тронуло женщину. Она вздохнула, тяжело и горестно, но сдержала рвущиеся наружу слезы. — Мы обязательно что-нибудь придумаем, — произнесла Селина, нежно беря его за руку. — Главное не отчаиваться. Джонатан посмотрел на нее и заставил себя кивнуть. Глаза женщины сияли, и несмотря на тень печали, не успевшую ещё оставить ее лицо, она казалась очаровательной, всепрощающей, милостивой богиней. Ей хотелось верить, и он решил поддаться этому чувству.